Nara May Розовое пламя

КОНТРАКТ

Я закрываю глаза. Усталость наваливается тяжёлой волной - тело требует отдыха, разум плывёт. И кажется проваливаюсь в сон.

Но нет - снова воспоминания.

Стас.

Первая встреча.

Конференция по недвижимости - отец взял меня учиться. Мне двадцать пять, я в чёрном платье, которое купила специально для этого вечера, чувствую себя неуверенно среди этих костюмов и дорогих часов, среди чужих людей, которые обсуждают чужие деньги.

Стою у стойки с шампанским, сжимаю бокал так, что пальцы белеют. Всё чужое. Я здесь только потому, что папа сказал: «Пора учиться, дочка. Мир не ждёт».

И тут он.

Подходит. Не нагло - неуверенно. Я вижу, как он мнётся, как переминается с ноги на ногу. Он не из этих людей, я чувствую это. И это почему-то успокаивает.

- Вы выглядите потерянной, - голос мягкий, робкий. - Можно составить компанию?

Поднимаю голову.

Голубые глаза. Светлые волосы, чуть растрёпанные. Улыбка - не наглая, не уверенная. Почти извиняющаяся. Красивый. Но не тот холодный, стерильный красавец, который смотрит на тебя свысока. Он смотрит так, будто боится, что я откажу.

- Я просто не знаю, что здесь делать, - признаюсь я. - Папа привёл меня учиться, а я ничего не понимаю.

Он улыбается - шире, теплее.

- Я тоже.

Мы говорим весь вечер. Садимся в углу, забываем про конференцию, про шампанское, про всё. Он говорит о музыке - его мама была пианисткой, умерла, когда ему было десять, и он до сих пор не может слушать Шопена без слёз. Я говорю о своих поездках, о том, как папа возил меня по миру, как я влюбилась в Лондон и в его дожди.

Он слушает так, будто я говорю важнейшие в мире вещи. Не перебивает. Не смотрит по сторонам. Смотрит только на меня.

Я ловлю себя на мысли, что не хочу, чтобы этот вечер заканчивался.

- Я никогда не встречал никого похожего на тебя, - говорит он в конце.

И я верю.

Два года до свадьбы.

Он осыпает меня цветами - каждую неделю, без повода. Находит в книжном магазине редкое издание, которое я упомянула в разговоре, и дарит на следующий день. Устраивает пикники на крыше дома, когда я говорю, что люблю смотреть на город с высоты.

Он замечает, когда мне грустно, - подходит, обнимает, не спрашивая, что случилось. Просто стоит рядом, пока я не успокоюсь.

Я думаю: нашла его. Настоящего. Того, кто будет любить меня так же, как папа любил маму.

Папа не был так уверен.

Мы сидим в его кабинете - том самом, где пахнет деревом и бергамотом, где я играла в шахматы и не понимала его уроков.

- Ева, - говорит он, и голос его серьёзен. - Подпишите брачный контракт.

Я смеюсь. Думаю, шутит.

Не шутит.

Он кладёт передо мной бумаги - плотные, официальные, с печатями. Я смотрю на них, потом на него.

- Папа, ты серьёзно?

- Вполне.

Я качаю головой. Мне неловко. Стас ждёт в другой комнате, он не знает, о чём мы говорим, но он догадывается. Мы обсуждали это - он сказал, что контракт - это нормально, что он не против, что он понимает отца.

Но я против. Мне кажется, что это недоверие. Что это оскорбление. Что я выбираю мужа, а не сделку.

- Папа, Стас не такой...

- Я знаю, что он говорит, дочка, - перебивает отец. - Но я хочу быть уверен. Я люблю тебя и не хочу, чтобы тебя использовали.

Он смотрит на меня - устало, просительно. Я вижу, как он устал за эти годы. Как состарился. Как боится оставить меня одну.

- Это формальность, - говорит он. - Просто бумага. Если всё будет хорошо - вы никогда о ней не вспомните.

- А если нет?

Папа молчит. Смотрит на меня, и я вижу: он знает, что я не готова услышать ответ.

Контракт жёсткий. Совместное владение бизнесом - только с согласия обоих. Запрет на единоличные решения. Измена - потеря доли. Смерть - всё переходит второму.

Подписываю. Чтобы успокоить отца.

Формальность.

Теперь понимаю: это спасло мне жизнь.

И обрекло на борьбу.

Первый год брака - сказка.

Он носит меня на руках, когда я устаю. Путешествия - Париж, Рим, Венеция. Подарки - серьги с сапфирами, шёлковые платки, духи, которые я когда-то нюхала в магазине и забыла. Он запомнил. Запомнил запах, который мне понравился тогда, через полгода.

Я счастлива. По-настоящему. Впервые после смерти мамы.

Автосалон процветает. Деньги рекой. Новая машина, новый дом, новая мебель. Мы строим жизнь, о которой я мечтала.

Я не замечаю, как он отдаляется.

Сначала мелочи - задерживается на работе, меньше говорит о делах. Я списываю на усталость, на стресс.

Потом отменённые ужины. Он звонит за час: «Прости, родная, переговоры, не могу». Я смотрю на остывший ужин и говорю: «Всё нормально».

Потом забытые обещания. Он обещал поехать со мной на концерт, который я ждала полгода, - забыл. Он обещал, что мы проведём выходные за городом, - в последний момент сказал, что нужно работать.

Я думала - стресс. Думала, что бизнес требует много времени. Думала, что он любит меня, но просто устал.

Я не знала о двойной бухгалтерии. Не знала о долгах. Не знала, что бизнес разрушается из-за его жадности.

Первое. Волос.

Я сижу в машине, жду его. Беру салфетки из бардачка и нахожу. Длинный, светлый, чужой.

Я смотрю на него - зажатый между салфетками, тонкий, почти невесомый. И чувствую, как внутри что-то обрывается.

Он садится за руль, улыбается.

- Стас, что это?

Не растерялся. Даже глазом не моргнул.

- Клиентка. Подвозили до салона. Она искала салфетки - выпал волос. Ева, ревнуешь?

Хотела верить. Поверила.

Потому что, если не верить - признать, что брак - ложь.

Второе. Телефон.

Раньше он никогда не ставил пароль. А теперь - увидела, как он прячет экран, когда я подхожу.

- Рабочие моменты, родная, - говорит, улыбаясь. - Коммерческая информация.

Я смотрю на него - на его голубые глаза, на улыбку, которая стала какой-то чужой. И не спрашиваю больше. Боюсь услышать правду.

Третье. Звонок.

Отвечаю на звонок, когда он в душе. Я смотрю на экран: незнакомый номер. Отвечаю.

- Передай Стасу, жду в четверг.

Голос женский, низкий, уверенный. Как будто она имеет право звонить ему, как будто это норма.

- Кто это? - спрашиваю, и голос мой дрожит.

Она молчит. Звонок завершен.

Стас выходит из душа, смотрит на меня, на телефон.

- Кто звонил?

- Не знаю. Женщина. Сказала, что ждёт тебя в четверг.

Он смеётся. Слишком легко. Слишком гладко.

- Конкурентка. Провокация. Она хочет нас поссорить. Не верь ей, родная.

Я хочу верить. И верю.

Потому что иначе — признать, что всё рушится.

Я стояла у плиты в тот вечер, готовила ужин. У меня дрожали руки. Я смотрела, как он сидит в гостиной, листает что-то в телефоне, улыбается экрану.

Потом пошла в ванную. Включила воду. И разрыдалась.

Он не зашёл.

Я запомнила это. Долго стояла, держалась за раковину, смотрела на своё отражение - заплаканное, слабое, глупое. И ждала, что он придёт. Постучит. Спросит, что случилось.

Он не пришёл.

За месяц до того вечера в СПА он стал прежним. Нежным. Заботливым. Подарки без повода, каждое утро - «люблю», каждый вечер - ужин при свечах.

Я радовалась. Думала, мы наладили отношения.

Он планировал.

Знал: развод разрушит его. Контракт делал меня равной владелицей. При разводе - половина мне, половина на долги. Остаться без денег – для него хуже смерти. Он не мог развестись. Мог только убить.

Несчастный случай в СПА. Снотворное в вине. Бассейн. Тело утром. Ни следов, ни подозрений.

Все деньги - его.

Я тогда ничего не знала.

Но когда увидела его лицо в тот вечер - когда улыбка сползла, когда он толкнул меня к воде - пазл сложился. Не знала деталей. Но поняла: он хочет моей смерти.

Хладнокровно. Расчётливо.

- Ты мне надоела, Ева. Ты - просто помеха. У меня есть другие, поняла? А ты мне нужна только мёртвой.

Я ударила. Вырвалась. Сбежала.

Не знала, что за валунами - другой мир. Просто бежала от смерти.

Я открываю глаза, сон полный воспоминаний растворился.

Сердце колотится - часто, сбивчиво. В груди - тяжесть. Воспоминания оставили горький привкус, от которого хочется выплюнуть всё, вымыть, забыть.

Села на кровати. Дрожу. Смотрю на свои руки - они трясутся. На запертую дверь, на свечи, на шкуры на стенах. Глубокий вдох. Выдох. Йога. Я помню, как дышать.

Я здесь. Я жива. Это уже победа. Но пока не свобода.

Провела рукой по лицу - волосы уже не влажные после мытья, розовые пряди пахнут травяным мылом. Пахнут мной. Не Стасом, не его парфюмом, не ложью. Мной.

Я сделала ещё один глубокий вдох. Потом ещё.

Завтра надо поговорить с Адамом и во всём разобраться.

Не знаю, что он ответит. Может, укажет путь домой. Может, скажет, что обратной дороги нет. А может, просто посмотрит своими чёрными глазами и промолчит.

Тогда я должна быть готова к другому плану.

Смотрю на окно. Стекло мутное, старое, но за ним - двор. Люди. Воины. Калитка. Лес. Если я смогу выбраться из комнаты, если смогу обойти дом, если доберусь до валунов...

Я не знаю, сработает ли переход обратно. Но если разговор с Адамом не даст результата, если он скажет «нет», если он захочет оставить меня здесь навсегда - я попытаюсь сбежать.

Даже если это глупо.

Даже если я не знаю этого мира, его законов, его опасностей.

Лучше умереть, пытаясь вернуться домой, чем сидеть в клетке и ждать, пока кто-то решит мою судьбу.

Я сжала кулаки. Боль от ссадин - на костяшках, на ступнях - возвращает меня в реальность.

И завтра я либо договорюсь с Альфой, либо найду другой путь.

Я ложусь обратно. Смотрю в потолок. Деревянные балки, тени от свечей, запах шкур - чужой мир, в котором я должна выжить.

Повторяю, себе, как мантру:

- Я - Ева. Дочь Михаила Волгина. Я играла Бетховена в ярости. Я могу дышать спокойно, когда мир рушится. Я выжила после мужа-убийцы.

Я не сдамся.

Завтра будет новый день.

И я буду действовать.

УТРО

Сквозь сон - щелчок.

Резкий, чужой звук в тишине комнаты. Я открываю глаза - сердце уже колотится, хотя я еще не поняла, что случилось. Несколько секунд я просто лежу, глядя в потолок, пытаясь сообразить, где я, и мне требуется всё моё самообладание, чтобы не закричать от осознания - не дома. Снова не дома.

Пахнет шерстью, сухим деревом и дымом. Где-то за окном слышны голоса - мужские, гортанные, смех. Вдалеке звякает металл, кто-то громко кричит. Двор просыпается. Мир живёт своей жизнью. И я - всё ещё здесь.

Щелчок повторяется. Теперь я слышу его отчётливее. Ключ. Кто-то отпирает дверь снаружи.

Смотрю на дверь. Замок поворачивается. Кто-то входит.

Две девушки. Одна с рыжими волосами - я помню ее по подвалу, она усмехалась, называла меня «человечкой». Вторая - незнакомая. Молодая, с тёмными волосами, заплетёнными в тугую косу. Она двигается тихо, плавно, почти бесшумно. Как будто привыкла не привлекать внимания. Они несут что-то в руках.

Я сажусь на кровати, натягиваю одеяло до подбородка. Мышцы ломит - спала в одном положении, не двигаясь, сжавшись в комок. Шея затекла, в плечах - тянущая боль. Ноги всё ещё ноют, хотя прошлой ночью я почти не чувствовала их. А сейчас - каждая царапина напоминает о себе глухой, тупой болью. Во рту сухо, голова тяжёлая - спала плохо, слишком много мыслей.

- Альфа приказал принести тебе вещи, - говорит темноволосая. Голос спокойный, без насмешки. - Мы поможем тебе одеться.

Она ставит на стол свёрток из грубой ткани. Рыжая тем временем подходит к окну, дёргает за шнурок - и плотная занавеска с шорохом съезжает по деревянному карнизу. Света становится больше, и я жмурюсь. Комната наполняется сероватым утренним светом - он льётся из окна, выхватывая из полумрака поцарапанный стол, медную посуду, кувшин с водой.

- Я сама, - отвечаю я.

Они переглядываются. Рыжая фыркает - не зло, скорее насмешливо. Но не спорят.

Кладут одежду на край кровати и отходят.

Я смотрю. Платье - тёмно-синее, из плотной шерсти. Длинное, закрытое до самого горла. Я протягиваю руку, касаюсь ткани. Шерсть мягкая, но плотная - согреет, если здесь холодно. Но она же и скуёт движения. Не то лёгкое льняное, которое я порвала. Это платье - как броня. Сдержанное, строгое, без возможности сделать разрез. Даже руки закрыты - длинные рукава. На ощупь - добротная вещь, не для прислуги. Для кого-то, кого хотят одеть по статусу. Для кого-то, кого показывают.

Я провожу пальцами по ткани, изучая. Она не пахнет чужим - чем-то травяным, сухим, похожим на лаванду, смешанную с сеном. Чистая. Её не носили до меня.

Бельё. Похоже на современное, но застёжки другие - не крючки, не пуговицы, а какие-то завязки. Я стала возиться с ними, пытаясь понять. Пальцы не слушаются - от утренней дрожи, от холода, от нервов. Шнурки скользят, завязки не поддаются. Я сжимаю зубы от злости на себя.

Темноволосая замечает мои попытки, молча наблюдает несколько секунд, а потом подходит ближе.

- Разреши, - говорит она и подходит. Помогает. Молча. Без лишних прикосновений. Её пальцы ловкие, привычные - она делает это каждый день, это часть её жизни, обыденность. Для меня же - унижение, но я понимаю: без неё я не справлюсь. Я сжимаю зубы, но терплю. Когда она затягивает последний узел, я выдыхаю. Плечи опускаются.

Обувь. Две пары. Одни - лёгкие туфли на невысоком каблуке, кожаные, мягкие. Я беру их в руки. Кожа настоящая, мягкая на ощупь. Внутри - чуть шероховатая подкладка. Вторые - тёплые, меховые внутри, похожие на домашние тапочки. Для холода. Значит, здесь бывает холодно. Значит, зима - суровая.

Полотенце. Мыло. Ещё какие-то склянки с пахучими жидкостями - для волос? Для кожи? Я не знаю. Я вдыхаю аромат одной, принюхиваюсь к другой - пахнет мятой, хвоей, чем-то терпким и горьким. Местная косметика. Лекарственная. Или просто для красоты - здесь тоже хотят быть красивыми, видимо.

- Где я? - спрашиваю, пока они расстилают на столе что-то вроде скатерти. - Куда меня привели?

Темноволосая поднимает на меня глаза. Рыжая отворачивается к окну.

- Ты в доме Альфы. В покоях рядом с его комнатами.

«Покоях». Рядом с его комнатами. Не в подвале. Не в каменном мешке. Здесь - наверху. Рядом с ним.

Я не знаю, что это значит. Но внутри что-то дрогнуло.

Я делаю шаг к ним. Пол холодный - каменный, как везде в этом доме. Но здесь на полу лежит шкура - чёрно-бурая, мягкая. Волосы на ней длинные, пушистые. Я чувствую, как они щекочут босые ступни.

- Я хочу его видеть, - говорю я. - Адама. Я хочу поговорить с ним. Узнать, что он от меня хочет. И отпустит ли меня.

Снова тишина. Девушки смотрят друг на друга. Рыжая качает головой.

- Это невозможно, - говорит темноволосая. - Ты должна остаться.

- Что значит - должна? - я встаю, чувствуя, как злость поднимается изнутри. - Никто не указывает мне, что я должна. Я человек. У меня есть дом. Мне нужно вернуться.

- Дом здесь теперь, - тихо говорит она. - Волк Альфы учуял тебя. Ты не можешь уйти. Это закон.

- Какой закон? Я ничего не понимаю! - я почти кричу. Голос срывается, и я слышу, как он звучит в этой комнате - громко, истерично, отчаянно.

Они не отвечают. Только смотрят - как на больную, как на странную, как на ту, что не понимает очевидного.

Я сажусь обратно на кровать. Волк Альфы учуял меня. Закон. Я должна остаться.

Они говорят это так спокойно, так уверенно, будто это - неоспоримый факт.

Мне плевать.

Я не останусь. Я сбегу. Я не буду ждать, пока кто-то решит мою судьбу.

Резко выдыхаю. Сажусь на край кровати, хмурясь смотрю перед собой – в голове уже выстраивается план.

Девушки снова подходят. Сейчас не с одеждой - с баночкой, полной тёмно-зелёной пахучей мази. Темноволосая садится передо мной на корточки. Я вижу её лицо снизу - скулы, прямой нос, спокойные глаза. Она не враг. Она просто выполняет работу. И её руки, когда она протягивает их ко мне - тёплые, живые. Я дергаюсь, но удержать не могу, они сильнее.

- Что вы делаете? - напрягаюсь.

- Альфа приказал, - отвечает темноволосая, не поднимая глаз. - Он увидел твои ноги. Велел вылечить.

Они начинают втирать мазь. Тёплую, пахучую - трава, смола, что-то ещё. Пахнет лесом, дождём и мятой. Боль уходит почти сразу. Тепло разливается по ступням, поднимается выше. Я чувствую, как заживает кожа, как проходит боль.

И ненавижу себя за то, что мне это приятно.

Я сжимаю зубы так, что челюсть сводит. Но тело не слушается. Оно расслабляется. Мышцы разжимаются. Я закрываю глаза на секунду - и ощущаю, как внутри разливается что-то, похожее на благодарность.

Нет. Не благодарность. Просто усталость. Я устала бояться. Устала напрягаться. Устала быть настороже каждую секунду.

Это же он. Его приказ. Его забота. Я не должна этого хотеть. Но моё тело расслабляется, и я ничего не могу с этим сделать.

Они перевязывают мои ноги мягкой тканью. Просят посидеть так, не вставать. Я киваю. Не хочу говорить. Не хочу, чтобы они слышали мой голос - он может выдать меня. Может показать, что внутри что-то дрогнуло.

Потом они уходят. Я слышу, как поворачивается ключ в замке. Снова одна. Смотрю на перевязанные ноги, на ткань, пропитанную мазью. Пахнет лесом.

И тишина. Минута. Две. Я сижу, слушая, как за окном просыпается день - голоса становятся громче, кто-то смеётся, звякает металл. Мир живёт. А я здесь.

Дверь снова открывается. Входит темноволосая - с подносом.

Потом приносят завтрак.

Она ставит поднос на стол. Глиняная тарелка, вилка, ложка, кружка. Пар поднимается над кружкой - я чувствую запах травяного чая, смешанного с молоком. Пахнет домом. Пахнет чем-то забытым, тёплым, безопасным.

Я смотрю на еду. Яйца - варёные, с тёмно-жёлтым желтком. Мясо, похожее на ветчину, нарезанное тонкими ломтями. Сыр - белый, с неровными краями, пахнет кисловато и свежо. Хлеб - тёплый, мягкий, с хрустящей корочкой. Я втягиваю носом воздух - и желудок сводит от голода.

- Спасибо, - говорю я. Слова даются с трудом. Не хочу быть вежливой. Не хочу быть благодарной. Но она принесла мне еду. Тёплую. Свежую. После всего - тюремного хлеба, холодного мяса, тёплой воды из глиняной кружки - это кажется роскошью. Неправильной. Чужой. Но она здесь.

Она кивает и выходит. Замок снова поворачивается. Я остаюсь одна с завтраком.

Я подхожу к столу, сажусь на жёсткий деревянный стул. Он скрипит подо мной. Беру кружку в руки - глина теплая, шершавая, приятная. Отпиваю. Чай травяной, с мятой и чем-то сладковатым - мёдом? Я чувствую, как тепло разливается по горлу, по груди, по животу. Хорошо.

Я начинаю есть. Яйца - сварены вкрутую, желток рассыпается на языке. Мясо нежное, чуть солёное, сыр - плотный, с лёгкой кислинкой. Хлеб я разламываю на куски и макаю в чай. Я делаю это неосознанно, как в детстве - когда папа пои́л меня чаем с молоком и мы макали свежий хлеб в кружку.

Жую. Медленно. Наслаждаюсь каждым куском. И чувствую, как внутри тает то напряжение, которое держало меня последние дни. Глупая слабость. Глупый организм, который готов принять еду от врага.

И всё это время - пока ем, пока сижу с перевязанными ногами, пока девушки уходят и снова возвращаются с обедом - я смотрю в окно.

Стекло мутное, старое, в деревянной раме. Но я вижу двор. Воины в кожаных куртках и грубых штанах тренируются - рубят мечами, учатся. Женщины носят воду, одна развешивает бельё, другая стоит у плиты с кастрюлей. Дети бегают - босиком, в рубашках до колен. Смеются. Они смеются, но я не слышу, но вижу - и это странно: в этом мире, где меня держат в плену, кто-то смеётся.

Ворота. Деревянные, кованные металлом, массивные. За ним - лес. Там - свобода. Я смотрю на них и запоминаю: каждый поворот, каждую тень. Если я смогу выбраться из комнаты, если смогу обойти дом, если доберусь до ворот- смогу скрыться в лесу.

Я изучаю. Запоминаю. Когда тихо, когда шумно. Где тени. Где можно спрятаться. Здесь, под окном, густая тень от стены. Если прыгнуть ночью - внизу мягкая земля. Слева - кусты, за ними - небольшой сарай. Потом - забор.

Просчитываю шаги. Сейчас ставки - жизнь.

Ближе к вечеру, когда солнце садится, я замечаю: боль прошла полностью. Ноги не болят. Кожа затянулась - даже следов не осталось, только розовые полосы. Я могу бежать. Могу идти. Могу действовать.

Встаю. Перевязка спадает. Я смотрю на свои ступни - чистые, целые, как будто ничего не было. Только лёгкий рубец на пятке напоминает о тех ночах. И где-то в груди - что-то шевелится. Не благодарность. Нет. Что-то другое. Может быть, удивление.

Я подхожу к окну. Прислоняюсь лбом к холодному стеклу. Смотрю на двор. Он пустеет. Воины уходят в дом. Женщины расходятся по своим делам. Свет меркнет. Тени становятся длиннее.

Побег. Я больше не думаю «если». Я думаю «когда».

Сегодня ночью. Как только все затихнут.

Я сжимаю кулаки. Смотрю на запертую дверь. На мутное окно. На мир, который ждёт меня за ним.

Я выйду.

Я выживу.

Я вернусь.

ПОПЫТКА ПОБЕГА

Ночь.

Темнота за окном - густая, почти осязаемая. Луны нет, только звёзды, и двор освещён редкими неяркими фонарями под навесами и тёплым светом из окон. Тишина. Только ветер и далёкий лязг - наверное, караул сменяется.

Я сижу на кровати уже час. Может, два. Смотрю в окно и не могу заставить себя встать.

Страх. Настоящий, липкий, холодный. Он скручивает желудок, сжимает горло. Я хочу бежать. Но ноги не слушаются. А вдруг не получится? А вдруг меня поймают? А вдруг убьют? Или хуже - закуют обратно в подвал?

Сжимаю зубы. Нет. Я не могу здесь остаться.

Тряхнула головой и встала.

Ноги не болят. Вообще. Мазь сделала своё дело - кожа гладкая, чистая. Надела башмаки - тёплые, мягкие. Платье, которое на мне - длинное, тяжёлое, стягивающее движения. Я делаю шаг - и спотыкаюсь о подол. Чуть не падаю.

Чёрт. В таком не побежишь.

Стягиваю его через голову, бросаю на кровать. Надеваю то, лёгкое льняное - с разрезом до бедра, который я сделала сама. В нём я могу бежать. Но уже на пороге окна я замерла. Холод. Ветер пробирает тонкую ткань. Я смотрю вниз, на тёмный двор, и понимаю - в лесу будет ещё холоднее. Я могу замёрзнуть.

Стою. Дрожу. От холода? От страха? Не знаю. Может, от того и другого.

Сжимаю кулаки и говорю себе: «Ты уже сбежала от смерти. Ты справишься».

Открываю окно.

Рама скрипит - громко. Слишком громко. Я замираю и прислушиваюсь. Тишина. Никто не идёт. Я выдохнула.

Вылезла наружу, на внешний подоконник. Он широкий - как узкая скамья. Я могу устоять на нем. Могу идти, прижимаясь к стене. Но руки дрожат. Скольжу пальцами по холодному камню. Где-то внизу - земля. Метра три, не больше. Но в темноте кажется - пропасть.

Я сделала шаг. Второй. Башмаки не скользят. Хорошо. Я двигаюсь вдоль стены - медленно, стараясь не смотреть вниз. Дышать ровно. Не паниковать.

Вот соседнее окно. Там темно. Спит кто-то. Или никого.

Край. Я смотрю вниз. Трава. Тени. Ворота - большие, деревянные, окованные металлом. В них есть небольшая дверь. Если я смогу до неё добежать, если никто не заметит - свобода.

Всё тихо. Слишком тихо.

Я замерла. Прислушиваюсь. Сердце колотится в ушах. Ничего. Только ветер.

Надо прыгнуть. Колеблюсь, но прыгаю.

Приземлилась. Неуклюже. Нога подвернулась - я упала на колено. Боль простреливает коленную чашечку. Я закусила губу, чтобы не закричать. Вскакиваю. Нога ноет, но держит.

Я сделала шаг - и замерла.

Женщины.

Четыре. Они выходят из тени - бесшумно, как призраки. Я не слышала их. Не учуяла. А они стояли здесь и кажется ждали.

Я узнала их. Ту, что приносила утром еду. Ту, что помогала застегнуть платье. Ещё две - незнакомые. Они смотрят на меня. Не зло. Испуганно.

- Ты что делаешь? - голос тихий, но в нём ужас. - Зачем?

- Проваливайте, - рычу я. Голос срывается. Я не хочу быть злой. Но я должна быть злой. Иначе не смогу. - Я не ваша. Я ухожу.