- Рейтинг Литрес:5
Полная версия:
Mythic Coder Фронт бездны. Том 2 Пепел колоний
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Когда кто-то из гарнизонных узнал в Корране и Рэне группу с Ксайры, разговоры не смолкли, но изменились. Взгляды стали тяжелее, внимательнее, с той смесью уважения, суеверного страха и скрытого вопроса, который никто не хотел задавать прямо: если вы вылезли оттуда, то что именно притащили с собой сюда. Один широкоплечий сержант с усталым лицом и запёкшейся царапиной у виска медленно вставил магазин в винтовку и сказал без вражды, но жёстко:
— Говорят, у вас там железо тоже сходило с ума.
— Не только железо, — ответил Корран ровно.
Сержант кивнул так, будто услышал именно то, чего и боялся.
Рэн быстрее нашёл с ними общий язык, потому что здесь работала не дипломатия, а грубость, сказанная без фальши. Он сел на край ящика с боепитанием, взял у кого-то протянутую кружку с дрянным горячим напитком, понюхал и скривился.
— Это что, смазка с сахаром?
— Заткнись и пей, ксайрский, — буркнул кто-то из бойцов.
— Вот теперь уже почти родня, — хмыкнул Рэн, и на этот раз в комнате действительно прошёл короткий, живой смешок.
Но даже он чувствовал, что у этих людей закончился запас на красивую фронтовую браваду. Под грубыми шутками и злым трёпом слишком хорошо проступали пустые взгляды, стиснутые челюсти и напряжение в плечах, которое не уходит даже сидя. Они злились на штаб, потому что штаб всегда ближе, чем настоящий враг. Они боялись следующей тревоги, потому что на Ланке любая тревога могла оказаться последней. И сильнее всего в них сидела глухая ненависть к тому, что лезло сразу в мясо и в железо, лишая человека даже привычного утешения, будто у любой дряни есть понятная форма.
— С чем мы вообще воюем? — спросил один молодой боец, не глядя ни на Коррана, ни на Рэна, будто вопрос был задан в пол.
Корран посмотрел на него, потом на разбросанные магазины, на бинты у локтя, на ссадины на чужих пальцах.
— С тем, что очень быстро учится, где вы слабее всего, — сказал он.
Ответ не утешил никого, зато прозвучал честно.
Рэн провёл ладонью по лицу и впервые за весь разговор не попытался разрядить воздух колкостью. Здесь это уже не помогало. Ланк держали не герои с плакатной яростью, а измочаленные люди, которым просто пока не дали сдохнуть, и от этого база казалась куда страшнее, чем любой брифинг.
Они ещё не успели толком разойтись по внутренностям Ланка, ещё не успели до конца переварить увиденное в медблоках, тех секторе и оружейных узлах, когда база снова дёрнулась всем своим натянутым телом. Это началось не с общей сирены, а с короткого всплеска внутренней связи, с резкого изменения лиц на постах и с того особого напряжения, которое мгновенно идёт по коридорам, когда плохая новость уже вошла внутрь, но ещё не названа вслух. На одном из командных участков вспыхнули новые строки, кто-то сорвался на бег, у тактической консоли сразу собрались трое офицеров, и по тому, как быстро они перестали изображать спокойствие, стало ясно: пришла сводка, которой здесь уже слишком давно боялись, но без которой, похоже, не обходился ни один цикл.
— Маршрут семь-ноль лёг, — бросил связист с таким голосом, будто эти слова уже обожгли ему горло. — Полная потеря прохода после аварийного окна.
Следом поверх этого прилетел ещё один пакет, рваный, сорванный, с такой плотной кашей помех, что даже в очищенном виде он звучал как крик сквозь сломанную глотку. Аграрная колония ещё держала канал, но уже почти не держала себя. На экране мигнули обрывки полей данных, клочья фраз, вспышки аварийных маркеров, и где-то между ними успел пробиться один простой факт: внутренняя линия переработки легла, часть тяжёлой техники пошла в самовольное движение, люди заперты в секторах, время уходит.
Почти сразу добавился третий удар. Небольшой узел связи, ещё недавно считавшийся условно стабильным, почти перестал отвечать после внутреннего сбоя и нападения неизвестных форм. Не подтверждённых, не классифицированных, не расписанных по доктрине — просто неизвестных, а значит, в нынешней обстановке особенно хреновых.
На командных постах не началась паника. Паника была бы даже человечнее. Здесь началась короткая, жёсткая лихорадка решений, отточенная до той стадии, когда люди уже не позволяют себе лишних движений. Один офицер требовал пересчитать доступные борта. Другой выдирал из сети прогноз по топливу. Третий уже спорил, где окно ещё существует, а где его только делают вид, что видят. Воздух вокруг тактического узла натянулся до звона.
Корран стоял чуть в стороне и смотрел не столько на экраны, сколько на лица. Именно по ним всё становилось понятно быстрее цифр. Никто здесь уже не ждал хорошего варианта. Офицеры смотрели на новые отметки так, как смотрят на нож, которым сейчас придётся резать живое без анестезии, потому что иначе сдохнет всё сразу. И в эту секунду Корран ясно понял: вот сейчас будет сделан первый большой выбор на чьей-то крови. Не потом, не в теории, не на карте ради учений. Сейчас.
Рядом с ним Лея тихо выругалась, когда увидела, как по одному из маршрутов почти сразу сменили цвет приоритета.
— Вот и всё, — бросила она сквозь зубы. — Уже режут.
Элья ничего не сказала. Она только посмотрела на новые сигналы с тем же холодным вниманием, с каким раньше изучала улицу перед выстрелом. Даже без полного текста было ясно, что каждое из этих мест ещё недавно считалось частью общего живого пространства сектора, а теперь превращалось в точку, где помощи либо не хватит, либо она придёт слишком поздно.
Рэн, ещё недавно державшийся на грубой злости и полумёртвых шутках, теперь просто молчал. Он тоже понял главное: Ланк не успевает. Не успевает одновременно держать оборону, лечить своих, переваривать беженцев и отвечать на все внешние вызовы. База слишком натянута, слишком изношена, слишком занята собственным выживанием, чтобы честно закрыть весь фронт разом.
Где-то за перегородкой снова рявкнули по внутренней связи, кто-то сорвался с места, заскрипели ботинки по металлу, вспыхнула ещё одна красная строка. Ланк продолжал работать, как работал весь этот чёртов цикл, — на разрыве жил, на злости, на остатках дисциплины, — но теперь это стало ещё очевиднее. Здесь уже не выбирали между хорошим и плохим. Здесь выбирали, куда первым делом отправить недостаточное, и кому не достанется вообще ничего.
После новой сводки и короткой лихорадки на командных постах Коррана вызвали ещё раз, уже без лишней паузы, будто на Ланке даже решения не успевали остыть, прежде чем становились приказами. Его провели в узкий служебный зал у тактического сектора, где воздух был густой от перегретых экранов, усталости и того сухого напряжения, которое появляется, когда люди больше не обсуждают, а просто распределяют, кому идти под следующий удар. На этот раз вокруг не было длинных вступлений, тяжёлых карт с медленными пояснениями и попыток сохранить хоть какую-то иллюзию выбора. Командование Ланка уже всё решило.
Старший офицер смотрел на него так, как смотрят не на человека, а на ресурс, который слишком нужен, чтобы тратить время на красивую обёртку.
— Вашу группу будем использовать как мобильное звено для тяжёлых точек, — сказал он прямо. — Там, где нужен опыт Ксайры и люди, которые не развалятся после первого контакта.
Это не звучало как повышение. Не было в этих словах ни чести, ни особого доверия, ни той штабной лжи, которой обычно маскируют чужую обречённость. Скорее это была аккуратная, сухая форма признания: их всё равно бросят туда, куда обычные части идти уже не хотят, не могут или слишком быстро посыплются.
Корран выслушал приказ без театра, без лишнего напряжения в лице, только чуть сильнее сжал челюсть, когда в голове окончательно сомкнулась простая мысль. После Ксайры другого пути у них уже давно не осталось. Не было больше коридора назад, где можно притвориться просто выжившими, просто уставшими людьми, которым дали шанс пересидеть бурю за чужими стенами. Ксайра уже выжгла из них эту возможность.
— Принял, — ответил он ровно.
Офицер кивнул, будто и ждал именно такой реакции.
— Подробности по первой задаче пойдут отдельно. Времени на раскачку не будет.
Когда Корран вышел обратно к своим, Лея поняла всё ещё до его слов. По тому, как он шёл, по сухости лица, по тому, что внутри него уже уложилось решение, которое не обсуждают. Она даже не потратила секунду на злость в чистом виде, потому что злость на Ланке давно приходилось переводить в практику.
— Что за объект, какая логистика и сколько у нас времени на подготовку? — спросила она сразу, жёстко, без предисловий.
В этом вопросе уже не было ничего от спасённой, вытянутой из чужого ада женщины. Так спрашивал фронтовой технарь, который заранее считает маршрут, ресурс, узкие места, уязвимость борта и то, сколько раз всё это может накрыться по дороге.
Корран посмотрел на неё и коротко выдохнул.
— Пока подтвердили только одно. Нас ставят на тяжёлые точки.
Рэн мрачно скривился.
— То есть официально записали в тех, кого кидают в самую жопу.
— Почти, — ответил Корран.
Элья стояла у стены, слушала молча и чувствовала, как эта новость встаёт внутри без удивления, почти как давно ожидаемая расплата за то, что они вообще добрались до Ланка живыми. Хиро тоже ничего не сказал сразу, но по его лицу было видно: он уже думает не о приказе как таковом, а о том, сколько тел будет на каждой такой точке и кого опять придётся сортировать быстрее, чем хочется человеку.
В коридоре за переборкой кто-то снова сорвался на бег, по внутренней связи прошёл новый вызов, и база продолжала жить тем же рваным, больным ритмом, будто сама подталкивала их вперёд. Назначение прозвучало не как начало новой главы службы, а как фиксация неизбежного. Теперь Ланк официально признал в них то, чем они уже стали после Ксайры: не спасённых, а тех, кого отправляют туда, где фронт трещит сильнее всего.
Глава 7. Кого спасать первым
После назначения группы и тяжёлого осадка от нового статуса Ланк почти сразу подбросил следующую порцию выбора, от которого даже в командном секторе у людей на лицах проступило не раздражение, а чистая, выжженная злость. На главную схему легли сразу три срочных сигнала, и комната опять сжалась вокруг карты так, будто сама база на секунду перестала дышать. Здесь давно привыкли к фронтовым решениям, к потерям, к красным зонам и к словам вроде «окно», «приоритет» и «допустимый риск», но даже для этих людей нынешняя связка выглядела почти невыносимо.
Первый сигнал шёл с малого узла связи. Он ещё держался, ещё отвечал, но уже захлёбывался помехами так, будто сама станция трещала по швам не только в железе, но и в голосах людей внутри. Из пакета удалось вытащить главное: техперсонал просит окно эвакуации, внутренние контуры сыплются, часть систем уже ушла в нестабильность, и, если их не снимут быстро, узел либо захлопнется сам, либо начнёт врать в эфир до полной потери контроля.
Второй сигнал ударил хуже. Аграрная колония передавала рвано, сорвано, через провалы и крики, но картина всё равно складывалась слишком ясно. Гражданские заперты в перерабатывающем секторе. Наружные машины будто ожили и режут людей прямо на полях, среди тяжёлых линий уборки и подающих рам, которые ещё вчера были просто тупой рабочей техникой. Теперь они двигались как что-то, понявшее, где у человека нет брони и как удобнее всего загнать живое мясо в металл.
Третий сигнал шёл с топливного терминала на добывающем мире, и от этого у части офицеров лица сразу стали каменными. Если этот объект ляжет, через двое суток часть транспортных маршрутов вокруг Ланка начнёт задыхаться. Без топлива встанут переброски, снабжение, медэвакуация, ремонтные рейсы и всё то, на чём база пока ещё держит свой рваный, больной ритм. Это был не просто ещё один объект под угрозой. Это была артерия, которую нельзя терять без последствий для всего, что ещё шевелится вокруг.
Корран смотрел на три сигнала и видел не задачи, а три разные формы неизбежной резни. Там техперсонал, который ещё можно вытащить, если успеть раньше, чем узел ослепнет окончательно. Там гражданские, которых машины уже режут на открытом пространстве, и каждая минута превращается в мясо. Там топливо, без которого через двое суток начнут умирать уже не десятки, а целые маршруты вместе с теми, кто на них завязан.
Лея стояла у края консоли и зло щурилась на временные окна.
Прекрасно, процедила она. Тут даже нет варианта, после которого не будет стыдно.
Элья молчала, но взгляд у неё стал совсем неподвижным. Она уже запоминала названия, сектора, вероятные маршруты, словно понимала: куда бы их ни бросили первым, два других сигнала никуда не денутся. Они просто станут хуже.
Хиро медленно провёл ладонью по лицу.
На аграрке к нашему прилёту может уже не остаться тех, кого вытаскивать, сказал он тихо.
А на терминале через двое суток может не остаться топлива, чтобы лететь спасать кого-то ещё, сухо ответил один из офицеров.
Никто не спорил, потому что спорить здесь означало только вслух выбирать, чья смерть удобнее для общей картины. Ланк снова стоял перед той же мерзкой правдой: всех не спасти. И чем дольше эти три сигнала горели на карте рядом, тем яснее становилось, что сейчас будут выбирать не добро против зла, а то, какая из трёх бойнь первой получит чужое вмешательство, а какие две останутся ждать в темноте.
В комнате решений спор вспыхнул почти сразу и быстро дошёл до той точки, где голоса ещё держатся в рамках устава, но по лицам уже видно: люди давно перешли внутреннюю черту. Здесь не было правых. Были только разные масштабы потерь, разная отсрочка распада и разный стыд, который потом останется на тех, кто подпишет очередной маршрут. Карта перед ними светилась тремя точками бедствия, и каждая тянула на себя не аргументы, а живую кровь.
Если уроните топливо, жёстко сказал один из офицеров, ткнув в терминал, через двое суток посыплется полсектора. Маршруты встанут, эвакуации встанут, снабжение встанет. Тогда у вас гражданские будут дохнуть уже не на одной колонии, а везде, где мы не сможем даже долететь.
А если бросим аграрку, отрезал другой, тогда давайте уже честно снимем с базы всё, что делает нас людьми, и перекрасим Ланк в один большой склад боеприпасов. Там гражданские. Там семьи. Там не топливные цистерны, а живые люди.
Живые люди без топлива потом всё равно останутся без помощи.
А без помощи сейчас они останутся уже через час.
Спор бился о стены короткими, злыми репликами, и в каждом слове было слишком много правды, чтобы можно было победить красиво. Офицеры не торговались за абстракции. Они резали фронт по живому, выбирая, где потеря будет стратегической, а где моральной, прекрасно понимая, что на деле обе быстро становятся одной и той же дырой в общем теле сектора.
Лея стояла чуть в стороне от проекции и щурилась на малый узел связи. На карте он выглядел почти жалко: маленькая отметка, слабый канал, минимум персонала, никакой зрелищной важности по сравнению с гражданскими на аграрке или топливом, от которого зависели транспортные артерии.
А связь у вас опять выглядит самым мелким дерьмом в списке, тихо сказала она, но так, что в комнате всё равно услышали. Самым маленьким и наименее ценным. А значит именно туда обычно и не успевают.
Никто ей не возразил сразу, и это молчание подтвердило больше, чем слова. Такие узлы всегда умирали первыми не потому, что были не нужны, а потому, что на фоне горящих складов и режущих людей машин казались недостаточно громкой бедой.
Элья всё это время молчала, глядя не столько на споры, сколько на сам канал с малой станции. В её лице ничего не менялось, но взгляд становился всё более неподвижным, будто она ловила ту мелкую фальшь, которую другие пока не успели назвать.
Подождите, сказала она наконец.
Несколько человек обернулись.
Что?
Элья шагнула ближе к консоли и указала на временную шкалу ответа.
Этот узел связи слишком долго держит канал.
Офицер у экрана нахмурился.
В смысле?
В прямом, ответила она. Для объекта, который уже сыплет такими помехами и просит окно эвакуации, он слишком долго остаётся в эфире. По идее, если там всё настолько плохо, как они передают, станция уже должна была или лечь, или уйти в полную тишину.
В комнате на секунду сбилось дыхание не у людей, а у самой логики обсуждения. Лея сразу подняла взгляд на диаграмму и быстро сообразила, к чему клонит Элья.
То есть либо они держатся лучше, чем кажется, сказала она, либо там что-то не так с самим сигналом.
Либо кто-то очень хочет, чтобы мы продолжали считать их ещё живой и срочной точкой, сухо добавил Корран.
После этого спор на миг изменился по тону. Не стал легче, не стал менее мерзким, но в нём появилась новая трещина. Теперь речь шла не только о том, кого спасать первым, а ещё и о том, кто из этих криков о помощи действительно звучит так, как должен. А значит штабная мясорубка крутилась ещё глубже: мало выбрать, чья беда приоритетнее, надо ещё понять, где тебя сейчас режут не только временем, но и ложной картиной происходящего.
После вспышки сомнений вокруг малой станции связи спор в комнате решений впервые пошёл не по кругу, а вгрызся в саму суть сигнала. На экран вывели не только голосовые обрывки и аварийные метки, но и технические пакеты, которые узел продолжал выталкивать сквозь шум. Они были рваными, местами побитыми, с провалами по временной сетке, однако в этих кусках уже мелькало то, от чего у Леи мгновенно изменилось лицо. Она шагнула к консоли так резко, будто увидела не данные, а чью-то руку, тянущуюся из огня.
Стоп. «Вот это ещё раз», сказала она.
Офицер связи прокрутил пакет обратно. На экране вспыхнули фрагменты диагностических провалов, ложные отклики шины, несоответствие между командой и фактическим состоянием узла, потом короткий срыв и снова попытка выровнять канал. Для обычного штаба это могло выглядеть как каша из умирающей станции. Для Леи это уже складывалось в слишком знакомый рисунок.
Это ксайрское, произнесла она тихо, и от этой тихости в комнате стало холоднее. Не один в один, но слишком похоже. Сбой не просто механический. Тут уже идёт враньё системы самой себе.
Она быстро наложила один слой поверх другого, ткнула в несколько скачков и зло выдохнула:
Если этот объект ляжет окончательно, вы потеряете не только людей. Вы потеряете шанс раньше остальных понять, как эта дрянь ползёт по сети и технике на новой фазе. Тут уже не просто авария и не просто отказ железа.
Корран смотрел на маленькую отметку узла связи и чувствовал, как внутри снова шевелится старая, выжженная ненависть к словам вроде «малый объект» или «второстепенная точка». После Ксайры цена таких формулировок была слишком хорошо известна. Всё, что выглядит малым на карте, очень быстро оказывается полной пастью, если подойти ближе.
Мне не нравится, как это звучит, сказал он ровно. Слишком похоже на задачу, которую назовут небольшой, а потом будут выскребать из нас по кускам.
Именно поэтому туда и надо идти, ответила Лея.
Хиро, до этого молчавший, поднял взгляд на строки журнала и сухо добавил:
Там ещё есть раненые. По пакету видно, что медконтур не мёртв до конца. Значит, кто-то внутри ещё держится. Не ради красивого приказа, а потому что ждёт реальный вывоз.
Эта фраза ударила не хуже технических данных. Пока топливный терминал грозил задушить маршруты, а аграрная колония уже тонула в мясорубке полей, узел связи внезапно оказался точкой, где сходилось слишком многое сразу: живые люди, важные данные и, возможно, первый нормальный образец новой фазы заражения, ещё не стёртый в ноль тотальным развалом.
Один из офицеров медленно выпрямился и посмотрел на общую карту уже иначе.
Если забираем связь первой, сказал он, мы получаем шанс вытащить персонал, забрать пакеты и понять, с чем столкнёмся дальше.
А если опоздаем, ответил Корран, потеряем всё сразу.
Решение сложилось не как компромисс и не как гуманность. Оно сложилось в жёсткую, почти злую логику фронта. Сначала узел связи. Потому что там ещё держатся люди. Потому что там есть данные. И потому что, если эта точка умрёт в тишине, следующую фазу заразы весь сектор будет встречать уже вслепую.
Когда приказ подтвердили окончательно, в группе никто не стал спорить вслух, и именно это молчание сказало больше любой реакции. Все поняли одно и то же: это первая точка, после которой их уже не будут считать просто выжившими с Ксайры, временно прибившимися к Ланку вместе с чужой бедой. Теперь их начинают использовать как рабочий инструмент войны, как звено, которое суют туда, где слишком много неизвестного, слишком мало времени и слишком велика цена первого контакта.
Рэн мрачно усмехнулся, опираясь плечом о переборку, и в этой усмешке не было ни грамма веселья.
Просто заебись, сказал он. Нас даже толком не отпустили с прошлого ада, а уже тащат в следующий.
Корран не ответил сразу, потому что возразить было нечем. Приказ уже лёг на них, как новый слой брони, тяжёлый и неудобный, но оттого не менее реальный. Он только перевёл взгляд на остальных, проверяя не готовность в чистом виде, а то, как каждый внутри принимает этот поворот, после которого назад дороги уже точно не будет.
Лея включилась первой и сразу так, как включаются люди, давно привыкшие гасить страх вопросами по существу.
Мне нужна карта объекта, тип реактора, состояние доков, доступные линии питания и история последних сбоев, сказала она жёстко. И полный перечень всего, что у них уже считалось «частичной потерей контроля», потому что я боюсь не только тварей. Я боюсь самой станции.
Офицер у консоли коротко кивнул и уже начал поднимать данные, а Лея стояла с тем сухим, злым лицом, которое у неё появлялось всякий раз, когда впереди маячило железо, способное в любой момент решить, что человек внутри него лишний.
Элья шагнула ближе к экрану следом.
Мне нужен полный массив визуальных данных по внешнему контуру, сказала она. Не только активные схемы. Хочу все слепые зоны, участки без света, срезы по камерам и историю внешнего движения перед потерей стабильности.
Офицер нахмурился.
Зачем так глубоко по наружке?
Элья даже не моргнула.
Потому что перед входом мне важен рисунок тишины. Где станция ослепла сама. Где её ослепили. И где слишком долго ничего не происходит, хотя по логике уже должно было начаться движение.
Хиро дождался своей очереди и задал, как показалось бы со стороны, самый простой вопрос, но именно от него в комнате снова стало холоднее.
Что именно вы вкладываете в слова «частичный внутренний сбой»?
Связист перевёл на него усталый взгляд.
Нарушение работы внутренних систем, потери по отсекам, нестабильность контуров
Это не ответ, спокойно перебил Хиро. В новом мире за этой формулировкой может скрываться всё что угодно. От поломанного генератора до коридора, набитого перерастающим мясом. Мне нужна разбивка по симптомам, времени и характеру повреждений.
После этих слов даже те, кто ещё держался за служебную сухость, замолчали на секунду. Ланк уже понимал, что группа с Ксайры задаёт не лишние вопросы, а те, без которых следующая операция может закончиться ещё до стыковки.
Корран смотрел, как каждый из них сразу встаёт в свою роль, и в этом была тяжёлая, почти злая ясность. Они не обсуждали, идти или нет. Они уже собирали объект по кускам, как собирают мишень перед штурмом, где любой недостающий штрих потом вспарывает живое. Именно так и начиналась их новая работа без пафоса, без передышки и без права делать вид, будто впереди просто ещё одна эвакуация.
После того как выбор был сделан и малый узел связи официально подняли в приоритет, по Ланку будто прошла ещё одна тихая трещина, не слышная в общей тревоге, но хорошо различимая тем, кто умел смотреть на лица, а не только на экраны. Никто не произносил этого вслух на командном уровне, потому что такие вещи редко выдерживают прямое называние, однако осадок остался везде в резких ответах связистов, в том, как офицеры избегали лишний раз смотреть на две отодвинутые точки, в нервном молчании у тактических панелей. Все понимали, что приоритет не спасает всех, а только честно выбирает, кому помощь достанется первой, а кому придётся умирать без неё ещё какое-то время.
По внутренней ленте базы продолжали прорываться обрывки с аграрной колонии, и именно они били по нервам особенно грязно, потому что были слишком наглядными. Рваные кадры, ночные поля под мёртвым рабочим светом, срывы камеры, вспышки сервомоторов в темноте. В одном таком фрагменте, который Элья увидела случайно на боковом экране связного поста, тяжёлый комбайн шёл через полосу уборки уже не как сельхозмашина, а как тупая, чудовищная мясорубка, и за его режущим контуром тянулись не колосья, а человеческие куски, тёмные и неровные на мокрой земле. Изображение сорвалось почти сразу, пошло рябью, потом вовсе пропало, но этого мига хватило с запасом.
