Nara May Розовое пламя

ВОЙНА ЗА ДОБЫЧУ

Меня ведут.

Те же трое мужчин, что забирали из клетки. Я иду между ними - босая, в рваном платье, с распущенными розовыми волосами, которые уже высохли и струятся по плечам. Я чувствую, как они касаются щёк, шеи, ключиц - лёгкие, почти невесомые. Мои. Единственное, что осталось от меня прежней.

Коридор длинный. Каменный. Светильники на стенах мерцают неровным, живым светом - тускнеют и разгораются, будто дышат. Шаги гулко отдаются от стен. Мои - тихие, босые. Их - тяжёлые, как удары. Каждый отзывается в висках.

Чувствую взгляды этих троих на своей спине, но не оборачиваюсь.

В зале - люди.

Много. Воины вдоль стен. Женщины в углах, с любопытством и страхом. Я вижу, как они переглядываются, как шепчутся, как тычут пальцами в мою сторону. Их взгляды впиваются в кожу - я чувствую каждый. И они - двое у помоста.

Адам.

Ян.

Я делаю шаг. Пол холодный - камень, как в клетке. Но теперь я чувствую этот холод иначе. Он идёт от ступней вверх, по ногам, по животу, добирается до сердца. Я не показываю, что дрожу. Не могу позволить им это увидеть.

Иду медленно. Каждый шаг - как по лезвию. Платье с разрезом открывает ногу при каждом движении - мелькает бледная кожа, стройное бедро. Я чувствую, как взгляды мужчин прилипают к этому разрезу. Я не планировала этого - просто порвала подол, чтобы не путаться. Но сейчас не прячусь. Пусть смотрят.

Я поднимаю подбородок.

Тишина становится плотной. Осязаемой. Её можно резать ножом.

Я дохожу до центра зала. Останавливаюсь. Воины, которые вели меня, отходят в сторону - и я остаюсь одна. Посередине. Босая. В рваном платье. С розовыми волосами, которые светятся в тусклом свете - неестественно, ярко, как пожар среди серых камней.

Ян смотрит первым.

Секунду - просто смотрит. Потом замирает.

Я вижу, как его взгляд скользит по моим волосам, по лицу, по разрезу платья. Задерживается там. На голой ноге. Спускается ниже - на босые ступни. Поднимается обратно - к пирсингу в носу, к сережке в ухе.

Он рассматривает меня. Как зверь, который увидел что-то новое. Непонятное. Опасное.

Я чувствую, как его взгляд обжигает. Как кровь приливает к щекам. Я ненавижу это чувство. Ненавижу, что не могу его контролировать.

Вижу, как его ноздри раздуваются. Как он втягивает воздух - громко, жадно. Как зверь, который учуял добычу.

Его запах добирается до меня – пламя, металл, что-то острое, мужское. Он не подходил. Он стоит на месте. Но запах уже здесь. В моих лёгких. В моей крови.

Его глаза меняются.

Были светлыми - янтарными, золотистыми. А теперь вспыхивают. Золото становится ярче, глубже – как расплавленный металл. В них загорается огонь.

Я не знаю, что это значит. Но мне страшно.

Я не показываю.

- Таких я ещё не видел, - говорит он. Голос светлый, но низкий. С хрипотцой. - Розовая. Босая. Упрямый взгляд.

Я хочу отвести взгляд. Не могу.

- Ты всегда так смотришь на мужчин? - его улыбка становится шире. - Или только на тех, кто может тебя забрать?

У меня пересыхает в горле. Но я не молчу.

- А ты всегда так нюхаешь незнакомок? - голос срывается, но я выдавливаю. - Или только тех, кто может тебя послать подальше?

Его улыбка не гаснет. Наоборот - становится опаснее.

Адам тоже смотрит. Я чувствую его взгляд - тяжелый, черный. Он уже знает мой запах. Он уже нюхал меня. Но сейчас - когда смыта грязь, когда ушли посторонние ароматы - все иначе.

Я понимаю это вдруг.

Там, в лесу и в клетке, я пахла маслом. Массажным маслом из СПА, которое въелось в кожу. Потом - грязью, кровью, потом. Потом - дымом от костров и светильников.

А сейчас.

Сейчас я пахну собой.

И немного травяным мылом - тем, которым меня натирали женщины. Но его запах быстро выветривается. Остаюсь только я.

И я не знаю, какой у меня запах. Но по их лицам - по тому, как Адам сжимает кулаки, по тому, как Ян перестает улыбаться - понимаю: он не такой, как у всех в этом мире. Он их бесит? Злит? Тревожит? Притягивает? Я не знаю и не хочу это знать. Но он явно не оставляет их равнодушными.

Ян делает шаг ко мне. Всего один. Но мне кажется, что земля под ногами сдвинулась. Он наклоняет голову. Смотрит сверху вниз.

Я чувствую себя маленькой. Смешной.

- Забавная, - говорит он и поворачивает от меня голову к Адаму. - Она всегда такая дерзкая?

Адам делает шаг.

Не ко мне. К Яну. Он встает между нами - широкой спиной закрывает меня от светловолосого Альфы.

- Не твое дело, - говорит Адам ровным, тяжелым голосом.

- Становится моим.

- Она в моем доме, - продолжает Адам. Голос низкий, спокойный. - Значит - моя.

Я не понимаю его жеста. Зачем он меня перегородил? Я что, его вещь? Я выглядываю из-за его руки - и вижу, как Ян усмехается. Усмешка кривая - не такая легкая, как в начале.

- Мои люди нашли ее, Адам. Она упала на моей земле. По праву - она моя добыча.

- Я не добыча! - не могу молчать. Вырываюсь из-за спины Адама, делаю шаг вперед. - Эй, волки! Я, вообще-то, человек, а не кость, которую вы делите!

Ян смотрит на меня. В его глазах - интерес. Не злость. Любопытство.

- Мой волк ее учуял, - говорит Адам. Коротко. Веско. Голос низкий, твердый - как удар кулака по столу.

Ян замирает.

Я не понимаю, что значит «волк учуял». Но Ян понимает. Его лицо меняется - усмешка исчезает, глаза сужаются. Я вижу это - потому что снова выглядываю из-за широкого плеча Адама, который снова встал между нами. Вижу, как золото в глазах Яна вспыхивает ярче, как напрягаются его скулы.

- Ты лжешь, - говорит он тихо. - Это просто запах. Человеческая самка со странным запахом. Ты обознался.

- Я не обознался, - Адам даже не повышает голос. - Она моя.

«Моя».

Я слышу это слово. Не понимаю, что оно значит в их мире, в их законах. Но чувствую - оно тяжелое. Оно что-то решает. Что-то, о чем меня не спросили.

Я хочу спросить. Хочу выкрикнуть: «Что значит "моя"? Я не вещь!»

Но смотрю на Адама - на его напряженную спину, на сжатые кулаки - и молчу. Потому что чувствую: сейчас не время.

Снова выныриваю из-за спины Адама и пытаюсь понять, о чем речь.

Ян переводит взгляд с Адама на меня. Смотрит долго. Тяжело. С головы до ног. На мои розовые волосы, на разрез платья, на босые ноги.

- Ты всегда ходишь без обуви? - спрашивает он.

- Ты всегда посягаешь на чужую жизнь? - бросаю я в ответ. Голос звонкий, резкий. Пусть слышит.

Ян усмехается.

- Твоя жизнь теперь здесь, розовая. И я хочу знать - стоит ли она того шума.

Адам делает шаг вперед. Ян не отступает. Не двигается. Стоит на месте - и даже тяжелый взгляд Адама его не пугает. Воины за его спиной напрягаются, я вижу, как у них загораются глаза - золотым, желтым, волчьим. Слышен тихий рык, от которого холод по спине.

Но Ян поднимает ладонь. Останавливает своих.

- Я уйду, - говорит он. - Не потому что ты убедил меня.

Адам молчит. Ему не нужны причины. Ему нужен результат - чтобы Ян покинул его дом.

Ян смотрит на меня. Прямо в глаза. И улыбается - той самой акульей улыбкой, от которой мурашки бегут по коже.

- Я вернусь, чтобы забрать ее, - говорит он тихо уже глядя на Адама. - Не ради добычи. И на твои слова мне плевать. А потому что я хочу посмотреть, как она будет сопротивляться.

Он поворачивается ко мне. Смотрит в глаза.

- Мне интересно, - говорит он. - Что заставит тебя замолчать.

У меня перехватывает дыхание.

Ян делает шаг к выходу. Разворачивается.

И в этот момент я не думаю.

Рука хватает первое, что попалось - с ближайшего стола вазу с яблоками. Я выхватываю одно. Круглое, красное, тяжелое.

Ваза кружится на столе - звонко, дребезжаще. Я слышу этот звук краем уха, но не оборачиваюсь. Не могу отвести глаз от его спины.

Ян оборачивается на звук.

И видит мое лицо.

Я зла. Так зла, что мир сужается до одной точки - до его нахальной улыбки, до его обещающих глаз.

Я бросаю яблоко.

Сильно. Метко. Не глядя - но оно летит прямо в него. Как будто само знает дорогу. Вся злость, все бешенство, вся ярость за эти дни - в одном броске.

Ян ловит.

Не уворачивается. Ловит. Одной рукой. Смотрит на яблоко, потом на меня. Как будто он ждал. Как будто он знал.

Тишина.

Даже воздух перестал двигаться.

Улыбается.

И откусывает.

Хруст сочный, громкий в тишине зала.

Он жует. Смотрит на меня, не отрываясь. И подмигивает.

Нахально. Обещающе.

Как будто это не яблоко. Как будто это - я.

- Эй, яблоко раздора, - говорит он. - Я вернусь за тобой.

Разворачивается. И уходит.

Воины за ним - как тени.

Дверь закрывается.

Тишина.

Я стою в центре зала. Босая. В рваном платье. И чувствую, как дрожат руки.

Как колотится сердце. Как ноги подкашиваются.

Я сделала это. Я бросила в Альфу яблоком.

Я не знаю, что теперь будет.

Адам не двигается.

Стоит ко мне спиной - широкие плечи, напряженная спина. Его черная футболка кажется сейчас треснет на нем. Он смотрит на дверь, за которой исчез Ян.

- Ты... - начинает он.

И замолкает.

Поворачивается.

Медленно.

И я делаю шаг назад.

Потому что его глаза - они горят.

Чёрным огнём. Золотые искры в глубине - как раскалённые угли, как магма, которая прорывается сквозь землю.

Он смотрит на меня. На мои волосы. На разрез. На босые ноги. На пирсинг в носу. Всё это - в одном взгляде. Тяжёлом, почти осязаемом.

Я не знаю, что он видит. Но знаю, что он чувствует - потому что сама чувствую то же самое.

Страх. Гнев. И что-то ещё. Что-то, что нельзя назвать.

Его зрачки расширены. Дыхание тяжелое - грудь поднимается и опускается. Кулаки сжаты так, что костяшки побелели.

Он смотрит на меня не как на пленницу.

Не как на добычу.

Как на что-то, что может сжечь его дотла.

- Ты... - повторяет он. Голос хриплый, низкий. - Ты хоть понимаешь, что сделала?

Я не понимаю. Я просто бросила яблоко.

Но по его лицу - по тому, как он смотрит, как дышит - понимаю: это было не просто яблоко.

Я объявила войну.

Или вступила в нее.

И теперь отступать некуда.

- Понимаю, - вру я. - Я не молчаливая добыча, Альфа.

Он усмехается. Коротко. Рвано.

- Это я уже понял

Разворачивается. Идет к своему трону. Поднимается на возвышение. Садится.

- Уведите ее, - бросает воинам.

Меня хватают за локти. Ведут.

Я оборачиваюсь на ходу.

Адам сидит на своем месте - тяжелый, мрачный. Но смотрит мне вслед.

И в его глазах - огонь.

Тот, который я видела в первый раз, когда он меня нюхал.

Только сильнее.

Глубже.

Опаснее.

Огонь, который может сжечь дотла.

Меня. Или его самого.

И когда дверь закрывается за моей спиной, я чувствую - этот взгляд останется со мной.

Надолго.

ОТЕЦ

Меня как ни странно не повели обратно в подвал. Вместо этого - по лестнице наверх, в отдельную комнату. По распоряжению Альфы - я слышала, как один из воинов сказал другому. Адам приказал перевести меня. Я не знаю, зачем. Может, чтобы быть ближе. Может, чтобы следить. А может, ему стало неудобно, что его «добыча» сидит в каменном мешке.

Мы поднялись по узкой каменной лестнице. Ступени стёрты - сотни ног проходили здесь до меня. Я ступаю босиком, чувствуя каждую выбоину, каждый скол. Вдоль стен - светильники, те же, что внизу. Они мерцают неровным светом, и тени пляшут по камням, делая коридоры бесконечными.

Мои ноги всё ещё дрожат. Я всё ещё чувствую на себе взгляд Яна - тот, которым он смотрел на меня, когда откусывал яблоко. Наглый. Обещающий. И взгляд Адама - чёрный, тяжёлый, обжигающий. Я поднимаюсь по ступеням и понимаю: они остались там, в зале, но я всё ещё с ними. Их взгляды - как ожоги на коже. Я не вижу их, но чувствую.

Я сделала шаг внутрь. Пол здесь тёплый - деревянный, в отличие от каменного внизу. Пахнет сухой древесиной, шерстью и чем-то сладковатым - можжевельником? Или смолой?

Комната оказалась небольшой, но добротной. Мебель из тёмного дерева - кровать с шерстяным одеялом, шкаф, стол со свечами. На полу - грубый домотканый ковёр, на стенах - шкуры. Окно — стеклянное, в деревянной раме, выходит во двор. И дверь - в маленькую ванную. Там грубая каменная раковина с краном, откуда течёт холодная вода. Даже что-то похожее на душ - простое, но работает. Цивилизация смешалась с дикостью, и я вижу это.

Села на кровать. Пружины скрипят - старые, но крепкие. Провела рукой по одеялу. Оно шерстяное, грубое, колючее, пахнет овцой и дымом. Такое я видела только в фильмах про средневековье, но сейчас оно кажется самым родным, что было за последние дни.

На стене висит шкура - кажется, медвежья. Тёмная, с длинным ворсом. Я протянула руку и коснулась её пальцами. Жёсткая. Холодная. Но под ней - камень, такой же древний, как вся эта крепость.

Посмотрела в окно. Стекло мутноватое, но я вижу двор - воины тренируются, женщины носят воду. Мир продолжает жить своей жизнью, не замечая меня. А я здесь, запертая, пытаюсь понять, что делать дальше.

Снова села на кровать, одеяло - тёплое. Не лежанка с сеном. Настоящая кровать.

Но дверь в коридор заперта. Снаружи.

Я слышала, как повернулся ключ, когда я зашла.

Условия лучше, но я всё ещё пленница.

Сейчас меня волнует не это.

Внутри меня - огонь.

Я не знаю, как его назвать. Жар разлился по телу с того момента, как я вошла в зал и увидела их двоих. Адама и Яна. Их взгляды, их запахи, их голоса. Что-то случилось тогда между ними и мной, в воздухе, в тишине, когда они смотрели. Что-то изменилось, и я не могу это объяснить.

Ян смотрел на меня так, будто раздевал взглядом. Откровенно. Нагло. Без стеснения. Адам смотрел так, будто защищал - от Яна, от них всех, но и от себя самого. Я стояла между ними и чувствовала себя ниткой, которую тянут в разные стороны.

Сейчас, сидя на этой кровати, я всё ещё чувствую это натяжение. Оно не ушло. Оно внутри меня, под кожей, в крови.

Это не страх. Не гнев - хотя гнева хватает.

Это что-то другое. Пульс участился, дыхание сбито, кожа горит. Как будто меня пронзило током, и разряды до сих пор бегают под кожей.

И бесит это больше всего.

Я не хочу чувствовать ничего к этим дикарям, которые делят меня как добычу. Хочу злиться. Ненавидеть. Планировать побег. А тело живёт своей жизнью.

Закрыла глаза. Пытаюсь успокоиться. Дышу - как учили на йоге. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

И воспоминания приходят сами.

* * *

Я снова маленькая девочка, сижу на коленях у отца.

Мы в его кабинете - большом, тёмном, с тяжёлыми портьерами и книжными шкафами до потолка. Пахнет старым деревом, кожей и его одеколоном - с нотками бергамота. Я помню этот запах до сих пор. Он преследует меня в самых неожиданных моментах в толпе, в магазине, в лифте. И каждый раз я оборачиваюсь, думая, что он здесь.

На столе - шахматная доска. Деревянная, резная, с фигурками, которые отец привез из поездки. Слон с потёртой короной, конь с отбитым ухом, пешка, которую я всегда ставила не на ту клетку.

- Ход твой, Ева, - говорит он. Голос мягкий, тёплый. Он улыбается, глаза внимательные.

Я смотрю на доску. Мне девять. Не понимаю стратегии - двигаю фигуры, чтобы смотреть, как они красиво скользят по клеткам.

Он наклоняется ближе, и я снова чувствую запах его одеколона. Пальцы у него большие, шершавые - он работал руками, даже когда стал богатым. Не забывал, откуда пришёл.

- Ева, - говорит он, накрывая мою ладонь своей. - Ты смотришь на фигуры. Но не видишь партию. Всегда просчитывай на три хода вперёд. И никогда не показывай противнику, что тебе есть что терять.

Я тогда не поняла. Я смотрела на красивую доску и думала, что он просто учит меня играть.

Теперь понимаю - он учил меня жить.

Воспоминание тает. Другая картинка.

Мне шестнадцать. Я сижу за белым роялем в гостиной. Пальцы бегают по клавишам - Бетховен, «Лунная соната». Я играю, когда плохо, когда зла, когда хочу спрятаться от мира.

Я садилась за рояль, когда мир становился слишком громким. Пальцы находили клавиши сами. Сначала тихо - как будто боялась разбудить кого-то. Потом громче. Ярость выходила через звук, и это было лучше, чем кричать, чем плакать, чем бить посуду. Музыка понимала меня. Она не осуждала. Она позволяла быть злой.

Стас не понимал этого. Когда я играла, он морщился, проходил мимо, говорил: «Слишком громко. Слишком эмоционально. Ты пугаешь».

Пугаю. Как будто это плохо. Как будто женщина не имеет права на ярость.

Папа всегда стоял в дверях. Слушал. Никогда не перебивал. Ждал.

- Ты талантлива, дочка, - говорил, когда звук затихал. - Но я видел пассаж. Ты сжала зубы. Что случилось?

Пожимаю плечами. Отмахиваюсь. Подростковая глупость, не важно.

- Ева, - он садится рядом, кладёт руку на плечо. - Ты сильная. Я вырастил тебя сильной. Но запомни: нельзя играть через силу. Если зла - выплесни. И тогда музыка станет твоим оружием.

Я тогда не поняла.

Теперь понимаю.

Йога. Три раза в неделю.

Я нашла её, когда в браке стало душно. Когда задыхалась в клетке, которую построил Стас.

Каждое утро - коврик и дыхание. Час - только я и моё тело. Контроль над движением, над вдохом. Это давало чувство, что хоть что-то в моей жизни подчиняется мне.

Я помню, как впервые встала в позу «дерева». Нога дрожала, я падала, злилась, вставала снова. И в какой-то момент - тело сдалось. Выпрямилось. Замерло. Я стояла на одной ноге, руки тянулись вверх, и мир вокруг исчез. Осталась только я.

Мне казалось, что это просто физический навык. Гибкость. Баланс. Но теперь я понимаю: это умение не сломаться, когда пытаются согнуть. Умение стоять прямо, когда всё вокруг шатается.

Музыка. Я садилась за рояль и играла - когда злилась, когда хотела кричать. Громко. Яростно. Бетховен понимал ярость. Шопен знал боль.

Я играла так, что стены дрожали. Пальцы летали по клавишам, и в какой-то момент я переставала себя контролировать - музыка вела меня.

Стас ненавидел это. Он ненавидел всё.

Татуировка. Пионы от талии до бедра.

Сделала год назад, когда поняла: что-то в браке сломалось. Не знала тогда про измены, про долги, про план убийства. Просто чувствовала - умираю внутри.

Я пришла в салон без записи, без эскиза. Просто села перед мастером и сказала: «Хочу пионы».

- Почему? - спросил он.

Я не знала. Или не хотела знать.

Мне было больно - игла входила в кожу, оставляла след, который не сотрётся. Я сжимала зубы, сжимала края кушетки на которой лежала, но не остановилась. Потому что эта боль была честной. Она была моей. Она была настоящей.

В отличие от всего остального. От улыбок, которые я дарила Стасу. От поцелуев, которые ничего не значили. От жизни, которая принадлежала ему, а не мне.

«Пион - цветок возрождения», - сказал мастер.

Теперь я понимаю - выбрала не случайно.

Пирсинг. Маленький бриллиант в носу, сережка в ухе.

Мелочи, но мои. Стас ненавидел - говорил, вульгарно, что женщина его уровня должна выглядеть иначе. Что это «для девочек», а я уже взрослая, серьёзная, не надо ребячества.

Я не снимала назло.

Каждое утро я смотрела в зеркало, видела этот бриллиант - крошечную точку света в моём лице - и знала: я ещё есть. Я ещё существую отдельно от него. Я ещё не исчезла.

Маленький бунт. Маленькое «я», которое сохранила, когда всё рушилось.

Я открываю глаза.

Комната та же - тёмное дерево, шкуры, свечи. Но внутри всё изменилось. Я вспомнила, кто я.

Ева - дочь Михаила Волгина. Женщина, играющая Бетховена в ярости. Та, что дышит ровно, даже когда падает. Та, у которой на коже - возрождение, а в носу - бриллиант назло мужу.

Я сижу на кровати, обхватив колени руками. Смотрю на запертую дверь. И чувствую, как подступают слёзы.

Я не хочу плакать. Не хочу показывать слабость.

Но я одна. В комнате, где меня заперли. В мире, где меня хотят убить - или оставить, что ещё страшнее. Я не знаю, что будет завтра. Не знаю, увижу ли я когда-нибудь свой дом. Не знаю, выживу ли.