Мария Набалконе Люнвонтель

Дракон? Почему непременно дракон, да ещё и мерзкий? Мальчик так яростно бьёт по дереву, что я бы не хотел быть на месте этого дракона… то есть дуба, конечно.

С каждым ударом меча во мне растёт странное чувство тревоги, лёгкая дрожь — не от страха перед ребёнком, а от того, что у «рыцаря» нет сомнений: дракона нужно поразить мечом. Вряд ли ребёнок сам придумал, что дракон заслуживает смерти только потому, что он дракон. Это всё влияние глупых сказок, где дракона всегда надо победить доблестному рыцарю, чтобы спасти принцессу. А что, если у дракона и в мыслях не было вредить принцессе? Вы у него спрашивали?

Впрочем, так ли важно, почему ребёнок поражает воображаемого врага? Мне следует срочно избавляться от вредителей, занявших мой замок, а не тратить время на глупое представление. Если лёгкие методы не работают, я перейду к по-настоящему пугающим. Этот мальчишка просто играет. А я — нет. Я уже давно вырос, слишком давно. Пора заняться делом.

Ещё в первый день они заметили расщелину в столешнице и не придали ей значения. Напрасно. Сейчас я воткну в неё старый ржавый топор — и когда они спустятся в зал, то начнётся: «Кто это сделал? Здесь был посторонний? Ах, мне страшно...». Этот приём никогда не оставался без внимания. Их животный страх питает меня по-настоящему, никакая охота в лесу не сравнится с игрой, в которой мне подвластно их чувство безопасности. Они вторглись в мой дом, чтобы наставить бутафорских старомодных вещиц. Но я не стану это терпеть. Вскоре им придётся вынести обратно все свои нелепые платья, картины, книги, канделябры с проводами. Вернее, то, что от всего этого останется.

* * *

Топор в столе дал мне несколько дней разгуливать по замку днём, как и ночью. Парочка знатно перепугалась, ведь мой топор не из папье-маше, как статуи львов в вестибюле, что они привезли. Я слышал о принятом решении больше не привозить детей, пока они всё тщательно не проверят. Сомневаюсь, что они способны проверить каждый камешек, никто за всё время не считал нужным заглядывать в места, куда не пролезет взрослый человек. Всему виной их самоуверенность, что тот, кто оставляет топор в столе и кровь на полу, — обычный взрослый человек. Это дискриминация как минимум детей и лилипутов. Здесь полно мест и ходов, куда не пролезет обычный взрослый человек, но я могу.

Сегодня декораторы осмелели и вернулись. С ними был кто-то, кто осмотрел весь замок вместе с ними. Я-то тоже не дуралей: за долгие годы я стал чётко определять нужный момент, чтобы подбросить ключ от моего тайника на видное место — чтобы испуганные решительные сыщики не ломали дверь. Я знал, что после первой реальной угрозы никто не примирится с закрытой дверью, за которую нельзя заглянуть.

Теперь они осмотрели все комнаты, убедились даже, что в закрытой с первого дня подсобке никого нет, что было на момент вскрытия помещения неоспоримо. Но вот делать предположение, что там никого и не было, — это уже домыслы. Они извращают факты себе в угоду. Ограниченные глупцы!

А затем этот знаток с уверенностью заявил, что если и проник кто-то в прошлый раз, то он сбежал и больше ничем не угрожает. И, увидев люк в подсобке, все без раздумий в один голос завторили: «Взрослый человек туда не пролезет, это слишком маленький проход» — и даже заглядывать не стали. Поэтому я остаюсь здесь дольше всех, а они разбегаются: потому что меня недооценивают. А напрасно...

Теперь я не могу закрываться изнутри в моей каморке, но это только с этими жильцами. Когда они будут сбегать, я заберу ключ обратно. Будут следующие — они вновь сначала не тронут дверь, пока будет жить надежда найти ключ, а после первой или второй моей серьёзной выходки они случайно найдут ключик в пыльном месте почти на виду. А ведь примут находку за большую удачу! И вот они уверены в том, что стоит им отворить замок — и там их ждёт раскрытый поверженный злодей, который очевидно имеет запасной ключ. Но они ворвутся в пустую комнатку, где только паутина и кочерга. Ради такого разочарования даже со своей самой лучшей шпионской точкой не жаль расставаться. Обожаю этот момент!

Да, и вот... заверив в абсолютной безопасности, псевдосыщик ушёл туда, где действительно безопасно, оставив напуганных супругов одних в большом замке... со мной. Чем теперь займутся любители сандвичей — отправятся развешивать паутину по углам, вдохновившись интерьером моей подсобки?

Всегда одно и то же. Я изгонял их абсолютно всех!

Ну почти всех, если вспомнить звездочёта. Конечно, он не был тем самым звездочётом, но кличка ему подходила как нельзя кстати. Постоянно его взор был устремлён в чёрное небо через телескоп, его не интересовало то, что происходило внизу. Да, я имел намерение его напугать и прогнать, как и всех, но он был такой невнимательный: не замечал ни звуков, ни пятен, прям как эти...

Я помню, как уже собирался подпалить какую-то его вещицу, но у него ничего не было, кроме телескопа и книг по астрономии... Книги — это святое, я не смог. Старый книжный червь, я по привычке их пересмотрел и увидел целую книгу, посвящённую одной только Луне. Конечно, я её открыл и начал читать. У нас оказалась общая страсть — мы оба разделяли любовь к Луне. Тут я и решил его оставить. К тому же он не тащил в мой дом всякий хлам, только телескоп и несколько книг. Не примерял на себя фальшивую маску аристократа, попивая вино, якобы узнавая скрытые нотки дуба в послевкусии. И не шумел. Сидел себе тихонько на крыше или во дворе у телескопа. Я долго не понимал, зачем ему целый средневековый замок: он жил один, да и богат не был — и не скрывал этого. Он не купил имение, а просто арендовал на лето. Весь август он собирался лежать на крыше и смотреть на падающие огоньки. Персеиды — он часто называл их, когда бормотал себе под нос, из его книжки я узнал о них больше. Я понял, что он хотел не замок как статусное владение, а просто высокий дом на отшибе, где фонари не затмят свет звёзд, к которым он хотел стать ближе.

А я хотел стать ближе к нему. Каждую ночь, тоже на крыше, я прятался за дымоходом. Я всё присматривался к нему. Думал, если бы я только мог ему открыться. Если бы он принял меня, мы бы могли жить вместе, вместе смотрели бы на Луну и на звёзды. Ведь это возможно, что меня кто-то не испугается и даст шанс? Такое уже было однажды.

Но потом... Книги по астрономии и телескоп — всё, что осталось после его последнего неосторожного наблюдения. Да... Единственный, кого я принял с тех пор... И он тоже не смог остаться.

Но сейчас ситуация совсем иная. Эти постановщики слишком самоуверенны и невнимательны по глупости, у них нет ничего общего с любителем Луны. Они наполнены фальшью, у них не будет шанса со мной примириться. Сегодня я сделаю что-нибудь пострашнее, может, они исчезнут ещё на неделю. Например...

Ну вот, только хотел погрузиться в будоражащие кровь раздумья о своих гениальных трюках, как меня обязательно прервёт какой-нибудь шум. На сей раз это лязг металла со двора. Из дымовой шахты неплохо слышно то, что происходит во дворе, но звука недостаточно. Я хочу знать наверняка, что это за до боли знакомый звон, такой похожий на лязг ужасных цепей.

Конечно, вся семья там. Дети бегают и кричат, а взрослые с умным видом занимаются очередной глупостью — художественно раскладывают толстую цепь по двору. Они даже спорят о том, как именно она должна лежать… Заняться им больше нечем!

Цепи придуманы лишь для того, чтобы неволить плоть, сковывая свободу день ото дня всё больше, пока место на цепи не станет привычным. Они держат на расстоянии от мест, что снятся каждую ночь. Просторные луга, дикие леса, а кому-то — домашний очаг. Даже если дело не в самом очаге, а в том, кто греется у огня рядом с тобой. Языки пламени своим танцем набрасывают на страницы книги ажурную вуаль света, такую изменчивую. И любые слова, что только могут быть написаны, оживают под проницательным взглядом огня. Но усталость берёт верх над любопытством, и стоит захлопнуться книге в нежных детских руках, как того, кто жадно слушал каждое слово, выдворяют прочь. Железная цепь выносит приговор каждый вечер, обрекая проводить длинные холодные ночи в одиночестве, смотря на дым из труб каминов. Снаружи.

Это наблюдение пробуждает во мне очень старые болезненные воспоминания. Я не хочу больше смотреть.

* * *

Надо признать, с появлением этой семейки моя жизнь перестала быть однообразной. Теперь каждый день может обернуться чем угодно.

Сейчас они очень настойчиво возятся с инструментами в большом зале. По шороху дерева о каменные стены я предполагаю, что началась примерка картины, о которой уже шла речь. Ведь именно возле моей двери решили повесить некое произведение искусства.

Я могу для приличия поиграть в угадалки «Что же там?». Пейзаж окрестностей? Портрет одного из сеньоров — основателя? Хотя нет, века не пощадили холсты, запечатлевшие память о нём. Какая-нибудь дама в пышном платье? Мои предположения забавы ради, ведь, зная их напыщенность, я и так убеждён, что «хозяева» задумали повесить собственный семейный портрет — в подражание сеньорам. Будто замок для того и нужен — служить фоном для их самолюбия и тщеславия.

— Брррррррр.

Как замечательно, что уже вечер, — значит, выставочники скоро уедут, и я смогу не только раскритиковать каждый мазок, но и внести правки.

Дом наконец опустел, и летучие мыши разрезают тёмно-синее небо своими крыльями — самое время посмотреть, что же изображено на холсте.

Что-то? Это не семейный портрет! Где глупые лица в вычурных нарядах? Где неестественные положения, при позировании в которых устают даже уши? Пусть это была бы копия портрета одного из де Люнвонтель... Или хотя бы просто пейзаж... Что угодно, но здесь не должно висеть это!

На полотне запечатлена молодая девушка в длинном голубом платье, она стоит в саду рядом с сидящим бордовым драконом. Он такой огромный — выше её роста! Одной рукой она пытается обхватить могучую шею дракона, а второй касается так, словно хочет дотронуться до его души. Её лицо кажется умиротворённым, и дракон, несмотря на свои клыки, кажется душкой. И этот пейзаж — они, наверное, в лесу на прогулке. Погода хорошая.

Неужели именно так выглядели мои предки во времена, когда драконы были большими и сильными? Правда, одно не сходится с тем, что я знаю: тогда у них были мощные крылья. Это я знаю, так как во всех рассказах и на детских рисунках Маргерит драконы парили высоко в небе. Она говорила, что они могли долететь до самой Луны, создавая такой большой ветер, что он чуть не сносил ветхие постройки. Она рисовала драконов большими, больше чем лошади, и мне обещала, что я вырасту таким же. Но шли годы, Маргерит росла, а по мне всё более становилось понятно, что мне не суждено поравняться даже с крупной собакой.

Девушка и дракон на картине совсем как я и Маргерит. Хотя внешне девушка не похожа на неё, да и я... я намного, в разы меньше, чем этот дракон. Но та невидимая связь между ними — я знаю её. Я чувствовал то же самое. Мы были так же неотделимы друг от друга, как бы нелепо это ни звучало. Меня называли её питомцем, но я был больше, чем питомец, я был её лучшим другом. Было время, когда я любил её больше всего на свете, мог всё стерпеть: пинки, заточения и цепь, лишь бы хоть иногда быть рядом. Но всё оборвалось одним днём.

Маргерит. Я запретил себе вспоминать даже одно её имя, но с появлением этих чёртовых новых владельцев всё вокруг стало пробивать меня на воспоминания о ней... Имя Маргерит в записной книжке над зарисовкой комнаты, картина, на которой дружны девушка и дракон, даже словари — теперь всё кажется обращённым к нашей давней истории. Слишком много совпадений. Кто прознал про нас? Постановщики, это они сами всё придумали? Или их надоумил сам дьявол? И зачем так переврали? Спустя более чем триста лет ворошат прошлое... зачем?