Mythic Coder Искупление сына Одина

Глава 1. Гром над Асгардом

В чертоге Вальгаллы гул стоял такой, что дрожали подвески на щитах под потолком. Дым от факелов стлался под резными балками, смешиваясь с запахом жареного мяса, мёда и пота множества тел. Огонь бегал по выпуклым бляхам, по стальным шлемам, и казалось, будто сами стены Асгарда пылают боевой славой, выгравированной на каждом клинке.

Скальд стоял у центрального столба, прижимая к боку арфу. Пальцы уверенно перебирали струны, голос вёл всех через снежное поле, залитое кровью, к далёкой деревне, охваченной пламенем. Он пел о героях, сложивших головы ради Вальгаллы, о врагах, что бежали, давясь дымом, о домах, которые огонь пожирал до последней балки. В его словах человеческие жизни сжимались до пары строк, до удобной для памяти рифмы.

Тор сидел за средним столом, опираясь локтем о шершавую доску. В тяжёлой руке он держал кубок, мёд в нём дрожал от ударов кулаков и щитов. Свет факелов цеплялся за рыжие пряди его волос, за узоры на наручах, за рукоять молота рядом. Он слушал, как в очередной раз человеческая кровь превращается в красивую историю, и губы его тронула лёгкая, лениво-довольная улыбка.

— И тогда, — голос скальда взвился, — последние враги пали на колени, моля о пощаде, которой недостойны были!

Чертог взревел. Воины вскочили, стукнули кубками о столы, щитами друг о друга. Кости подпрыгнули на блюдах, мёд хлынул через край, кто-то заржал, подхватывая припев, кто-то выкрикнул чьё-то имя, чтобы скальд вставил его в следую щую строку.

— Вот так и надо умирать! — рявкнул широкоплечий воин с перебитым носом. — Чтобы скальд сорвал голос, пока прославит!

Тор чуть приподнял кубок, не вставая.— Не жалей криков, скальд, — протянул он, глядя на певца. — Пусть громче звучат их вопли, когда огонь лижет пороги их домов.Молодой воин напротив, ещё не успевший отъесться в Вальгалле, наклонился ближе, глаза блестели от мёда и огня.

— Ты улыбаешься так, будто сам стоял среди этого пламени, Тор, — крикнул он. — Правда, чужая смерть звучит так сладко, как в песне?

Тор скользнул по нему взглядом, как по пустому месту между щитами.— В песне она всегда сладкая, — ответил он спокойно. — Те, чья кровь пролилась, уже ничего не чувствуют. Остались только слова, чтобы нам было веселее пить.

Скальд снова ударил по струнам, вытягивая новые строки о павших героях. Тор слушал, как смертные голосами этих песен превращаются в легенду, и даже не пытался представить, что значит быть тем, чьё имя прозвучит один раз — и исчезнет под общим гулом чертога.

Песня скальда оборвалась на протяжной ноте, струны дрогнули и смолкли, и на миг в чертоге повисла тяжёлая, хмельная тишина. Только трескало полено в очаге да кто-то шмыгнул носом, дожёвывая кусок мяса. Скальд поклонился и отступил в тень, прижимая арфу к груди, словно щит.

Тор поднялся, шум лавок вокруг сразу стих, ожидая. Он вскинул кубок так, чтобы огонь факелов ударил в янтарную толщу мёда, и на его лице легла широкая, дерзкая улыбка.— Хорошая песня, — громко сказал он, глядя вдоль столов. — Всё как всегда: смертные бегут, смертные кричат, смертные умирают.

Несколько асов ближе к центру расхохотались, кто-то стукнул кулаком по столу, расплескав мёд.— Они дрожат при виде меча, — продолжил Тор, смакуя каждое слово. — Но в этом есть польза. Чем сильнее трясутся, тем быстрее падают. А Вальгалле нужны новые глотки, чтобы допивать бочки.— Так и есть! — выкрикнул воин с перебитым носом, подняв кубок. — Пусть бегут от своей смерти — всё равно прибегут к нашей!

Смех прокатился по лавкам, но не все подхватили его. У дальней колонны седой ас с сетью шрамов на лице лишь хмуро посопел, переглянулся с соседом; тот отвёл глаза, делая вид, что слишком занят косточкой между пальцами.

Тор сделал большой глоток, громко поставил кубок на стол и наклонился вперёд, опираясь на ладони.— Я видел их, когда гром рвёт небо, — голос его стал ниже, но горячее. — Они падают на колени, жмутся к земле, шепчут имена своих маленьких богов, как дети, что зовут мать. Они молятся мне — и вам — чтобы мы не заметили их.

Он усмехнулся, вспомнив, как внизу вспыхивают костры, как люди выходят из домов, всматриваясь в тёмное небо.— Страх для них — как воздух, — бросил Тор. — Естественное состояние низших существ. Если отнять у смертного страх, от него ничего и не останется.Кто-то громко одобрительно хрюкнул, поднимая кубок, но за его спиной один из асов со сединой в бороде тихо покачал головой.

— Их жизнь дешевле стали в рукояти молота, — закончил Тор, и в его голосе не дрогнуло ни одно слово. — Сталь хотя бы служит долго. А они — только один раз.Он выпрямился, снова поднимая кубок, наслаждаясь тишиной, которая на миг повисла в чертоге. Для него это была привычная истина, сказанная вслух; для кого-то за дальними столами — слишком резкое напоминание о том, из чьей крови сложены песни Вальгаллы.

С верхнего конца стола Один не шелохнулся, пока смех и гул одобрения ещё катились по чертогу. Он сидел, как вросший в высокое резное кресло, в тени за спинами ближайших воинов, и только один его глаз, серый, как зимнее море под тучами, внимательно следил за лицом сына. Воронье перо, вплетённое в плечо плаща, едва заметно шевельнулось от сквозняка, будто живое.

Каждое слово Тора, брошенное в зал с насмешливой лёгкостью, задерживалось в этом взгляде. В них было много мёда — юношеской удали, пьяной смелости, привычки чувствовать себя громом, а не теми, кого он разрывает. Но под этим мёдом тонко светилась сталь: уверенность, что кровь смертных — действительно мелочь, на которой можно стоять, не глядя вниз.

Постепенно смех стих. Кто-то ещё догрызался с шуткой, но голоса гасли сами собой, словно ветер, наткнувшийся на скалу. Один медленно поднял руку, не требуя тишины — она и так уже легла на чертог. Пальцы, сжимающие край подлокотника, разжались, и он слегка наклонил голову в сторону выхода, коротким жестом зовя Тора.

По лавкам прокатилось едва слышное шевеление. Воины опустили кубки, кто-то отвёл взгляд в миску, кто-то, наоборот, проводил Тора глазами. Все знали: когда Всеотец зовёт так, без лишних слов, разговор не будет пустым. Даже скальд, прижимая арфу к груди, инстинктивно сделал шаг назад, чтобы не попасться на пути.

Тор поднялся резко, лавка под ним скрипнула. Внутри всё ещё пылал огонь собственной дерзости, мёд приятно жёг горло, а слова, сказанные минуту назад, казались ему точными и остроумными. Он бросил короткий взгляд по сторонам — в глазах некоторых асов видел восхищение, в других — усталое неодобрение, и это только подлило масла в его внутренний жар.

Он шагнул из-за стола, чувствуя на себе взгляды, и пошёл вслед за отцом. Под ногами глухо стонали доски пола, факелы на стенах по мере их движения выхватывали из темноты то резные драконьи головы, то щиты с выбитыми рунами. Шум чертога постепенно отодвигался назад, сжимаясь до глухого гула, как далёкий гром за горами.

Один шёл чуть впереди, не оборачиваясь. Его походка была неспешной, но в ней чувствовалась та же неумолимость, что и в течении широкой реки весной. Тор, глядя на широкую спину отца, сжал зубы.«Сейчас начнётся, — подумал он, чувствуя, как в груди поднимается привычное раздражение. — Расскажет, как надо ценить каждую каплю крови, как высоко стоят эти жалкие смертные. А я ему отвечу. Слов у меня хватит».

Ему казалось, что впереди его ждёт всего лишь ещё одно нравоучение, которое можно легко отразить парой острых фраз. Тень отцовского плаща скользила по каменному полу, и Тор шагал по ней, как по следу чужого терпения, уверенный, что и на этот раз выйдет из речи Одина только сильнее в собственной правоте.

Оружейная встретила их прохладой и запахом масла. Факел у двери едва освещал стены, увешанные мечами, копьями и щитами; металл тускло поблёскивал, будто в полудрёме. Здесь было тише, чем в чертоге, и шум пиршества доходил только глухим гулом, как далёкий прибой.Один остановился посреди комнаты, дотянулся пальцами до висящего на стене щита, поцарапанного старыми ударами.

— Ты слышал имена, что пел скальд? — негромко спросил он, не оборачиваясь.Тор пожал плечами, вставая напротив, среди копий.— Разумеется. Для этого он и кричал, чтобы их услышали, — усмехнулся он. — Хорошие имена, крепкие. Достойно звучат в песне.

Один слегка повернул голову, его единственный глаз блеснул в полумраке.— За каждым из этих имён есть мать, — медленно произнёс он. — Жена. Ребёнок. Те, кто остался в мире живых и будет слушать эти песни, не сидя за нашим столом, а у очага, где пустое место больше не займёт никто. Ты это понимаешь?

Тор фыркнул, дернув плечом.— В мире живых пустых мест всегда достаточно, — отрезал он. — Ещё одна вдова, ещё один сирота ничего не изменят ни для нас, ни для нити судьбы. Норны не споткнутся о чью-то слезу.Он сделал шаг, поводя ладонью по рукояти меча на стене.

— Их страдания коротки, как их жизнь, — продолжил Тор, чувствуя, как внутри вновь разгорается жар. — Вспыхнули, погорели и погасли. Мы ходим по Радуге между мирами, нам незачем вглядываться в каждую лужу под ногами.

Один молчал, и это молчание постепенно наполняло оружейную холодом. Казалось, воздух здесь стал гуще, чем за каменными стенами, и даже пламя факела у двери горело ровнее, не смея трепетать.— Для Вальгаллы они — материал, — бросил Тор, упрямо встречая отцовский взгляд. — Если щит треснул, его меняют. Если человек умер храбро, его место за столом займёт другой. Это простой счёт.Он поднял подбородок, будто бросая вызов.

— Люди нужны, чтобы пополнять наши ряды. Расходные тела для песен. Не больше.Слова повисли между ними, тяжёлые, как молот, упавший на наковальню. Оружие на стенах словно притихло, и воздух вокруг Тора вдруг сделался вязким, тяжёлым; вдохнуть его оказалось труднее, чем прежде, как будто сама комната отозвалась на последнее брошенное им слово.

Один двинулся с места неспешно, словно между ними не висели только что произнесённые слова, а всего лишь пыль старых битв. Он подошёл ближе, так что Тор увидел тонкие морщинки у уголков единственного глаза и лёгкий блеск стали под повязкой.

— Сын, который не ценит жизнь смертных, — тихо произнёс Всеотец, — сам должен пожить среди них.Голос его был ровным, почти мягким, без грома и крика, но у Тора на миг перехватило дыхание, будто в грудь вогнали холодное копьё. Он хотел усмехнуться, отмахнуться от этой фразы, как от очередной притчи, но во взгляде Одина не было ни тени шутки.

— Ты ходишь по Радуге, глядя вниз, — продолжил отец. — Самое время пройти по земле и поднять голову, чтобы увидеть тех, чьё существование ты считаешь пеплом под ногами.Тор презрительно дёрнул губой.

— Пожить среди них? И что это изменит? — хотел бросить он, но слова застряли.— Я лишаю тебя божественного тела, — сказал Один так же спокойно. — Твоей силы. Твоего молота. Оставляю лишь способность лечить раны смертных и одно право обратиться ко мне с просьбой. Один раз.

Комната будто отступила, стены с оружием размылись. Тор раскрыл рот, чтобы крикнуть, что это несправедливо, что богов нельзя судить мерками людей, но земля под ногами дрогнула, проваливаясь в пустоту.

Он вскинул руку к знакомой тяжести у бедра, желая ухватиться за рукоять Мьёльнира. Пальцы сомкнулись в пустоте. Ни холодного металла, ни дрожащей в ладони силы — только воздух. Тор резко вдохнул, будто захлебнулся, и впервые за долгие годы почувствовал себя по-настоящему голым.

— Отец — сорвалось с губ, но голос прозвучал чужим, слабым.Один не приблизился и не отстранился, лишь смотрел, как с сына снимают невидимую броню. В его молчании не было злорадства, только тяжёлое решение того, кто уже видел, к чему приводит кровь.Свет Асгарда вдруг вспыхнул ярче, ударил в глаза и тут же разорвался, как ткань, разрезанная пополам. Золотые своды, оружие на стенах, силуэт отца — всё порвалось на сияющие лоскуты и исчезло.

Тора обняла тьма, плотная, глухая, и в ней не было ни грома, ни песен Вальгаллы — только гул собственного сердца, впервые звучащий так, словно ему действительно есть что терять.

Тьма не просто сомкнулась вокруг Тора — она рванула его вниз, как волчья пасть. Он не видел ни неба, ни земли, только бесконечный провал, в котором нельзя было понять, где верх, а где низ. Тело крутило, выворачивало, будто его швырнули в бездонный колодец между мирами, и привычная опора Асгарда исчезла, словно её никогда не существовало.

Грохот пира, смех асов, звон кубков, напев скальда — всё растаяло, как дым, унесённый ветром. В уши вполз другой звук: глухой, тянущийся, похожий на далёкий вой. Над ним ударил холодный поток воздуха, будто само небо хлестало его по лицу ледяными ладонями. Глаза слезились, хотя вокруг не было ни света, ни огня.

Тор попытался ухватиться хотя бы за гром. Привычным усилием воли он потянулся туда, где всегда чувствовал тяжёлый, яростный отклик молнии. Пустота. Ни глухого раската в груди, ни знакомого дрожания силы в пальцах. Он снова рванулся душой, напрягаясь так, как напрягал мышцы в бою, но ответом ему стал только свист ветра в ушах.

Впервые за все свои шестнадцать лет, прожитых в теле бога, в нём поднялось не раздражение и не злость, а чистый, холодный страх. Не за молот, не за славу, не за место в песнях — за то, что он сам может исчезнуть, как те смертные, о которых скальды поют всего пару строк. Мысль об этом царапнула сильнее любого клинка.

Падение тянулось вечностью. Время расползлось, как растопленный мёд, и Тору казалось, что он успевает прожить целую жизнь в каждом неверном вдохе. Он пытался кричать, но голос утонул в ревущем воздухе, не оставив даже эха. Пальцы судорожно хватали пустоту, словно там могла оказаться рукоять Мьёльнира или край Радуги, за который можно ухватиться.

Постепенно вой ветра изменился. В глубине провала возник новый звук — тяжёлый, насыщенный, будто под ним ворочалось что-то огромное. Рёв нарастал, захлёстывая, и Тор понял: это небо больше не бьёт его ладонями. Теперь снизу поднимается иной холод.

Темнота вдруг разошлась, как порванная ткань, и перед ним разверзлось ледяное море. Чёрная гладь, вздыбленная белыми гребнями волн, рванулась навстречу, и в этот миг Тор успел лишь отчётливо почувствовать, как тонкое, смертное тело, в которое его швырнули, летит прямо в эту холодную пасть, не имея ни крыльев, ни грома, чтобы остановить падение.

Глава 2. Холод моря

Удар о воду расколол мир перед глазами юноши. Тело Тора врезалось в солёную гладь так, будто это был не жидкий поток, а каменная плита, скрытая под тонкой коркой пены. В груди что-то хрустнуло, воздух вырвало из лёгких одним рывком, и вместо крика в рот сразу вломилась ледяная вода.

Солёная горечь обожгла горло, нос, глаза. Он захлебнулся, судорожно дёрнул руками, но волна перекувырнула его, как щепку. Холод пронзил до костей, острый, как тысяча тонких ножей, и мышцы тут же стали чужими, свинцовыми. Каждое движение давалось так тяжело, словно его заковали в невидимые оковы и бросили на дно.

Над ним ревел шторм, но сверху это был только мутный серый свет, разорванный тёмными тенями волн. Вода давила со всех сторон, в ушах стоял глухой рёв, сердце билось неровно, пытаясь поспеть за его рывками. Тор выкинул руку вверх — так, как поднимал её к грому, — но над головой не вспыхнула ни молния, ни радужный мост. Пальцы лишь расчертили холодную толщу, не нащупав ничего, кроме воды.

Он вырвался на поверхность, хватанул воздуха, но вместе с ним в лицо тут же ударил гребень волны. Солёная пена забила рот, он снова ушёл вниз, кувыркаясь, теряя вверх и низ. В висках стучало: это тело тонет. Смертное тело умеет тонуть. Мысль была такой простой и такой чужой, что на миг парализовала сильнее холода.

Он пытался нащупать под ногами дно — привычное ощущение опоры, как под ногами Асгарда, — но там была только ледяная пустота. Никакого скалистого берега, ни камня, за который можно ухватиться. Море не боялось ни его имени, ни его прежней силы. Его бросали в него, как ненужный обломок, и вода принимала его так же, как принимала тела рыб или обломки кораблей — без вопроса, без почтения.

Грудь жгло от нехватки воздуха. Он рванулся ещё раз, изо всех сил, которыми располагало слабое, не привыкшее к боли смертное тело, и вырвался ближе к поверхности. Сквозь пену и брызги он увидел чёрное небо, разорванное рваными полосами облаков, и на миг успел понять: здесь, внизу, никто не слушает гром. Море просто тянет его к себе, настойчиво и равнодушно, как будто всегда знало, что рано или поздно сын грома тоже станет для него тяжёлым камнем, уходящим в глубину.

Он рванулся к небу инстинктом, который был старше его самого. Внутри, там, где раньше поднимался тяжёлый гул, предвестник молнии, он потянулся к громам, к вспышке, к силе, что всегда отвечала.Ничего.

Небо над ним молчало, чёрное, рваное, чужое. Оно не дрогнуло, не вспыхнуло, не отозвалось раскатом. Молчание давило хуже глубины, и Тор почувствовал, как в груди разжимается не сила, а пустота.

Он протянул руку туда, где всю жизнь чувствовал тяжесть рукояти Мьёльнира, — привычный холод металла, живой вес молота, словно продолжение его самого. Пальцы встретили только ледяную воду. Никакого оружия, никакой опоры, только скользящая пустота, в которой он был всего лишь ещё одним телом.

Мысль мелькнула, как вспышка: это не угрозы, не красивые слова Одина в оружейной. Наказание стало плотью. Реальностью, от которой не уйти ни по Радуге, ни по молнии.Следующая волна накрыла его с головой. В уши ударил густой гул, мир разом сузился до одного выбора: вдохнуть или утонуть. Лёгкие горели, горло сводило от солёной воды. Он дёрнул руками, ногами, как мог, не умея ещё правильно бить по воде, и каждый рывок отдавался болью в мышцах.

Он боролся. Не как бог, вызывающий бурю одним взглядом, а как те самые смертные, которых он привык считать расходным мясом для песен. Хватался за каждый глоток воздуха, как за последнюю добычу, вырывался наверх, раздирая горло сиплым вдохом, и тут же снова уходил вниз, когда волна переворачивала его.

В груди расползалась паника, холодная и липкая, совсем не похожая на боевой азарт, к которому он привык. Сердце колотилось беспорядочно, в голове спутались мысли. Вместе с паникой росла злость — обжигающая, привычная. На отца, который отправил его в эту ледяную пасть. На море, что хватало его так же равнодушно, как хватает трупы. На саму мысль о человеческой слабости, которую он сейчас чувствовал в каждом своём движении.

«Я не буду тонуть, как они», — успел он подумать, вырываясь к поверхности ещё раз. Но вода не отличала бога от человека. Для неё он был всего лишь тёплым, уставшим телом, которое можно опутать холодом и утащить в тёмную глубину, не задавая вопросов и не слушая ни имён, ни клятв.

Среди мрака и бешеной пены впереди мелькнул тёмный, рваный контур скал. Между чёрных, блестящих от воды глыб тянулась узкая бледная полоска — песок или каменная крошка, трудно было понять. Тор не сразу осознал, что это берег: волны то подбрасывали его вверх, открывая скалы, то снова тянули вниз, и мир рвался на клочья из серых вспышек неба и чёрных провалов.

Волны швыряли его к этому берегу, как тряпичную куклу, лишённую собственного веса. Он не знал, везёт ему или нет: спасение ли там, где заканчивается вода, или новая мука. В какие-то мгновения ему казалось, что море просто выбрасывает ненужный обломок, чтобы разбить его о камни, как старый корабль.

Первый удар пришёлся в бок. Что-то глухо хрустнуло, боль вспыхнула яркой полосой, и из лёгких снова вырвался воздух. Тор попытался вдохнуть, но вместо этого снова захлебнулся, когда следующая волна вдавила его в подводный камень, царапая кожу. Второй удар — по ноге, по колену или голени, он сам не понял; мир на миг побелел, и сквозь эту белизну прошла одна мысль: смертное тело рвётся и ломается слишком легко.

Вода вокруг потемнела, тонкая струйка крови потянулась вниз, тут же рвясь и исчезая в пене. Море никак не отреагировало. Оно глотало эту красную слабость так же безразлично, как песок, как щепки, как всё, что в него падало. Ни грома, ни голоса, ни имени — только шум.

Очередная волна подхватила его, провернула, ударила спиной о камень, а потом, будто насытившись, поволокла к бледной полосе у подножия скал. Пальцы нащупали что-то иное, чем скользкий камень, — рыхлый, вязкий песок. Тор вцепился, как в щит, весь сжавшись в этом движении. Вода ещё раз дёрнула его назад, но потом откатилась, тяжело вздохнув.

Он остался лежать на мокром песке, наполовину в пене, наполовину на холодной земле. Воздух врывался в грудь рывками, каждый вдох обжигал так, словно он глотал не воздух, а тот же ледяной поток. Тор попытался подняться на локти — руки дрожали, будто чужие. В спине и боку тупо ныло, нога отзывалась острой болью при малейшем движении.

Он замер, уткнувшись лбом в сырой песок, чувствуя, как вместе с морской водой по лицу стекает что-то тёплое. Смертное тело не только тонуло — оно болело. И боль эта никуда не исчезала по его желанию, не отступала перед именем сына грома, а просто жила в каждом вздохе, в каждом малейшем попытке шевельнуться.

Сквозь тяжёлый шум моря вначале прорвался иной звук — прерывистый лай собаки, настойчивый, злой. Тор дёрнулся, но тело не послушалось; мир оставался размазанной серой полосой, в которой хлюпала вода и стучала боль в висках.

Где-то совсем рядом заскрипели камни под тяжёлыми шагами. Кто-то грубо схватил его за плечо, переворачивая на спину, и мокрый песок заскрежетал по коже. Над ним возник тёмный силуэт, заслонив собой клочок неба: бородатый мужчина в толстой шерстяной накидке, пахнущей дымом, рыбой и сырой шерстью. В его волосах застряли крупинки соли, борода была спутана, на щеке — белый шрам.

Сбоку тень наклонилась, и чья-то нога без стеснения ткнула Тора в бок, проверяя, жив ли выброшенный морем мальчишка. Боль отдалась в рёбрах так резко, что перед глазами снова вспыхнули белые пятна. Тор зашипел, но это больше походило на стон раненого зверя.— Живой, гляди, — сказал тот, что пнул, голос хриплый, как скрип старой лодки. — Дышит.— Или уже в полдороги к Хель, — буркнул бородатый. — Что за улов нам море принесло?

Они говорили на знакомом северном языке, резком, как ветер у скал, но в их голосах не было ни грамма почтения, ни тени догадки, кто лежит перед ними. Только грубое, прибрежное любопытство. Собака — чёрный, мокрый пёс с жёлтыми глазами — обнюхивала его руку, рыча совсем негромко.Бородатый присел ниже, прищурился, разглядывая его.

— Ни ножа, ни топора, — усмехнулся он. — И одежда как у бедного трэлла. Смотри, рубаха промокла до нитки, а под ней пусто. Не воин.Другой хмыкнул, сплюнул в сторону.— Мальчишка с плохой удачей. Море берёт смелых, возвращает пустое.

Тор хотел выпрямиться, вдохнуть глубже, поднять руку — не для защиты, а чтобы приказать. Сказать им, кто стоит перед ними, велеть склониться, как склоняются перед громом и Радугой. Внутри привычно собирался рывок, который раньше становился раскатом.На поверхность вышло что-то иное. Вместо громового рыка из горла вырвался глухой, рваный хрип. Грудь судорожно дёрнулась, лёгкие обожгло, а мужчины только переглянулись, как рыбаки, нашедшие на берегу едва живую тушу.

— Слышал, Карл? — фыркнул тот, что помоложе. — Даже сказать ничего не может.— Сможет, если вытащим, — ответил бородатый. — Или сдохнет здесь, и псы доедят.

Тор, впервые в жизни встречая на себе такой взгляд — без страха, без почтения, просто как на найденный на берегу обломок, — почувствовал, как где-то под болью и холодом шевельнулась новая, жёсткая злость. Но тела бога у него больше не было, и эта злость могла только жечь изнутри, не превращаясь ни в гром, ни в удар.

В какой-то момент грубые руки, шарившие по его карманам и промокшей рубахе, остановились. Бородатый мужчина наклонился ближе, щурясь, будто пытаясь разглядеть в его лице что-то, кроме соли и синяков.

— Эй, мальчишка с волны, — хрипло спросил он. — Как тебя звать-то? Или море язык отняло?Вопрос прорезал туман в голове, как тонкий нож. Тор с трудом разлепил пересохшие губы. Соль обожгла треснувшую кожу, каждый звук приходилось вытаскивать из груди, словно камень из глубины.— Тор, — выдохнул он. — Я Тор.

На миг всё вокруг замерло. Даже собака, фыркая, перестала рычать, вскинув морду. Мужчины переглянулись поверх его тела, и эту короткую тишину почти можно было принять за признание.