Мария Набалконе Люнвонтель

Часть 1

Тишина продлилась слишком долго. Я уже начал забывать, каково это — прятаться в тёмной, как безлунная ночь, подсобке. Но сегодня утром я проснулся то ли от шума мотора за окном, который усиливался, а затем заглох совсем близко, то ли от плохого предчувствия. Я почти уверен, что дурной сон разбудил меня ещё до подъезжающей машины. Последнее, что помню, — как я скрываюсь от преследователей в библиотеке моего замка, в спешке раздвигаю книги на полке, где находится тайная ниша, но каждая книга, до которой я дотрагиваюсь, начинает чернеть, обугливаться. В дверь уже ломятся, а я всё ещё не могу освободить доступ к укрытию, ведь сколько ни убираю книги, они всё остаются. И вот я среди сгоревших книг, а дверь не выдерживает...

Оставаться в постели было нельзя, я тут же опрометью сбежал по винтовой лестнице и закрылся в подсобке, задвинув засов изнутри. И вот я опять здесь, привожу пульс в порядок. Теперь я проведу в этом мраке и сырости ближайшие дни, недели, а может, и месяцы. Свободно буду выходить лишь по ночам. Если, конечно, эти жильцы окажутся нормальными, а не как те чокнутые художники, которые устроили богемный притон и засыпали под утро, и то с трудом. Ох и сбили они тогда мне режим! Пришлось перейти на дневную живность...

Это всё неважно! Мне не впервой прятаться, зато когда жильцы, шокированные моими «подарками», переедут отсюда прямиком в психиатрическую больницу, я смогу снова вернуться в мою мягкую постель.

Вернуться. Я знал, что однажды они вернутся. Откуда? После долгой череды показов, когда по меньшей мере раз в неделю мне приходилось запираться здесь, вдруг наступил длинный период тишины. И в данном случае затишье после бури означало лишь одно: замок продан. Мой замок...

И находятся же каждый раз те, кто ведутся на сниженную в разы цену, полагая, что им просто повезло. Это просто немыслимо! Одно имя «Люнвонтель» ((фр.) — от lune («Луна») и vent («ветер»)), всё ещё красующееся своими гербами, стоит столько, а тут ещё и замок в придачу... Последние жильцы тоже нарадоваться не могли, что купили целый средневековый замок по цене обычного дома, пока...

Я слышу — они вошли в вестибюль! Ну что же, добро пожаловать в мой дом. Я, как гостеприимный хозяин, не буду вам мешать осваиваться. То, что я вам уготовил, начнётся позже — когда вы расслабитесь и почувствуете себя в безопасности внутри толстых каменных стен.

Вся прелесть толстых стен как раз в том, что если в них будут полости, соединяющие комнаты, или даже этажи, вы даже не предположите их наличие, бросив беглый взгляд на неровные камни. Я же знаю все неочевидные ходы, скрытые проходы и тайники. А ещё остались старые дымовые шахты, камины которых больше не топят. Это я к чему? Я могу быть где угодно, а вы и не узнаете, что некий «я» вообще существует. Не хочу хвалиться, но мне действительно удаётся на протяжении десятилетий оставаться необнаруженным и при этом делать своё дело.

Это, можно сказать, я так представился. А что касается вас — чем вы удивите меня, что привезёте с собой? Каждый, поселяясь здесь, уверен в своей оригинальности, но все вы так одинаково любите развесить свои портреты, на которых вся семья якобы совершенно естественно собралась у камина, одетая в королевские убранства, на коленях хозяина книга, белой краской художник нарисовал блеск драгоценностей на женщинах. Тьфу! Я же видел, как эта «дружная» семья даже за ужином собраться вместе не может, книги используют только для гербария или чтобы что-то придавить, а по дому ходят в трусах. Я считаю своим долгом дорисовать грязью пару мелочей — для достоверности.

А уж коллекции, которые здесь устраивают... Я видел, как целые комнаты превращали в витрины для смешных безделушек, ещё бы — им ни за что не уместиться в обычном доме. Аптечные склянки, подумать только... Но было забавно, когда Пузырёк — как я сам прозвал круглого мужика, собиравшего склянки, — не мог понять, кто каждую ночь разбивает по одной. С таксидермистами у меня особые отношения. Вот кого по-настоящему на дух не переношу и кому пощады не будет. Но если вы не потрошите животных, набивая их всяким унизительным мусором, то с вами ничего по-настоящему ужасного не случится. Во всяком случае намеренно.

Интересно, что нового и интересного привезут в сундуках, то есть ящиках, эти владельцы.

Что это за шум? Здесь дети! Только не это, они же развалят замок лишь одним своим криком! Так, на чём я остановился...

Они привозят сюда несметные пожитки, а потом увозят обратно. Но я здесь остаюсь дольше всех. Никто из рода де Люнвонтель не жил здесь столько, не говоря уже о всех временных хозяевах, — значит, я и есть истинный наследник.

Вот так сюрприз, вы уже здесь! Я слышу, что ваши голоса теперь доносятся прямо из большого зала, от которого меня отделяет старая дверь с щелями между досок. А через замочную скважину я вас ещё и вижу. И у меня хорошее зрение, несмотря на возраст.

Загнанный в тёмную тесную каморку, я буду с жадностью выхватывать ваши подслушанные слова, ведь только так я могу, так сказать, познакомиться с вами и узнать хоть что-то.

— Стол отлично сохранился.

— Конечно, он же не прям семнадцатого века, а намного новее.

— Это не важно. Главное, чтобы он не выглядел современным.

— Ну и совсем рухлядь нам тоже не нужна, так что стол в самый раз.

— Ах, какая жалость, здесь чем-то выщерблен кусок в столешнице.

— Ничего страшного, это добавит ему ощущения старинности.

С каким недоверчивым прищуром эта женщина осматривает стол! Неудивительно, что она заметила расщелину почти сразу. Хорошо, что стол им нравится. В основном с ним обходились бережно. Но, так уж вышло, ему приходилось неоднократно становиться холстом для моего творчества. И инструментами были отнюдь не кисти. Так же я обошёлся без красок. Однажды они поймут, отчего дерево стола не заживляет свои раны: когда я повторю свой трюк.

— Думаю, в этом что-то есть. Что насчёт картины, её нужно повесить здесь же, в главном зале. Вот только где?

— Над камином было бы неплохо, но там уже висит герб, что тоже очень важно.

Не смейте трогать герб! О, даже на несколько секунд не повисла тишина: как только эти двое замолчали, пальцы женщины продолжили отображать её мыслительный процесс, отстукивая по столу тук-тук-тук-ТУК-ТУК... А вот и мужчина вышел из-за камина, за которым он доселе скрывался, теперь внимательно осматривает весь большой зал с умным видом, взявшись за подбородок.

— Давай на этой стене, между входом в этот зал и углом, она как раз пустая. А эта маленькая дверь всё равно не ведёт в комнаты, может вообще открываться не будет. И свет хорошо падает.

Очевидно, что он говорил о подсобке, раз жестом указал прямо на мою дверь. Как неприятно, будто он в меня самого ткнул пальцем. Никаких манер!

— Да, и хорошо, что в этом месте она не на виду, если мельком заглянуть в зал. Мы ведь не хотим показывать нашу главную картину сразу.

Какую такую главную картину? Очередной семейный портрет? Как банально, но я им её дорисую, причём совершенно бесплатно — будет поинтереснее! О, теперь эта женщина подходит к двери моей подсобки, конечно, чтобы открыть её — сейчас будет дёргать ручку туда-сюда. Так, надо отойти подальше на всякий случай — вдруг очки её наделяют соколиным зрением.

— Закрыто. Надо будет среди пары десятков поискать ключ от этой подсобки. Здесь пока что всё решено, пошли наверх.

Ну поищи, поищи — ключ-то у меня! Скучным семейным портретом вам меня не удивить, но почему его непременно надо прятать от глаз случайно заглянувшего... кого? От кого вы собираетесь прятать свой шедевр? От курьера или сантехника? Да и непонятно, зачем вам обязательно старый стол, чтобы участвовать в соревнованиях «чья дубовая мебель повидала динозавров»? Тогда вам не выиграть.

Дети! Они бегают по винтовой лестнице кругами, их шаги разносятся будто по моей голове, но их родителей это совершенно не волнует, они же наверху, судя по шуму, решают, куда повесить очередную безделушку. Пойду подлезу к люку дымовой шахты — там будет лучше слышно то, что происходит в комнате прямо надо мной, если они будут всё ещё там. За это я и обожаю мою подсобку: оставаясь здесь, меня не увидят, а я кое-что увижу и ещё больше услышу. Настоящее логово шпиона!

— Давай его поставим в этой комнате: она достаточно большая.

— Так может, большую комнату лучше оставить, чтобы использовать более продуктивно? Сюда бы влезло больше кроватей.

— Зачем нам много кроватей в одной комнате, ты что, хочешь позвать целый бродячий цирк? И нельзя недооценивать важность платья — с него начинается всё самое интересное. Предлагаю прямо здесь поставить манекен.

Про цирк она произнесла таким ровным тоном, что, может, даже вовсе не шутила. И если я правильно понимаю, в этом доме отключены вода и электричество, всё в пыли, но им в первую очередь нужны картина и манекен для платья? Они сумасшедшие!

* * *

Какие ранние пташки! Уже здесь, приехали на машине, и ещё грузовик за собой привели, и теперь выгружают десятки коробок, мешков и чёрт знает чего ещё, завёрнутого в прозрачные плёнки. В прошлый раз они мне показались легкомысленными, но теперь-то я вижу серьёзный настрой: настоящие строители! Посмотрим, не станет ли после их ремонта хуже, чем после бомбардировки.

Всегда забавно наблюдать из окна сначала, как новые владельцы... Ну, конечно, я ни за что не признаю их настоящими владельцами, это чистая формальность, пока я не знаю, как их называть. Уж точно не собираюсь запоминать их имена, поберегу свою голову для более нужных сведений. Так вот... люблю наблюдать, как новые как бы владельцы сначала разгружают и затаскивают миллионы ящиков-сумок, а время спустя — увозят обратно. Обычно все нанимают грузчиков. А эти — жадные? Уж я-то могу понять, что вывоз вещей из проклятого замка, охваченного демонами, стоит втридорога. Но ввоз — почти даром! Если они сейчас скупятся, то придётся, видимо, им оставить всё своё добро у меня с концами. А интересный народ — эти грузчики! Каждый раз одно и то же: заходят, крестятся, шёпотом себе под нос молитвы проговаривают, чтобы не так страшно было, а всё равно идут — ведь заплатили больше. Да, в основном все боялись, но были и двое, которые боролись со своим страхом не молитвами, а нелепым юмором. «В доме демон, говорят, ха! Нам бы в Мадрид такого демона, мы бы его сдавали в аренду хозяевам, чьи дома захватили некто похуже демонов, ха-ха!» Но я-то почувствовал их выступивший холодный пот на лбу, даже под маской весёлости.

И всё же созерцать, как грузчики, чей страх подкуплен звонкими монетами, грузят вещи и пугаются собственной тени, — особое удовольствие. И в качестве приятного бонуса в спешке они забывают или теряют некоторые вещи, которые становятся впредь моими личными трофеями.

Моя музыкальная шкатулка — она ведь так и появилась. Рыжая девочка, что грызла ногти, так её любила, развлечений других не было, что ли, и как ей не надоедала одна и та же мелодия? Постоянно ходила с этой шкатулкой, а как засобирались — уехала без неё, потому как не нашла. Хотя нет, я вспомнил: спешка и грузчики тут ни при чём... Она не нашла шкатулку, потому что я её спрятал. А нечего было оставлять любимую вещь у камина, близко к огню, она ведь могла сгореть! Кто спас — того и шкатулка. Правда, внутри глупо кружится фигурка балерины в длинном платье — вся эта девичья нежность не для меня. Но это не мешает мне слушать музыку, просто можно закрывать глаза, перед тем как открыть шкатулку. Признаться, другого источника музыки у меня и не было до тех пор, поэтому и это сойдёт. На безрыбье, как говорится...

Сколько всего им потом увозить обратно! Этот замок в неоплатном долгу передо мной, ведь я тот, кто каждый раз, словно рыцарь, спасает его от несметных ящиков и коробок, которые сюда завозят все эти силлогоманы. И позволить мне жить здесь — меньшее, что я заслужил за свои подвиги.

Быстро они разгрузили грузовик и теперь спешат зайти внутрь. Мне не стоит дожидаться звука проникновения ключа, уже сейчас мне лучше закрыться в подсобке. Так и сделаю.

— Там сильный ветер, не хочу есть сандвич с песком, если он вообще останется в руках. Давай перекусим в большом зале и продолжим затаскивать коробки.

— Как хочешь, я тогда схожу за сандвичами и термосом.

Сандвичи? И это-то «хозяева» целого замка — теперь питаются как прислуга, улучив пять минут между чёрной работой! Как же случилось так, что вересковый мёд в венецианской чаше посреди стола превратился в банку засахаренного мёда из супермаркета в углу закрытого буфета? А разнообразие аппетитных блюд, которыми заставлен стол, заменилось набиванием желудка хлебом с мясной прослойкой для запаха? К моей горечи, я знаю ответ: я сам виноват, что замок потерял свою цену и теперь стал по карману бедным и жадным, которые экономят на комфорте и безопасности. С хозяевами, которые сами себе готовят долго хранящееся подобие хлеба с ломтиком ветчины, замок больше не статусное владение, а просто огромный каменный дом на отшибе. Не то чтобы я питался лучше, я тоже сам себе, так сказать, обеспечиваю пропитание... но я и не на виду — я не роняю в грязь лицо этого замка отсутствием повара. Это не моя забота.

Ладно. Сейчас они будут есть. Не понимаю я этого пристрастия к еде, в которой что угодно может оказаться между двумя кусками хлеба. Например, ветчина, сыр, лист салата и... жук. Ха-ха! В моём деле все методы хороши, а они сами дают мне повод вмешаться в содержимое их завтрака — оставляют еду без присмотра, чтобы сходить за напитком. Не в этот раз, но я уверен, что эти двое любителей сандвичей не будут прятать свои в сейф, и с ними я ещё повеселюсь!

М-м-м, запах мяса! Поскорее бы они уже закончили свои сандвичи, пусть дальше таскают ящики. Хоть бы не услышали урчание моего голодного живота сквозь щели. Скрываться столько лет и быть обнаруженным так нелепо — уж лучше мне сразу умереть, чем вынести такой позор!

А ведь были времена, когда я не прятался в подсобке, облизываясь на запахи чужой еды. Когда кладовые ломились от запасов — и часть была рассчитана на меня. Как же беззаботно мне тогда жилось: стоит проголодаться — и мне с заботой подносили пищу. Теперь же приходится сбегать из замка через окно, спускаясь по зарослям плюща, и потом ещё перелезать через высокие стены, чтобы поохотиться в диком лесу. А когда замок заселён, то насытиться становится ещё сложнее: немало сил уходит на осторожность, чтобы не попасться на глаза жителям, и на то, чтобы проследить, что не осталось следов крови по пути в убежище.

Бывает, конечно, что мой хитроумный план требует умышленно разлить пятно, а то и лужу крови, но случайно оставить её следы у окна или на плюще — значило бы из загадочной тёмной силы превратиться в материальное существо, не могущее проходить сквозь стены, которое к тому же так неуклюже раскрыло свои маршруты.

Ну вот, опять тук-тук-тук-ТУК-ТУК... Эта женщина не выносит даже собственного бездействия: стоило ей доесть — и пальцы пустились в пляс по столу. Смотрит, прищурившись, на стену. Надеюсь, она сейчас не обдумывает её покрасить. Ещё не хватало испортить девственные камни, которые видели самого основателя!

— Там небо чёрное, скоро может начаться дождь. Надо побыстрее занести коробки в дом.

А прогноз погоды для кого объявляют? Неужели надо дожидаться чёрных туч? Могли просто выбрать более солнечный день для выгрузки ящиков.

Наконец-то — задвигают стулья.

Слышу, как они ставят или же бросают свои пожитки на пол в вестибюле. Так торопятся, будто их драгоценные коробки растают от дождя. Если бы эти любители сандвичей и манекенов не купили бы мой замок, я бы сейчас любовался видом громоздких серых туч с чердака, а не прятался в тёмном углу, где теперь из-за пасмурной погоды даже свет почти не проходит между досок двери. Нет ничего лучше, чем созерцать нарастающую усталость отяжелевших облаков, пока они не решатся освободиться от бремени, разбив небо на части яркими молниями. Сидишь у окна, не отводя глаз от гипнотической серости неба, а кто-то тебе читает вслух истории, которые были придуманы, дабы вынести печаль именно такой погоды. И его голос перебивает раскаты грома, делая его не таким пугающим. А как потом легко дышится, когда небо снова светлеет.

Дождь всегда навевает на меня... Хватит нюни развозить! Никто не будет мне читать сказки, и я уже не маленький! Да и дождь совсем смешной, судя по звуку. Ни одна коробка не пострадает.

Из-за погоды в разгаре мая стены кажутся совсем холодными, как зимой. Камин бы затопить — но нельзя, придётся терпеть.

— На сегодня хватит. Когда подключим свет и воду — начнём самые грязные работы.

— Да уж, будет время собраться с духом. Я не готов к цементу в носу.

— Цемент у тебя в носу, потому что ты меня не слушаешь и не надеваешь маску.

— Я не могу дышать в твоей маске!

— Ну тогда дыши цементом и не жалуйся!

— У меня уже хроническое цементопноэ!

— Зайдём в аптеку!

Наконец-то закрыли дверь с той стороны. Теперь-то до утра замок только мой. Как же меня утомил шум и разговоры за полдня, они постоянно спорят. А это ведь они пока здесь даже не живут! Пока ещё не совсем стемнело, надо изучить доставленный груз.

Мешки цемента — чтобы им забить нос, как я знаю из их разговоров, мешки шпаклёвки, песок. Они что, хотят ещё один дом построить? Или замуровать свои секреты в одной из комнат? Они не будут первыми. Ещё очень давно одни внимательные жильцы поговаривали, что в подвале есть стена, кладка камней которой странным образом отличается от остальных...

А это — мотки льняной верёвки, наверное, для макраме — сплести какую-нибудь глупость, пока шпаклёвка сохнет. Провода, трубы, вёдра краски, новая сантехника... Я и не думал, что мой замок настолько не дотягивает до их дома мечты. Какие требовательные: им нужен самый белый унитаз! Ну тут всякие железки, тут тряпки, а вот книги...

А это что? Привидение? Их тут целая коробка. Теперь я точно ничего не понимаю! Хелоуин через полгода! И что за отвратительный материал — скрипит и липнет одновременно. Фу! Я знал! Я сразу почувствовал, что они чокнутые... И если они верят в сверхъестественное, то запугать их будет ещё проще. Услышат завывание из камина — и сразу обвинят нечисть.

С другой стороны, если они сами везут в замок привидений — пусть даже игрушечных, — значит, духи их не пугают. Напротив: они им нравятся! Вместо рыцарских доспехов, как принято в средневековых замках, они, вероятно, развесят по углам белые тряпки с вырезанными глазницами и кривой улыбкой.

В дымоходах воет, но не жалобно, как обычно, а будто насмешливо. Даже ветер смеётся надо мной! Так и слышу: «Бе-е-едняжка-а-а... Ты их никогда-а-а не выгонишь... Им понравятся твои-и-и трюки, и они останутся навсегда-а-а... ха-ха-ха!»

* * *

Сегодня особенно шумный день. Они возобновили электричество и воду и теперь разошлись по полной: стучат, сверлят, жужжат. Как же хочется уже начать их запугивать, но ещё слишком рано. В такой суете никто даже не заметит странных звуков или подброшенных предметов, вызывающих тревогу. Нужно подождать, пусть хотя бы завершат шуметь и вымазывать дом своими растворами. А то когда здесь так грязно, они не заметят мною оставленный пепел — примут его за рассыпанный цемент. У меня уже такое было, когда я только начинал и недооценил способность человека объяснять необъяснимое, оправдывая самым банальным способом, если в доме нет налаженного размеренного уклада жизни. «О, дорогой, а почему у нас посреди зала кирпич, под которым мёртвая летучая мышь? — Это, видимо, рабочий обронил его и не заметил, а летучая мышь залетела в дом и оказалась не в том месте и не в то время. Хотя, конечно, им следовало проверить как подобает все помещения, прежде чем сдавать свою работу хозяину. Я вычту из жалования рабочих за халатность».

Что в этот раз у них на обед? Вижу: снова сандвичи. Они что-то обсуждают, как всегда... Постойте, кажется, я распознал слово «Люнвонтель» из всего бессмысленного потока. Им не стоит обольщаться и часто его произносить: они, может, и купили стены, но никогда не станут достойными этого имени. Стоит прислушаться.

— А мне нравится этот герб: он красивый, и я уверен, что смысл вложен глубокий.

— Да какой смысл? Просто все эти аристократы любят присваивать себе символы, не обязательно красивые, главное, чтобы отличительные. Если бы разобрали всё, кроме башмака, то какой-нибудь новоиспечённый сеньор взял бы и его, наделив сакральным смыслом вроде «Большим шагом обходим свою землю» или «Крепко стоим на ногах»...

— Звучит как вызов. Я тоже попробую: подберу девиз Люнвонтеля. Например, «Луна, дающая свет в непроглядной тьме, чтобы каждый нашёл дорогу к дому, и ветер, что разгоняет страхи и сомнения, не давая пасть духом в темноте».

Мужчина сказал это, смотря выше камина — туда, где висит герб. Кажется, он забыл, что должен съесть сандвич, раз принялся слагать романтическую прозу. Ему бы гусиное перо в руку и курительную трубку, зажатую в зубах.

— Потомки рода де Люнвонтель здесь уже давно не живут, но герб остался, и название сохранили, не потому ли, что хочется их оставить как напоминание прекрасной эпохи, когда герб гласил целым поколениям о долге перед своим именем?

— Герб и имя делают этот замок ценным, и все предыдущие владельцы это понимали. И нам крупно повезло, что среди десятков владельцев не нашлось самодура, который бы заменил Люнвонтель на своё название из самолюбия.

Я, конечно же, не знал сеньора-основателя — это было в пятнадцатом веке как-никак — и не знаю, какой смысл он вложил в свой герб, почему выбрал в качестве символов Луну и ветер. Но два последних поколения де Люнвонтель, живших здесь, я застал. И не просто подглядывал и прятался, а жил с ними бок о бок — насколько мне, конечно, было позволено. Так что я мог бы рассказать этому наивному романтику с сандвичем, как герб напоминал о долге.

Отец семейства и мысли не допускал, что кто-то в его окружении будет не под его контролем, что кто-то посмеет дышать без вымоленного на то разрешения. Никогда с тех пор я не видел более одурманенного властью человека, чем Рено де Люнвонтель. Кому что говорить, что есть и когда спать, что думать, чего желать и чего стыдиться — он мог повлиять на всё, если считал нужным. Он отравлял жизнь всем, с кем находился рядом, поэтому семья — особенно жена и дочь — страдала даже больше, чем слуги, до общения с которыми хозяин не желал снисходить.

Жена пряталась в долгих молитвах — только из этого погружённого в себя состояния муж её не выдёргивал. И вовсе не из богобоязни: просто разговоры с теми, кто лишь на картинках, не могли соперничать с его словом здесь и сейчас. Он ждал, пока она закончит, чтобы на деле показать, как бесполезны её молитвы. Чтобы с ухмылкой доказывать, что святые не придут на помощь. Это ожидание того стоило.

Дочь же жила также в ожидании, но другого характера. Она считала дни, когда повзрослеет, чтобы её выдали замуж, и она навсегда освободится от отцовского гнёта. И это могло сработать, если бы в женихи ей не подыскали точную омоложённую копию её собственного отца, обрекая на жизнь под нескончаемым давлением. Как почернело её лицо на несколько дней после того, как она распознала, с кем предстоит провести всю жизнь.

Вы, может быть, подумаете, что этого слишком мало, чтобы очернить весь благородный род, мол, сложный характер можно простить тому, кто берёт под своё крыло бедных простых людей. Но нет, это не всё: за каждым непослушанием следовало обязательное наказание: запереть в тёмном помещении, почти лишая еды, ударить, порезать любимую одежду. Это только то, что мне удалось узнать. А сколько всего ещё происходило за закрытыми дверями, после чего супруга начинала хромать или не могла вышивать неделю, неумело скрывая боль в руке.

Я чуть не забыл про Филиппа — единственного сына, продолжателя благородной фамилии. Ему ещё в детстве очень прельстила мысль, что стоит ему вырасти, и он будет обладать тем же влиянием и возможностями, что и отец. И чтобы быть готовым творить все те же мерзопакостные деяния, что и пример для подражания, он начал готовиться ещё до того, как огрубел голос. Но мальчик не трогал мать и сестру, его зоной испытания были слуги. И я. Кто я такой, чтобы дать отпор самому сыну хозяина? Даже не слуга. Меня он обзывал бесполезным уродцем, ошибкой природы. Говорил, что если я исчезну, мир станет только лучше. Я слушал, сдерживая себя на грани возможностей, чтобы не вцепиться ему в глотку, не в силах сказать вслух ни слова. А потом выходила она... Необъяснимо почему, но сестра имела силу, перед которой зелёный тиран отступал, бросая напоследок лишь что-то вроде: «Забирай своего уродца, если он тебе хоть каплю дорог! И позаботься о том, чтобы это не попадалось мне на пути. А то он такой мелкий, я его и раздавлю ненароком», — чтобы не оставаться проигравшим.