Мишель Фуко Психиатрическая власть. Kурс лекций, прочитанный в Kоллеж де Франс в 1973/74 учебном году

Я вкратце проанализирую элементы этой сцены. Прежде всего, в тексте Пинеля, как мне кажется, есть нечто очень важное, что его автор позаимствовал у Уиллиса, который был личным врачом Георга III. Первое, по-моему, что здесь бросается в глаза, – это церемония, церемония низложения, своего рода коронация наоборот, в связи с которой недвусмысленно говорится, что короля нужно привести в полное подчинение. Вы помните эти слова: «…весь аппарат королевской власти остается в стороне», – и врач, являющийся в некотором роде оператором этого низложения, этой десакрализации, прямо объявляет королю о том, что «он более не король».

Таким образом, перед нами декрет о низложении: короля лишают власти. Мне даже кажется, что эти «матрасы», которые его окружают и выполняют [столь значительную] роль и во всей системе декораций, и в финальной сцене, в самом деле важны. Матрас – это еще и то, что изолирует короля от окружающего мира, мешает ему как слышать и видеть что-либо за пределами своей палаты, так и передавать туда свои распоряжения; иначе говоря, посредством матрасов все ключевые функции монархии оказываются в прямом смысле слова заключены в скобки. Вместо скипетра, короны, меча, которые должны были демонстрировать и внушать всем, кто только их видит, идею абсолютного могущества короля, правящего своим королевством, – вместо этих знаков теперь есть одни «матрасы», которые его блокируют и сводят там, где он находится, к тому, что он есть, к его телу.

Итак, низложение, ниспровержение короля. Не похоже, однако, чтобы это было низложение того же типа, как, например, в шекспировских трагедиях: здесь перед нами не Ричард III, которому грозит своей мощью другой властитель, и не король Лир, лишенный власти и скитающийся по свету в одиночестве, нищете и безумии. Безумие короля [Георга III], в отличие от безумия короля Лира, которое заставляло того скитаться по свету, напротив изолирует его в определенном месте и, главное, подчиняет власти, не являющейся властью другого короля; оно подчиняет короля власти совершенно иного типа, нежели монарший суверенитет, и даже, как мне кажется, полностью, почленно, ей противоположной. Это анонимная, безымянная власть, власть без лица, распределенная между различными людьми; это власть, выражающаяся, что особенно важно, в неумолимости некоторого предписания, которое даже не формулируется, ведь ничего, в сущности, не говорится, и в тексте Пинеля прямо сказано, что все исполнители власти молчат. Безмолвное предписание – вот что в некотором смысле занимает место, оставшееся пустым с низложением короля.

Следовательно, речь идет не о свержении одной суверенной власти другой суверенной властью, а о переходе от суверенной власти, обезглавленной безумием, которое овладело головой короля, и лишенной короны путем своеобразной церемонии, призванной объявить королю, что он более не является властителем, к власти иного типа. Место этой обезглавленной и лишенной короны власти занимает власть анонимная, множественная, тусклая, бесцветная, которую я буду называть властью дисциплины. Власть-суверенитет сменяется властью-дисциплиной, чье действие заключается вовсе не в утверждении власти отдельного человека, не в концентрации власти в зримом и имеющем имя индивиде, а, наоборот, в действии на него самого, на тело и личность низложенного короля, который должен быть приведен этой новой властью к «смирению и покорности».

Если власть-суверенитет выражается главным образом в символах экстраординарной силы обладающего ею индивида, то дисциплинарная власть скромна и разделена между многими; это власть, функционирующая посредством сети и обретающая видимость исключительно в смирении и покорности тех, на кого она безмолвно действует. В этом-то, на мой взгляд, и заключается суть описанной сцены: в столкновении и сочленении власти-суверенитета и дисциплинарной власти, в подчинении себе второй властью первой.

Кто же исполнители этой дисциплинарной власти? Как вы видите, врач, тот, кто всё это организует, тот, кто является в известной степени узловым элементом, ядром дисциплинарной системы, сам, как ни удивительно, даже не появляется: Уиллиса всегда нет. И когда уже под конец возникает сцена с врачом, речь идет именно о старом враче короля, а не об Уиллисе. Кто же тогда исполнители власти? Это, как сказано у Пинеля, два королевских пажа исполинской стати.

И здесь, как мне кажется, нужно ненадолго остановиться, так как эти пажи играют во всей описываемой сцене очень важную роль. В качестве гипотезы, возможно ошибочной, скажу, что это отношение пажей-исполинов и безумного, раздетого короля нужно сравнить с некоторыми иконографическими типами. Пластическая выразительность этой истории отчасти связана, на мой взгляд, именно с тем, что в ней есть элементы <..[17]> традиционной иконографии изображений королей. А короли и их слуги традиционно изображались согласно двум типам.

Первый тип – это король-воин, в доспехе, с оружием, король, зримо демонстрирующий свое всесилие, если угодно – король-геркулес, возле которого, ниже которого располагаются попираемые этим подавляющим могуществом персонажи, чья роль состоит в выражении покорности, слабости, поражения, рабства, иногда – красоты. Такова, если угодно, первая оппозиция, обнаруживаемая в иконографии королевской власти.

А вот второй иконографический тип, тоже подразумевающий игру оппозиций, но другого рода. На сей раз это не король-исполин, а король человеческой стати, в отличие от первого лишенный всех видимых и однозначных признаков физической силы и облеченный лишь символами своей власти. Это король в горностаевой мантии, со скипетром, державой, рядом с которым или опять-таки ниже – зримое представление той силы, которой он располагает: солдаты, пажи, слуги, представляющие силу, но такого рода силу, которой король распоряжается безмолвно, через эти символические элементы власти – скипетр, мантию, корону и т. д. По-моему, в основном именно так изображалось отношение короля к слугам – всегда через оппозицию и в виде одной из двух этих оппозиций.

В нашем случае в этой сцене, которую приводит, основываясь на Уиллисе, Пинель, мы находим те же самые элементы, но – смещенными и трансформированными. Вот грубая сила короля, который превратился в человекоподобное животное и оказался в положении покорных и скованных рабов из первой приведенной мной иконографической версии, а вот рядом с ним – сдержанная, дисциплинированная, спокойная сила слуг. В этой оппозиции одичавшего короля и слуг, зримо представляющих силу, но силу дисциплинированную, заключена, по-моему, завязь перехода от постепенно исчезающей власти-суверенитета к дисциплинарной власти, которая постепенно складывается и находит в этих молчаливых, мускулистых, статных, одновременно послушных и всемогущих пажах само, как мне кажется, свое лицо.

Как же эти слуги-исполины выполняют свои функции? Нужно вновь внимательно вчитаться в текст Пинеля. В нем сказано, что задачей слуг является помощь королю, а именно – что они должны удовлетворять его «потребности», учитывая его «положение». И, мне кажется, в рамках того, что можно назвать властью-суверенитетом, слуга как раз и должен исполнять потребности суверена, удовлетворять требования и нужды, обусловленные его положением: он одевает и раздевает короля, он ухаживает за его телом, содержит его в чистоте и т. д. Но когда слуга исполняет таким образом потребности суверена, учитывая его положение, он делает это всякий раз потому, что такова воля суверена; то есть воля суверена обязывает слугу, причем обязывает его индивидуально – поскольку он конкретный слуга, – к этой функции исполнения потребностей, обусловленных положением. Воля короля, статус короля – вот что привязывает слугу к его потребностям и положению.

В рамках же отношения дисциплины, которое заявляет о себе теперь, слуга состоит на службе уже не у воли короля, он исполняет потребности короля уже не потому, что такова королевская воля. Он исполняет эти потребности, обусловленные положением короля, без всякого участия воли и статуса последнего; лишь механические в каком-то смысле потребности тела устанавливают и определяют то, что должно быть службой слуги. Таким образом, происходит отделение потребности от воли, положения от статуса. И слуга выступает в качестве репрессивной силы, оставляет свою службу, чтобы обуздать волю короля, только тогда, когда эта воля выходит за рамки потребностей короля, превосходит его положение.

Таковы в самом общем виде, если угодно, декорации сцены. И теперь я хотел бы перейти к важному эпизоду, происходящему на обставленной таким образом сцене, а именно к встрече короля с врачом: «Однажды, находясь в состоянии исступленного бреда, больной очень сурово принимает своего старого врача, явившегося с визитом, пачкая его отбросами и нечистотами. Один из пажей тут же, не произнося ни слова, входит в камеру, связывает безумца…»

После сцены отрешения, низложения – сцена отбросов, экскрементов, нечистот. Король уже не просто низложен, речь идет не просто о лишении его атрибутов власти, но о полной инверсии суверенитета. Единственная сила, оставшаяся у короля, – это его тело, опустившееся до животного состояния, и его единственное оружие – это отбросы его тела, именно с этим оружием он набрасывается на врача. Тем самым, я полагаю, король действительно выворачивает свой суверенитет наизнанку: не только потому, что заменяет скипетр и меч нечистотами, но прежде всего потому, что совершает жест с четким историческим значением. Это жест бросания в кого-либо грязи и нечистот, в котором испокон веков выражалось восстание против властей.

Теперь существует целая традиция, согласно которой в экскрементах и нечистотах усматривают исключительно символ денег. Но вообще-то следовало бы предпринять самую серьезную политическую историю экскрементов и нечистот, политическую и вместе с тем медицинскую историю проблемы экскрементов и нечистот как таковых, без какой бы то ни было символизации: разумеется, они составляли экономическую проблему, медицинскую проблему, но также могли быть ставкой в политической борьбе, что вполне очевидно в XVII и особенно в XVIII веке. И Георг III прекрасно знал, что значит этот оскверняющий жест бросания грязи, нечистот и экскрементов в карету, в шелк и горностаевый мех королевских одежд, поскольку сам становился его жертвой.

Таким образом, функция суверенитета полностью переворачивается, поскольку король совершает повстанческий жест, свойственный даже не просто беднякам, а беднякам из бедняков. Крестьяне во время бунта использовали в качестве оружия свои орудия труда: косы, мотыги, вилы и т. д., ремесленники – тоже, и только нищие, у которых не было ничего, подбирали прямо на улице камни и экскременты и швыряли их в господ. Именно их роль и берет на себя король в этом поединке с медицинской властью, представитель которой входит в его комнату. Обезумевший и вывернутый наизнанку суверенитет восстает против серой дисциплины.

В этот момент и вступает в дело безмолвный, мускулистый, неумолимый паж, который связывает короля, укладывает его на матрас, раздевает, моет губкой и, «бросив надменный взгляд на него», как сказано в тексте, выходит. Здесь мы вновь сталкиваемся со смещением элементов сцены власти, которая на сей раз уже не относится к иконографическому типу коронации; перед нами, разумеется, эшафот, где разворачивается сцена казни. Но опять-таки с инверсией и смещением: если того, кто посягал на власть-суверенитет, забрасывал ее камнями и нечистотами, должны были бы, по английским законам, убить, повесить и разрубить на части, то дисциплина, действующая в обличье пажа, наоборот, усмиряет короля, укладывает, раздевает и моет его, чтобы оставить его тело в чистоте и сохранности.

Вот что я хотел сказать вам об этой сцене, которая, как мне кажется, гораздо более, чем сцена освобождения Пинелем безумцев, характерна для практики, называемой мною протопсихиатрической, то есть для практики, развивающейся в последние годы XVIII и в два-три первых десятилетия XIX века, перед тем как в 1830–1840-е годы будет возведено институциональное здание психиатрической лечебницы (для Франции можно назвать более точную дату – 1838 год, когда вступил в силу закон о принудительном лечении и организации больших психиатрических больниц).

Эта сцена кажется мне важной. Прежде всего потому, что она позволяет исправить ошибку, допущенную мной в «Истории безумия». Как видите, речь в описанном случае вовсе не идет о предписании психиатрической практике семейной модели; нельзя сказать, что отец и мать, что отношения, характерные для структуры семьи, были заимствованы этой практикой и приложены к безумию и управлению, руководству душевнобольными. Связь с семьей возникнет в истории психиатрии, но это произойдет позднее, и, насколько я могу судить сейчас, момент прививки семейной модели к психиатрической практике следует искать в истории истерии.

Кроме того, лечение, о котором Пинель – с оптимизмом, который в свете последующих событий окажется необоснованным, – пишет, что оно «привело к стойкому и необратимому выздоровлению», осуществляется, как вы видите, без чего-либо, что можно было бы назвать описанием, анализом, диагнозом, истинным познанием того, что представляет собой болезнь короля. Элемент истины тоже, как и семейная модель, возникнет в психиатрической практике позднее.

И наконец, я хотел бы подчеркнуть следующее: в описанной сцене вполне отчетливо заметна игра элементов, являющихся в самом строгом смысле элементами власти, – они приходят в движение, смещаются, переворачиваются и т. д., причем без всякого института. И мне опять-таки кажется, что институт не предваряет эти отношения власти. Иначе говоря, эти отношения власти не определяются институтом, не предписываются каким-либо истинностным дискурсом, не вдохновляются семейной моделью. Они действуют на наших глазах, почти, я бы сказал, обнаженными, в сцене, подобной той, которую я привел. Как раз поэтому она, как мне кажется, достаточно ясно выявляет фундамент отношений власти, образующих ядерный элемент психиатрической практики, на котором затем вырастут институциональные здания, возникнут истинностные дискурсы истины, будут привиты или заимствованы различные модели.

Пока же мы имеем дело с возникновением дисциплинарной власти, специфический извод которой заявляет здесь о себе, по-моему, с исключительной ясностью, хотя бы потому, что дисциплинарная власть вступает в данном случае в поединок с другой формой политической власти, которую я буду называть властью-суверенитетом. Иными словами, если исходные гипотезы, которыми я сейчас руководствуюсь, верны, то недостаточно сказать, что в психиатрической практике с самого начала имеет место нечто подобное политической власти; дело, по-моему, обстоит сложнее и будет усложняться чем дальше, тем больше. Но на время я попытаюсь дать схематичную картину. Мы имеем дело не с политической властью вообще, а с двумя совершенно различными типами власти, соответствующими двум разным системам, двум формам функционирования: это макрофизика суверенитета, какой она могла действовать в рамках постфеодального, доиндустриального правления, и микрофизика дисциплинарной власти, способ функционирования которой прослеживается в ряде представленных мной элементов и которая в этом моем примере опирается в некотором роде на разъединенные, разлаженные, разоблаченные детали власти-суверенитета.

Таким образом, отношение суверенитета преобразуется в дисциплинарную власть. И в самой сердцевине этого превращения мы видим своего рода главную мысль: «Если ты безумен, то будь ты хоть королем, больше ты им не будешь»; или иначе: «Будь ты хоть безумцем, королем тебе не быть». Король, в данном случае Георг III, мог излечиться в сцене Уиллиса или, если угодно, в рассказе Пинеля лишь при том условии, что его более не будут считать королем и он подчинится силе, не являющейся силой королевской власти. Положение «Ты не король» кажется мне центральным для протопсихиатрии, которую я пытаюсь проанализировать. И если вы обратитесь к текстам Декарта, где речь идет о сумасшедших, считающих себя королями, то заметите, что два приводимых Декартом примера безумия – это «считать себя королем» и «иметь стеклянное тело». А всё дело в том, что для Декарта и вообще <..[18]> для всех, кто затрагивал тему безумия до конца XVIII века, «считать себя королем» и верить, что «твое тело стеклянное», – одно и то же, два совершенно равноценных заблуждения, прямо противоречащих самым элементарным данным чувств. «Считать себя королем» или «верить, что у тебя стеклянное тело» – всего-навсего признаки безумия как заблуждения.

Теперь же, в протопсихиатрической практике, а следовательно, и во всех истинностных дискурсах, которые вырастут из нее впоследствии, «вера, что ты король» составляет, как мне кажется, подлинный секрет безумия. И если мы посмотрим на то, как в это время анализируют бред, иллюзии, галлюцинации и т. д., то выясним, что неважно, считает некто себя королем в том смысле, что содержание его бреда сводится к вере, будто он вершит королевскую власть, или наоборот, в том смысле, что он чувствует себя уничтоженным, посрамленным, преследуемым или отторгаемым всеми прочими людьми. Для психиатров этой эпохи «считать себя королем» – значит навязывать эту убежденность другим, отвергать всякие возражения, даже со стороны медицинского знания, стремиться даже врача, а в конечном счете и всю лечебницу убедить, что ты король, то есть противопоставлять себя всем иным формам уверенности и знания. Считаете вы себя королем или, наоборот, отверженным, само стремление навязать эту убежденность всем окружающим, эта своеобразная тирания – вот что такое «считать себя королем», и именно в этом смысле всякое безумие есть разновидность веры, укорененной в убеждении, что ты властелин мира. Психиатры начала XIX века могли бы сказать, что быть безумным – значит зациклиться на идее власти. И, скажем, Жорже в своем трактате «О безумии» (1820) формулирует центральную проблему психиатрии так: «как разубедить» того, кто считает себя королем?

Примечания