Мария Набалконе Люнвонтель

Говорить о долге перед именем можно лишь абстрактно. Этот долг требует лишь внешнего благополучия, при котором нет надобности заглядывать внутрь холодных стен с маленькими окнами. От этого взора и защищает нарисованный щит с символами.

Теперь мой черёд растолковать геральдический смысл. Чёрный фон — это тьма души, Луна крадёт свет солнца, используя возможность, и приходит, чтобы править в ночи, пока великое светило не видит. А ветер? Ночью, когда грешить проще, оставаясь без надзора, недостойные помыслы разлетаются, гонимые ветром, и окутывают кажущиеся днём чистыми сердца... Ха, я прям поэт! Возможно, по задумке основателя, герб и обязывал нести свет, даже если вокруг безнадёжный мрак, как предположил этот романтик. Но боюсь, что за века смысл могли исказить, словно переводили из одного языка на другой десяток раз.

Куда меня опять понесло? Я всё равно не смогу им всё это рассказать. Придётся слушать глупости про долг и благородство.

Но вот они доели — и сейчас снова примутся сверлить и стучать. По крайней мере один из них: женщина-то чаще с записной книжкой в руках, пока её муж таскает мешки для растворов. Что она там пишет? Было бы смешно узнать, что в книжку вложен лист с кроссвордами. Ха-ха!

* * *

Пахнет мокрым камнем и старой пылью. Запах надёжного укрытия, которое не вычищено современными моющими средствами с едким запахом. Кусочек первозданной застройки, ни разу не переделанной и не улучшенной, как все остальные комнаты. Может, именно поэтому я так люблю это место? Пока мне удаётся сохранять его в нетронутом виде, я могу чувствовать себя как дома, даже пока наверху в моей кровати спит фальшивый хозяин.

Если я жду, это вовсе не значит, что я бездействую. Пока они слишком заняты, облагораживая мой дом, представляя, каким он будет красивым и уютным, — хотя для меня он и в таком виде вполне уютный, — я тоже грежу будущими свершениями. Не сейчас, но позже, когда они расставят вещи по своим местам, я буду незаметно прокрадываться и менять предметы местами. Сначала они будут думать, что им показалось, но затем уверенность в «я совершенно точно не клал молоток в холодильник» и «я не ставила стакан на пол в зале» будет расти. Такие мелочи, как ложка в цветочном горшке, носок на столе, зубная паста в вестибюле, могут быть в любом доме, где есть дети. Придётся быть более убедительным, изощряться так, чтобы эта парочка не знала, чего пугаться больше: мысли, что это сделали дети, или что это вовсе не они. Ну либо через месяц супруги будут швыряться друг в друга посудой и прикидывать, кому что останется после развода. Тоже неплохо — им, скорее всего, придётся продать замок, чтобы поделить.

Или вот ещё: я буду зажигать огонь в камине в разгар лета, возможно, даже бросая в топку их вещи — и всё это стоит им выйти на пару минут. А пока они будут тушить и выяснять причину возгорания, я подожгу что-то в камине другой комнаты. Им неизбежно захочется рано или поздно покинуть дом, ведь самовозгорание — очевидный признак чертовщины, поселившейся в доме. Не буду их разубеждать. Годы идут, времена меняются, но когда люди напуганы — они суеверны, как и века назад.

Пятна крови на каменном полу или ещё лучше — в стакане вместо вишнёвого сока, пепел на постели, кости животных под подушкой — такое уже не подумаешь на детей. Это грязные приёмчики, и я ими не брезгую. Они идут перед реальной угрозой и могут быть очень разнообразными — есть где пофантазировать. То, что не останется без внимания и никак не приближает их к разгадке «кто это сделал?», а лишь добавляет трепета перед неизвестностью. Что может быть лучше?

Я часто возвращаюсь к мысли, что всё гениальное — просто. Если и есть что-то лучше самых изощрённых трюков, так только самый простой в исполнении, но дающий самый сильный эффект. Равносильно выигрышу в лотерею один раз в жизни я получил больше, чем обычных жильцов: когда вся семья бегала, шумела и жила привычную жизнь, одна комната была отдана для лежачего, парализованного старика. Он был один и казался совсем забыт. Я сразу понял, что он никому не скажет ни слова. Тогда и только раз я решился явиться к нему открыто, хотел быть увиденным, но без риска для себя. Суть по-настоящему шикарного выступления заключалась в отсутствии трюков — просто я. В мутных глазах старика я увидел своё отражение... и немой ужас. Я даже коснулся его руки. Первое ощутимое мною человеческое тепло за десятки лет. Он не сопротивлялся, пока я гладил его кожу, не кричал, а просто смотрел. Минута свободы и триумфа... А потом учащённая музыка пульса затихла, его кожа начала остывать. Я не желал ему смерти. Я просто хотел, чтобы хоть кто-то увидел меня по-настоящему и явил страх передо мной, а не перед лужей крови, авторство которой я вынужден скрывать. Мне правда жаль, что его сердце не выдержало. Но в то же время этот случай доказал: я страшнее любого моего трюка, никто за всё время не умирал, найдя даже самый жуткий «подарок».

* * *

Вечереет. Я вижу сквозь щели тёмно-синее небо. Который день «владельцы» шумят и пачкают замок. Утром приезжают, громко обсуждают, что им надо сделать, — какие деловые! Через замочную скважину я вижу, как они мелькают туда-сюда по главному залу, обходя большой стол, заваленный разными мелочами: какими-то рулонами, мотками проводов и верёвок и ещё чем-то, чего не разглядеть.

— Ну что, всё высохло, можем начинать расставлять всё, как задумали.

— Давай уже завтра. Я устал.

— Мне не терпится расставить всё побыстрее, как на моём эскизе. Я начну с той спальни уже сегодня. Даже не верится, что начинаю воплощать в жизнь свой замысел. Столько подготовки!

Посмотрите на неё: несёт коробку, что в половину её размера, приспичило же! Ну пусть расставляет, даже немного интересно, что именно ей так не терпится расставить. Судя по грохоту чего-то тяжёлого об пол прямо надо мной, коробку она донесла. Это в той комнате, которую думали отдать для бродячего цирка, или в соседней.

Куда это он несёт, обнимая, искусственную женскую фигуру без головы? Кажется, я и так знаю ответ. Да-да, у тебя, романтик с сандвичем, нет особого выбора — неси свой манекен наверх, а то эта учительница поставит тебе в своей записной книжке оценку «2». Если женщина решила сделать что-то прямо сейчас, то в твоих же интересах ей в этом помочь. А то к гадалке не ходи — станет сама нести манекен, споткнётся, упадёт — виноват будешь ты.

Возятся теперь. Дайте угадаю: на манекен вы наденете одно из привидений? Будет очень театрально! Волочат что-то по деревянному полу, опять что-то упало, о чём-то спорят. Не хочу даже знать, о чём — я так устал, просто доделайте всё и уезжайте.

Прямо сейчас они переходят от шпаклёвки к расстановке предметов. Это ключевой момент, которого я ждал с первого дня. Возможно, уже по первой комнате я смогу определить их тип. А что, если я смогу его угадать даже до того, как зайду туда? Итак, что мы имеем? Судя по количеству коробок, они точно не минималисты, у которых даже второй кастрюли нет. Антиквары? Им был важен старый стол — но настоящий антиквар дорожит возрастом, а этим лишь бы выглядел старым. И нет, они точно не эстеты: ни один эстет не потерпит в доме декорацию из дешёвого тряпья — а эти его притащили целый ящик.

Кто остаётся? Коллекционеры: представляю целую комнату для привидений. Они ещё что-то говорили про платье, может, даже привидение будет в платье. Всё возможно. А если нет, то, учитывая целый ящик призраков, я могу смело ставить на то, что они декораторы. Но в то же время они скоро повесят картину в большой зал, и если на ней семейный портрет, то это признак семьянинов — у таких всё в портретах, игрушки и куча детской одежды. Может, они вообще барахольщики — и привидения не столько для декора, сколько просто попались им на глаза в каком-нибудь пыльном магазинчике, и они не устояли.

Мои молитвы были услышаны: любители приведений покидают место, где они истязают мой слух днями напролёт. Теперь-то я всё осмотрю и узнаю, к какому типу помешанных их отнести.

Итак, я на месте. Вот, значит, что они расставляли с таким усердием. На старом дубовом столе появился подсвечник, неочищенный и не натёртый до блеска. Рядом поставлены стопками книги. На их торцах золотом выведены названия разных языков — зачем здесь все эти словари? Они создают искусственное ощущение тяги к познаниям, а от одной словно случайно оставленной открытой книги и вовсе разит неприкрытым обманом. Какой нелепый трюк!

На манекене, появление которого было анонсировано ещё в первый день, надето длинное в пол старомодное голубое платье с кремовым корсетом. Что за чушь? Такие давно не носят! Я достаточно нарядов повидал через замочную скважину, чтобы заметить несоответствие старательно уложенных льняных складок с современной упрощённостью. Но это не все странности: платье изрядно запачкано чёрной как уголь краской, прямо спереди на виду. Никто его никогда не наденет, разве что слепой.

Если в первый день я был озадачен манекеном, а позднее — привидениями, то теперь ничего не прояснилось, вопросов стало ещё больше. Сцена явно имитирует убранство комнат, которое пару веков как кануло в Лету. Любители старомодности, романтизирующие кареты и балы при свечах? Допустим. Но надобность книг, размещённых не на полке в библиотеке, а прямо на столе, будто их изучают все сразу и прямо сейчас, для меня остаётся совершенно неясна. Пожалуй, на один вопрос я всё же получил ответ: они — декораторы.

Как ни обидно, но мне предстоит набраться терпения, чтобы дождаться полной картины замысла новых владельцев относительно моего замка. Я умею ждать. Проживши столько лет среди каменных стен, я порою ловлю себя на мысли, что я сильно им уподобился: моё тело может быть таким же холодным, а сердце стало тем самым камнем. Даже моя кожа напоминает каменную кладку. Что никак не потеряет свою живость, так это мой желудок.

Не стоит пренебрегать чувством голода. Я отправлюсь утолить это мерзкое чувство — уже достаточно для этого стемнело. Убывающая Луна, словно сошедшая с герба Люнвонтель, не станет слишком пристально за мной следить.

* * *

Декораторы — они уже здесь. Чем же они займутся до сандвичей? Продолжат наполнять остальные спальни сундуками и ночными вазами? Кстати, на чердаке я видел завалявшиеся старые часы с кукушкой. Конечно, они сто лет как не работают, но им в самый раз. Они не гонятся ни за качеством, ни за исторической достоверностью. Потом им подкину их. О, да, я придумал прекрасный трюк: я сниму кукушку и вместо неё приделаю дохлого воробья. Они оценят мою изобретательность. Так, надо не забыть.

— тук-тук-тук-ТУК-ТУК...

Мадам Барабан сегодня в ударе. Ха! Мадам Барабан — так и буду её звать! И в руках у неё неизменно сжата записная книжка. Могу поспорить, что на обложке имеются вмятины от её пальцев из-за непрерывного держания в руках.

Когда у них пошло больше цемента для поломанной ступеньки, чем было озвучено утром того дня, Мадам Барабан очень задумчиво смотрела в записную книжку, будто под тяжестью её взгляда цифры или слова должны были сдаться и разбежаться. А когда после работ в ванной комнате остался лишний кафель, то её палец танцевал победный танец на развороте книги. Она ещё довольно сказала: «Ну вот, ещё и на мозаику осталось». Это я к чему: наблюдая каждый день за ней из замочной скважины, я хорошенько изучил даже не озвученные эмоции. И хороший результат или провал — она всегда смотрит в записную книгу, мол, «что дальше?». Вот так я и выявил нелепую, но всё же неоспоримую важность этой дурацкой книжки в блестящей чёрной обложке.

Погодите-ка... Она ведь сказала, что хочет расставить предметы в спальне, как на неком эскизе. А где же сам эскиз — набросок театральной сцены, если не в этой книжке, с которой она сверяет каждый свой шаг?

Ну конечно! Я должен туда заглянуть, хотя бы одним глазком. Но проблема в том, что Барабан никогда не оставляет книгу на столе, у неё есть безразмерный карман, чтобы таскать её всегда с собой. Надо что-то придумать.

Если каким-то образом облить эту сухую во всех смыслах женщину водой — она выложит книжку из мокрой одежды, дабы спасти?

Пожалуй, стоит попробовать самый простой вариант для начала, хоть и шансов на успех мало. Я постучу кочергой, что всегда лежит в моей подсобке, через люк по камням шахты на уровне верхнего этажа. Она побежит наверх, чтобы проверить, кто стучит, а я-то здесь — в подсобке. У меня будет пара минут.

Барабан за столом с книжкой, а романтика с сандвичами не видать. Та-а-ак, постучал. Почему она не реагирует? Постучу ещё раз.

— Чем ты там стучишь?

— Что?

Мадам Барабан устало вздохнула и встала со стула. Наверное, идёт к мужу наверх, откуда и долетело его «Что?» — выяснять, чем он стучит. Да, но книжка уже скользнула в карман, словно подчиняясь безусловному рефлексу. Безнадёжно! Мне придётся действительно облить её водой, причём из ведра, чтобы она точно оставила книгу вне своего кармана. Носится с ней, как кенгуру с детёнышем.

Этот вечно оценивающий взгляд с прищуром! Сколько самодовольства и тщеславия он излучает. Она смотрит на любую безделушку так, будто решает её судьбу. Пусть это не смертные грехи и не заслуживают молнии, но хотя бы ураган или дождь? Сами небеса должны, невзирая на черепицу, выжать тучи, словно мокрые губки, над самой её головой, чтобы напомнить, как мал и ничтожен человек перед матушкой природой! Ах, о чём я... Если бы небесные судьи щепетильно относились к своей работе, гром бы поражал каждого негодяя до того, как жестокость вошла бы в привычку, и моя память была бы полна добрых деяний и светлых людей. Или людей бы просто не осталось на Земле. В любом случае никто не спешит стыдить человеческие пороки, карательный ливень не хлынет на голову самодовольной тётки — всё нужно делать самому!

Я заманю её на чердак... Ну нет, ведро — это перебор, придётся довольствоваться железной чашкой. Пусть её внимание привлечёт висящая верёвочка, она потянет за неё — и чашка с водой, стоящая в тени на деревянной балке крыши, опрокинется. После криков, успокоившись, она подумает, что ёмкость собирала дождевую воду, капающую сквозь щель в старой черепице. Пусть подлатают крышу мне заодно. Ну или опять набросится на мужа, зачем он над ней так пошутил. Меня устроят оба варианта.

Сегодня же ночью всё проделаю. Но как я её завлеку на чердак? Есть над чем подумать, возможно, придётся пожертвовать своей шкатулкой: оставить её заведённой. Но Барабан должна быть на верхнем этаже, и дверь нужно открыть, ведущую на чердак.

Стихло наконец, и небо стемнело. Пойду на чердак, там как раз и верёвку найду, и чашку вроде видел, так что всё под рукой. Да, и часы с кукушкой...

Почему дверь зала тяжело закрывается? Застряло что-то... Это же игрушка девочки — кролик! Вроде неделю назад слышал, как она его искала. Наверное, так и не нашла. Ладно, я сейчас в хорошем расположении духа, от предвкушения маленькой победы, помогу ей. Положу на стул в большом зале, где он частенько и спит. Но пусть больше не теряет, а то в следующий раз точно заберу себе.

Так... За работу!

* * *

Ночка была бессонная, но всё готово. Ключ в шкатулке заведён. Я буду высматривать женщину с книжкой, как только она начнёт подниматься на верхний этаж, то сразу забегу на чердак, открою шкатулку и спрячусь в завалах хлама. Сразу меня тут искать не станут, а когда вода выльется, намочив её драгоценную книжку, ей будет ещё больше не до обыска чердака.

Они уже здесь, в окно я видел, как они всей семьёй вылезали из машины. Вопрос времени, когда именно мадам Барабан поднимется наверх.

А если поднимется кто-то другой, муж, например? Я получу огромное удовольствие и от того, что оболью водой его, но к своей цели так не приближусь ни на шаг. Ещё до обустройства той комнаты постановщица каждый день в неё заходила, видимо, в предвкушении. Теперь же она проводит в комнате с платьем ещё больше времени. Если она не наигралась в кукольный домик в своё время и сейчас навёрстывает упущенное, то картина выглядит совсем печально. Но зато я знаю, что она и сегодня туда зайдёт.

Да! Я слышу её шаги, она идёт в свою любимую комнату.

Та-а-ак: шкатулка — открыта, я — спрятан. И как удачно я здесь разместился: я могу даже наблюдать за всем с первого ряда, а меня не видно за горой пыльных полураспавшихся книг, какого-то тряпья и мелкой мебели, каких-то корзин... Почему до сих пор никто это не выбросил?

Слышу, как она затихла, прислушиваясь. И теперь неуверенно поднимается на чердак. Заходит.

— Откуда музыка? Какая прелесть! Дети, ваших рук дело? Где вы нашли эту шкатулку?

Ну давай же, оглянись! Смотри, какая верёвочка висит...

— Что за верёвка? Её надо убрать, чуть в глаз мне не попала.

Ты всё равно в очках. Ничего бы не было с твоим глазом.

— А-а-а-а!

Наконец-то!

Вот она, не столько мокрая, сколько разозлённая. Кричит, как будто на неё кипяток вылили, а не чашечку воды комнатной температуры. Теперь, осмотрев своё убранство, она решает, что книжке не следует оставаться в мокром кармане. Но не будет же она теперь её держать долго в руке?

Кажется, она смотрит прямо на меня! Не может быть, я даже дыхание сдерживаю и не моргаю. Ей не могло показаться, что она кого-то видела. Наверное, просто увидела кучу хлама и задумалась: «Вот чёрт! Ещё и хлам на чердаке. Надо добавить этот пункт в список дел в моей любимой записной книжечке».

— Кто это сделал? Все сюда!

Ха! Говорит «все сюда», а сама не может ждать — тут же вылетела как фурия. И убежала с книжкой... Проклятье!

Ладно, я должен тоже убраться отсюда. Пусть приведёт всё семейство для допроса на место преступления. Конечно, все будут отпираться, тогда придут к тому, что чашку никто из них не ставил. И вообще, может, она здесь всегда была? А что — никто даже не сможет с уверенностью это опровергнуть. Они только раз при осмотре замка заглянули на чердак, увидели завалы мусора, и больше сюда не поднимались. Полагаю, вид свалки их расстраивает.

Пойду по другой лестнице. Если она так и носит книгу в руках, то всё пропало. Я слышал, как она спускалась на нижний этаж, — посмотрю там.

В большом зале никого, но на столе лежит книжка! Значит, она была здесь, вероятно, положила книгу на сухой стол, а сама повела семью на чердак — для очной ставки. Вот это удача!

На ощупь обложка гладкая, как лакированное дерево, а не как кожа, к которой я привык. От неё пахнет чем-то неестественным, сложно определить, из чего она сделана. Так, нельзя терять времени, надо поскорее изучить содержимое.

Какие-то записи, цифры, но почерк непонятный. Это всё неважно, мне нужны зарисовки. Вот какой-то рисунок, но на нём нет платья. Большой дубовый стол в главном зале, сервированный минимальным набором приборов и тарелками, а в центре намечены границы большого блюда. Никакой конкретики. Нужна та спальня с платьем, надо листать дальше.

Вот оно! Узнаю платье на манекене и книги на столе, и, конечно, подсвечник. Здесь вверху всего одна надпись: «Комната Маргерит».

Шаги на лестнице: кто-то спускается! Ничего лучше мне не остаётся, чем запереться в подсобке.

Это Барабан, она переоделась и вернулась за книжкой, так как не может долго обходиться без неё. Неразлучники. Ну и ладно, я успел кое-что узнать. Но действительно ли там было написано имя Маргерит? Если так и есть, наверняка комната готовится для женщины, которую зовут Маргерит, имеющей старомодный вкус в одежде. Вероятно, она начиталась романов про девиц, что жили давным-давно в замках, и теперь хочет подражать им.

Значит, они делают ремонт и декорируют замок под старину для некой Маргерит. Ранее я уже подмечал зашпаклёванные электрические розетки и выключатели, которые были замаскированы под камень, из которого построен замок. Кое-где добавлены провода, обплетённые льняными верёвками, появились гобелены. Постановщики будто скрывают признаки современности, возвращая замку его «молодость», которой он обладал столетия назад. Эта Маргерит хочет и впрямь погрузиться в атмосферу настоящего средневекового замка, но не жертвуя комфортом, к которому уже привыкла. Ведь также я видел новые, ещё не распакованные матрацы, а для кухни этот… как там его… холодильник. В двух спальнях починили деревянный пол, но он всё так же скрипит. Неумёхи! Или они оставили скрип для достоверности?

А ещё на стенах повесили канделябры со свечами. Но стоило мне приглядеться, я сразу понял, что свечи ненастоящие: на верхушках были стеклянные «шишки» и от каждого канделябра тянулся провод, обмотанный льняной нитью. И здесь их старинность не настоящая!

Ох, и получил же я пищу для ума! Но одними загадками и их решением сыт не будешь. У меня от непонимания ситуации, от всевозможных предположений живот урчит. На сегодня с меня хватит раздумий о некой Маргерит. Поскорее бы настал вечер, вот уж где я дам волю своим инстинктам — за пределами каменных стен.

Сегодня полнолуние. Какая ирония, что лунный свет проходит сквозь жёлтые стёклышки витража, изображающего Луну. Это как рисовать помидор томатным соком. Как красиво! По всему замку сохранились символы герба, но именно купаясь в лунных лучах, пронизывающих ризалит через разбитое и заново собранное по кусочкам стекло, будто сшитое металлическими нитями, я чувствую особую связь с этим местом. Те, кто хочет на один день примерить на себя замковую жизнь, слишком поверхностны и приблизительно не понимают всей его глубины. Надо прожить всю жизнь в неровных неприкрытых стенах, чтобы состоять на четверть из сыроватой каменной пыли — и только тогда...

Пора. Я слишком голоден.

* * *

Шпаклёвка и краска высохли, цемент застыл, имитируя камень, доски пола подбиты. Они так же разобрались с проводами, конечно же, скрыв их в нелепом подобии макраме-джунглей: теперь по потолочным балкам тянутся и свисают по стенам комнат к фальшивым канделябрам льняные лианы. Полагаю, шумные чёрные работы позади. Теперь, когда муляжные хозяева начали обустраивать помещения, расставляя по местам вещи, пусть и странные, и не пригодные для жизни, я могу начать действовать им на нервы. Шутка с водой не считалась, ведь была импровизацией для достижения дополнительной цели — заполучить записную книжку.

Сегодня они приехали с детьми, я не знаю уж, какое чудо свершилось, но даже с детьми в замке относительно спокойно. Дети, что, в шахматы играют? Конечно, супруги спорят, как всегда, но я уже привык. На меньшее уже и не рассчитываю. Ума не приложу, чем они все заняты, но они точно наверху. Самое время начинать.

— У-у-у-у...

Я повыл в камин. Ну, и что же они не всполошились? Небось подумали, что послышалось. Надо повторить.

— У-у-у-у...

Спрячусь тут же в подсобку, вдруг сейчас даже кто-то спустится, чтобы узнать причину шума.

Они не замечают. Хорошо, а если я постучу кочергой по металлической решётке камина? Надо быть совершенно глухими, чтобы не заметить такое.

Ничего! Если их не волнует громкий звон металла, который явно исходит изнутри... где они вообще раньше жили?

Вернусь в подсобку, чтобы зловеще волком завыть прямо в люк дымовой шахты.

— У-у-у-у...

— Ой, мама, что это?

— Наверное, ветер, не бойся.

Не на такую реакцию я рассчитывал, разумеется. Какой ветер делает «У-у-у-у»? К тому же сегодня безветренно, на улице даже листик не шелохнётся. Могли бы хотя бы боязливо насторожиться, прислушиваясь и гадая, что же это может быть. А то сразу «ветер»!

Есть ещё один метод. Шкатулку мне пришлось уже засветить, но я всё ещё могу её применить. Всё же, если мелодия из шкатулки заиграет где-то внутри стен, звук которой вырвется через неиспользуемый камин, — это уже не шутки.

— У кого-то телефон звонит.

— Не у меня.

И это всё? Даже если предположить, что то телефон, вас не волнует, что неведомый телефон звонит в доме, который вы считаете своим?

Можно ещё уронить вазу, но в первую очередь взрослые подумают, что её разбили дети и не хотят признаваться, их накажут, и снова никто не испугается. Да к тому же здесь нет вазы.

Как ни прискорбно, но я должен признать: все лёгкие старые приёмы — зловещие завывания, стуки, мелодия из шкатулки — не сработали. Даже когда давеча я оставил включённой переносную лампу после ночного обхода, хозяйка просто укорила мужа за невнимательность. Никакой паники, никакого страха. Барабан вообще все непонятные ситуации может объяснить: виною либо муж, либо дети, либо вот ветер теперь ещё.

Здесь мои методы иссякли. Выйду из подсобки, пока все наверху, может, вдохновение найдёт меня в вестибюле?

Я что-то слышу. С улицы через открытое окно кухни доносится глухой стук.

Мальчик! И давно он там? Облачённый в рыцарские доспехи — конечно же, не настоящие, — сосредоточенно машет деревянным мечом по старому дубу во дворе. Каждое движение отчаянное, он что, борется не на жизнь, а насмерть, и это-то с дубом? Ну и ладно, просто играется, выплёскивает энергию — у детей её больше, чем нужно.

— Получай, мерзкий дракон! Это тебе за то, что ты сделал!