Ната Анти Найди меня

10.Никита

Ступив за порог, я окунулся в призрачные объятия прошлого, словно вернулся на десять лет назад — к той девочке, образ которой преследовал меня ночами. Каждое торжество в этих стенах отзывалось во мне тревогой, необъяснимой душевной болью, будто кто‑то сжимал сердце ледяной рукой. Я гнал от себя мысль о её поисках, о попытках разгадать тайну её исчезновения. Сейчас, когда вокруг царило веселье, моя единственная задача — подарить миру искреннюю улыбку и приветствовать каждого, кто встретится на пути

Проследовав за отцом в просторный зал, я был захлестнут вихрем громкой музыки и ослепительных огней. Все гости были в масках, превращаясь в загадочные силуэты, скрывающие свои истинные лица. В этой суматохе невозможно было понять, кто есть кто. Но нельзя не отдать должное хозяину дома — в этой атмосфере таилась особая, притягательная изюминка: смесь роскоши и тайны, где каждый жест, каждый взгляд казались частью какого‑то негласного ритуала.

Поближе к центру зала я подошёл к барной стойке, ощущая нарастающее желание остаться наедине с собой. Попросив у бармена стакан воды, сделал глоток, пытаясь успокоить взволнованные мысли. Холодная жидкость слегка отрезвила, но не смогла заглушить внутреннего беспокойства. Оглядевшись, мой взгляд остановился на девушке в пудровом платье.

Её волосы были собраны в элегантный пучок, а тонкая прядь, непокорно выбившись, касалась щеки, скрывая черты лица. Я видел её лишь вполоборота, но изящество её фигуры, тонкой, словно у лебедя, не ускользнуло от моего внимания. Казалось, она была ровесницей моей юности или даже моложе — хрупкая и невесомая, будто сотканная из лунного света.

Посмотрев ещё немного, я начал наблюдать за ней. В ней было что‑то притягательное, загадочное — не просто красота, а какая‑то внутренняя тайна. Плечи обнажены, кожа светится в полумраке, словно подсвеченная изнутри. Вдруг она двинулась в мою сторону. И вот я разглядел её лицо: глаза — зелёные, как изумруды, глубокие и бездонные; губы тонкие, без следа помады. Макияжа почти не было — лишь лёгкая тень под глазами, подчёркивающая их выразительность. Я отвык видеть девушек с таким естественным обликом. Обычно те, с кем я возился, мазались косметикой без меры — и это их только старило.

Вырез на платье был глубоким, открывая край кружевного бюстгальтера. Ещё чуть‑чуть — и она подойдёт. Но вместо этого она свернула к стене и попросила официанта бокал колы. Несовершеннолетняя. Забавно.

Если бы она повернулась и поймала мой взгляд… Я замер, разглядывая линию её шеи — изящную, хрупкую. В голове вспыхнули образы: я представил, как сжимаю её нежно, но крепко, покрывая поцелуями. Раньше я всегда воображал девушек подо мной: они извиваются, кричат, прося большего. Но у меня твёрдые правила. Я не целуюсь во время секса. Поцелуи для меня интимнее, чем акт. Секс можно подарить любой, а поцелуй — нет.

Из моих грёз меня вырвал отец — он громко выкрикнул моё имя, перекрывая музыку. Бросив последний взгляд на девушку, я направился к нему, чувствуя, как внутри что‑то дрогнуло.

Он стоял в окружении милой пары: мужчина, как я понял, хозяин дома, и друг моего отца. Рядом с ним — его супруга. На ней было платье удивительной красоты, смелое и откровенное, но взгляд её… Он был полон такой доброты и нежности, что напомнил мне маму.

Я редко вспоминал маму, страшась потерять себя в этой тоске. Как же её не хватает! Если бы она была жива, мне бы не пришлось здесь изображать из себя примерного сына, улыбаться тем, кого презираю, и кивать в такт разговорам, от которых тошнит. Мама не любила таких светских раутов. Ей милее был тихий вечер с книгой или фильм на диване. Эта любовь к книгам — всё от неё. «Мама, если ты слышишь меня… спасибо тебе», — произнёс я мысленно, подняв глаза к потолку, украшенному лепниной.

Отец и его друг увлечённо беседовали о чём‑то, размахивая бокалами. Я изо всех сил старался не вникать в их слова, желая лишь одного — поскорее убраться отсюда, вдохнуть свежего воздуха, сбросить этот смокинг, как змеиную кожу. Телефон в кармане завибрировал. Я отступил от отца, вышел в холл, чтобы ответить. Звонил Стас.

— Друг, что стряслось? — раздался взволнованный голос Стаса в трубке.

— Ничего особенного, — ответил я, пытаясь скрыть надвигающуюся тревогу. В груди всё ещё билась картина: девушка в пудровом платье, её зелёные глаза, словно два изумруда в полумраке зала. — Просто тут всех самых прекрасных девушек уже разобрали, а тебя ещё нет. Ты уже познакомился со своей невестой?

— Ещё нет. Скоро буду. Придержи мне десерт, пожалуйста, — бросил я на автомате, хотя мысль о десерте вызывала лишь усмешку.

Отключив телефон, я направился в уборную, чтобы привести себя в порядок. Прохладная вода, коснувшись моего лица, мгновенно вернула ясность мыслям, словно омывая накопившуюся усталость и сбивчивые образы. Капли стекали по щекам, падая в раковину с тихим звоном. Ещё немного, и всё закончится.

Интересно, какой окажется моя невестушка? Скорее всего, избалованная и эгоистичная. Как и все девушки подобного положения. Сколько их было, тех, кто умолял сохранить их тайну, боясь запятнать свой статус или имя отца. Мне это никогда не нравилось — эта вечная игра в приличия, где за улыбкой скрывается расчёт. А значит, и она, скорее всего, не придётся мне по душе. Сама идея этого брака, заключённого ради слияния компаний, вызывала во мне лишь отторжение.

Глубоко вздохнув, я вытер лицо полотенцем и посмотрел в зеркало. Тёмные круги под глазами, напряжённая линия губ — я выглядел так, будто готовился не к светскому рауту, а к битве. «Держись, — мысленно приказал я себе. — Всего несколько часов. Потом — свобода».

Вернувшись в зал, я побрёл к отцу. Он, как и прежде, стоял вместе с другом — оба размахивали бокалами, смеялись, не замечая, как вокруг них кружатся маски, превращая вечер в какой‑то сюрреалистичный спектакль.

К нам подошла девушка. Я опустил взгляд, не в силах взглянуть на неё сразу, и уставился на её белые туфли. От вида этих туфель меня чуть не стошнило: розовые, с цветочками, будто купленные для пятилетней девочки. «Ей что, пять лет?» — мелькнуло в голове с едкой насмешкой.

— Добрый вечер,— сказала она, оказавшись рядом с родителями.

— Здравствуйте, Ника,— отозвался отец.

Её голос, изначально ласковый и умиротворяющий, словно шёпот ветра в тихом лесу, внезапно пронзили трепетные нотки тревоги. Я не смел поднять взгляд, предпочитая оставаться в тени, полагая, что передо мной лишь очередная избалованная дочка, привыкшая получать всё по щелчку пальцев. В голове мелькнула привычная мысль: «Ещё одна кукла в дорогом платье, играющая роль идеальной невесты».

Но слова отца, сказанные с едва уловимой мольбой, заставили мои глаза подняться. Он редко говорил так — без властных интонаций, без привычного командного тона. Это заставило меня насторожиться.

И вот я увидел её — ту самую, окутанную тайной девушку, чьи глаза, казалось, хранили далёкие звёзды.

Время будто замерло. Пудровое платье мягко очерчивало силуэт, подчёркивая хрупкость и одновременно какую‑то внутреннюю силу. Прядь волос, выбившаяся из причёски, всё так же касалась щеки — теперь я мог разглядеть её отчётливо. Зелёные глаза смотрели прямо на меня: не вызывающе, не заискивающе, а с тихим вызовом, будто она тоже пыталась разгадать, что скрывается за моей маской безразличия.

Я невольно задержал дыхание. Всё, что я успел нафантазировать о ней — избалованность, эгоизм, расчётливость, — рассыпалось в прах. Перед мной стояла не кукла, не пешка в игре отцов, а живой человек. И в этом взгляде читалось то, чего я не ожидал увидеть: сопротивление. Она тоже не хотела этого брака.

Лёгкий румянец проступил на её щеках, когда наши взгляды встретились. Она чуть заметно сжала пальцами край платья — единственный признак того, что она нервничает. Но подбородок остался приподнятым, осанка — прямой.

Она слегка кивнула, и в уголках её губ мелькнула тень улыбки — не фальшивой, светской, а какой‑то настоящей, почти робкой. И от этого простого жеста внутри меня что‑то дрогнуло.

«Что, если я ошибался насчёт неё?» — пронеслось в голове. Впервые за долгое время я почувствовал не раздражение, а искреннее любопытство. Кто же ты на самом деле, Ника?

— Ника, знакомься: это Александр Петрович, мой лучший друг и, как бы это сказать, соратник по бизнесу, — представил ее отец.. — А это его сын, Никита.

— Приятно познакомиться, — с натянутой улыбкой произнесла она. — Надеюсь, вам у нас понравится.

— Никита, — голос отца нарушил эту странную тишину между нами, — позволь представить тебе Нику. Твою будущую невесту.

— Простите, что? — одновременно вырвалось у нас с Никой.

И тут меня осенило: вот она — моя невеста. Теперь я видел её лицо и тело в мельчайших деталях — каждую линию профиля, лёгкий изгиб бровей, трепет ресниц, тень на скуле от мерцающих огней. Но осознание того, что именно из‑за неё я потерял школу, потерял друзей, зажгло во мне бурю. Злость и гнев захлестнули меня, словно ледяная волна, парализуя дыхание.

Мне захотелось исчезнуть, раствориться в толпе, лишь бы не видеть её. Она стояла передо мной, такая невинная, такая милая — с этой едва заметной улыбкой, с лёгким румянцем на щеках. Всё моё прежнее любопытство, тот проблеск интереса, что вспыхнул мгновение назад, погасли в одно мгновение.

Все мои прежние желания — стремление подчинить её себе, услышать её крики, зовущие моё имя, — испарились без следа. Осталось лишь одно: вырвать её из моей жизни, покончить с этим фарсом прямо сейчас, пока он не успел пустить корни.

Я протянул руку, скорчив подобие улыбки — натянутой, неестественной, выдающей внутреннюю борьбу.

— Очень приятно наконец‑то с тобой познакомиться, невестушка, — протянул руку с издевательской вежливостью,

Смотреть на всё это шоу было очень странно. Ника что‑то говорила своему старику — тихо, почти беззвучно, склонив голову, словно пытаясь донести до него мысль, которую нельзя выразить громко. Даже её мать вставила свои слова — коротко, резко, с той особой интонацией, что сразу выдавала: она не поддерживает дочь, а лишь выполняет ритуал.

Её вид красноречиво говорил о том, как чужд ей был этот момент. Душа её металась в немом отчаянии, будто птица, запертая в тесной клетке. По телу, словно от ледяного прикосновения, пробежали мурашки, а щёки вспыхнули ярким румянцем — то ли стыда, то ли обиды, то ли бессильной ярости. В её глазах, полных невысказанной боли, застыли слёзы, готовые вот‑вот сорваться и оросить лицо. Она сжала пальцами край платья — едва заметное движение, выдающее внутреннюю борьбу.

— Я не успел сообщить ему о своем решении не заключать договорной брак. Прости, Саша. Но, к сожалению, я не отдам свою дочь за твоего сына, — проговорил хозяин дома , обнимая дочь.

Даже так. Мне уже симпатичен мой не состоявшийся тесть. В нем есть что-то завораживающее, что-то, что вызывает глубокое уважение. Взгляд мой упал на нее, и я замер, утонув в ее глазах. Они были похожи на глаза той самой, моей таинственной, мною искомой. Но, увы, в них не было той неуловимой искры, что горела в ее очах.

Внезапно, словно разрывая тишину, из уст отца вырвался крик, наполненный отчаянием.

— Эдик, мы же всё решили! Мой сын уже перевёлся в её школу — да ещё и под конец учебного года! Ты понимаешь, как ты подставляешь и меня, и себя? Этот брак выгоден нам обоим!

— Я понимаю тебя и твою злость, — ответил отец Ники мягче, но в его голосе звучала непреклонная сталь. — Но я не могу так поступить со своей дочерью и женой. Мы всё решили. Мы найдём другой способ. Давай не будем портить вечер. Поговорим позже, у меня в кабинете.

— Говорить не о чём! Ты меня подставил! — выкрикнуло отец. — Мы договорились: ты ставишь свою дочь во главе компании, а я — своего сына. И они, посредством брака, смогли бы всё объединить!

Вот это кульбит судьбы! Как же я сожалею, что нет рядом ведёрка с хрустящим попкорном, чтобы сполна насладиться этим спектаклем. Страсти тут кипят такие, что любая мелодрама покажется детской сказкой. И как горько осознавать, что все отцовские надежды, этот хрупкий карточный домик, рассыпались в прах, едва успев возвестись.

Она мне не по душе, эта девушка — по крайней мере, так я себя убеждал. Но её отец — это нечто! Настоящий фейерверк эмоций: то взрывается гневом, то вдруг становится приторно-любезным, то замирает с отсутствующим взглядом, будто видит что‑то за пределами этой залы. Пламя, которое не потушить. И я почти уверен, что и его супруга, эта загадочная женщина, имеет к этому свою долю.

Впервые взглянув на неё, я уловил отголосок знакомого лица, будто бы мы уже встречались. Весь вечер я избегал её взгляда, стараясь не замечать — слишком уж настойчиво он цеплялся за меня, слишком много в нём было невысказанного. Но сейчас… сейчас я поймал её взгляд. Он был полон понимания, глубокой озабоченности, и в нём я увидел… снова увидел её.

Это лицо — я точно где‑то её видел. Не просто мимолётное сходство, а что‑то более глубокое: линия подбородка, изгиб бровей, тень в уголках глаз — всё это складывалось в образ, который упорно ускользал от воспоминаний.

— Ника, прости, я не хотел, чтобы ты узнала так, — отец положил руку ей на плечо. — Ты моя дочь и наследница. Рано или поздно тебе предстояло занять моё место. Я думал, если ваш брак с Никитой состоится, то смогу поставить его, а ты будешь заниматься тем, чем хотела. Но брака не будет. И поэтому придётся сделать так.

На этой прощальной ноте, с горечью в душе, я осознал, что моё время здесь истекло. Этот вечер, омрачённый отцом моей невесты, словно печатью, подтвердил неизбежность. И хоть вечер был безнадёжно испорчен, от этого не изменилось одно: мне предстоит провести целый год в одной школе с той, чьё присутствие теперь будет всегда рядом. Нужно найти выход, найти путь к примирению с этой реальностью — или хотя бы научиться с ней жить.

Она склонила голову в прощальном жесте и направилась к выходу, скользя между гостями, как тень. Её плечи были напряжены, спина — прямой, но в каждом шаге читалась усталость. Я же, повернувшись к отцу, произнёс:

— Отец, я пойду. Здесь мне больше нечего делать. Я к другу, как ты и обещал.

— Иди, — ответил он, не глядя на меня, поправляя манжету рубашки с привычным жестом превосходства. — А я сам разберусь со всем. Но завтра к обеду будь дома.

Кивнув в знак согласия, я поспешил за ней, пытаясь догнать. В зале всё ещё гремела музыка, кто‑то смеялся, бокалы звенели — но для меня этот мир сузился до силуэта в пудровом платье, исчезающего в арке коридора.