Мишель Фуко Психиатрическая власть. Kурс лекций, прочитанный в Kоллеж де Франс в 1973/74 учебном году

Michel Foucault

Le pouvoir psychiatrique Cours au Collège de France (1973–1974)

Édition établie sous la direction de François Ewald et Alessandro Fontana, par Jacques Lagrange et revue par Elisabetta Basso pour la présente édition

Gallimard / Seuil

Издание подготовлено Жаком Лагранжем под общей редакцией Франсуа Эвальда и Алессандро Фонтаны; в 2023 году обновлено под редакцией Элизабетты Бассо

Переводчик Алексей Шестаков

© Éditions Gallimard / Seuil, 2003

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2026

Принципы переиздания лекционных курсов Мишеля Фуко в Коллеж де Франс

Новое издание лекционных курсов Мишеля Фуко в Коллеж де Франс подчиняется следующим принципам.

1. Текст оригинальных изданий воспроизводится полностью, но с некоторыми уточнениями, основанными на его повторной сверке с расшифровками аудиозаписей и подготовительными рукописями автора.

2. Иногда лекции, фактически прочитанные Фуко, существенно отличаются от подготовительных рукописей к ним, и в ходе подготовки первого издания тринадцати его курсов в Коллеж де Франс, осуществленного в период с 1997 года (когда вышел в свет первый том цикла – «Нужно защищать общество») по 2015 год (когда был опубликован последний том – «Уголовные теории и институты»), тактика использования издателями рукописей претерпела большие изменения. Если в первых томах фрагменты рукописей, расходящиеся с прочитанным текстом или его проясняющие, приводятся нечасто, в последних томах они в большинстве своем фигурируют в примечаниях.

Значительно расширился и критический аппарат последних томов.

Настоящее издание призвано внести в цикл единообразие: дополнить текст первых опубликованных курсов и тем самым довести их до уровня последних.

3. Также мы постарались упростить и привести к единству справочный аппарат, в частности предметные указатели томов.

Элизабетта Бассо

Вместо предисловия

Мишель Фуко преподавал в Коллеж де Франс с января 1971 года и до своей кончины в июне 1984 года, за исключением 1977 года, когда он воспользовался годичным отпуском, полагающимся каждому профессору раз в семь лет. Его кафедра носила название «История систем мысли».

Она была создана 30 ноября 1969 года по инициативе Жюля Вюйемена и по решению общего собрания профессоров Коллеж де Франс взамен кафедры «История философской мысли», которой руководил до своей смерти Жан Ипполит. 12 марта 1970 года то же общее собрание избрало Фуко на должность профессора новой кафедры[1]. Ему было сорок три года.

Второго декабря 1970 года он прочел свою инаугурационную лекцию[2].

Преподавание в Коллеж де Франс подчиняется особым правилам. Каждый профессор обязан отработать двадцать шесть учебных часов, не более половины из которых могут составлять семинарские занятия[3]. Ежегодно он должен выносить на суд слушателей оригинальное исследование, в связи с чем содержание курсов меняется год от года. Все лекции и семинары открыты для посещения; не нужно ни записываться на курсы, ни писать итоговую письменную работу. Профессор не волен лишать кого-либо права присутствовать на своих лекциях[4]. В уставе Коллеж де Франс сказано, что профессора в нем имеют дело не со студентами, а со слушателями.

Лекции Фуко читались по средам с начала января до конца марта каждого учебного года. Аудитория, весьма многочисленная, состояла из студентов и преподавателей, исследователей и просто интересующихся, среди которых было немало иностранцев. Слушатели занимали сразу два амфитеатра Коллеж де Франс. Фуко часто сетовал в связи с этим на дистанцию, разделявшую его и «публику», а также на то, что лекционная форма курса ограничивает возможности общения[5]. Он мечтал о семинаре, в котором шла бы подлинная совместная работа. В последние годы по окончании лекций он посвящал значительное время ответам на вопросы слушателей.

Вот как описал в 1975 году царившую на этих лекциях атмосферу корреспондент журнала Nouvel Observateur Жерар Петижан: «Фуко выходит на арену быстро и целеустремленно, он, словно ныряльщик, рассекает толпу, пробирается к своему стулу, раздвигает магнитофоны, чтобы разложить записи, снимает пиджак, включает настольную лампу и немедленно начинает. Его сильный, внушительный голос распространяют микрофоны – единственная уступка современности в этом зале, который слабо озаряет свет, струящийся из стуковых плафонов. На триста мест приходится пятьсот прижавшихся друг к другу слушателей, довольствующихся малейшим свободным участком. <..> Ни тени ораторских эффектов. Всё ясно и очень убедительно. Никаких уступок импровизации. У Фуко есть двенадцать часов, чтобы объяснить в ходе публичных лекций смысл работы, проделанной им за последний год. Поэтому он до предела уплотняет речь, словно продолжая письмо на полях, когда лист исписан, а сказать еще нужно очень много. Четверть восьмого. Фуко умолкает. Слушатели устремляются к его столу. Не для того, чтобы поговорить с ним, а для того, чтобы остановить магнитофонную запись. Никаких вопросов. Фуко совсем один в этой толпе». А вот комментарий самого Фуко: «Нужно было бы обсудить сказанное. Подчас, когда лекция не удалась, может хватить пустяка, одного вопроса, чтобы всё расставить по местам. Но этот вопрос никогда не звучит. Во Франции общение с группой делает разговор по существу невозможным, и в отсутствие обратной связи преподавание превращается в театр. Я словно актер или акробат перед этими людьми. И когда я прекращаю говорить, приходит ощущение тотального одиночества…»[6]

Фуко подходил к своему преподаванию как исследователь: лекции служили разработками для будущей книги, распашкой новых территорий проблем, которые формулировались почти как вызов, бросаемый возможным коллегам. Поэтому и получилось, что курсы в Коллеж де Франс не дублируют опубликованные книги. И не являются наброском предстоящих книг, даже если темы их иногда совпадают. Лекции имеют собственный статус. Они выделяются среди «философских актов» Фуко особым дискурсивным режимом. Он совершенно по-особенному развивает в них проект генеалогии взаимоотношений знания и власти, сообразно которому с начала 1970-х годов – после отхода от предшествующего проекта археологии дискурсивных формаций – строилась его работа[7].

Кроме того, лекции Фуко всегда были связаны с современностью. Конечно, его слушателей увлекало повествование, выстраивавшееся неделя за неделей, они восхищались стройностью изложения, но вместе с тем и замечали свет, проливаемый им на сегодняшний день. Искусство Фуко заключалось в пересечении современности – историей. Он мог говорить о Ницше или Аристотеле, о психиатрической экспертизе XIX века или христианском пастырстве, и слушатели всегда улавливали в его словах связь с настоящим, с теми событиями, которые происходили рядом с ними. Присущее только Фуко лекторское дарование было связано именно с этим переплетением ученой эрудиции, личной причастности и работы над событием.

На 1970-е годы пришлось распространение и совершенствование кассетных магнитофонов; стол Фуко был буквально заставлен ими. Так сохранились его лекции и некоторые семинары.

Настоящее издание призвано как можно точнее воспроизвести живую речь Фуко[8]. Мы приложили все усилия к тому, чтобы представить ее в неприкосновенности. Однако перевод устной речи в письменный вид подразумевает вмешательство редактора: как минимум нужно ввести пунктуацию и деление на абзацы. Тем не менее мы старались не отступать от принципа максимальной верности произнесенному тексту.

Когда это казалось нам необходимым, мы устраняли повторы и оговорки, восполняли прерванные фразы и подправляли некорректные конструкции.

Многоточия в угловых скобках обозначают неразборчивые фрагменты записи. Когда содержание фразы непонятно, в квадратных скобках приводится предположительное уточнение или дополнение.

В примечаниях внизу страницы, обозначенных жирными точками, приведены некоторые расходящиеся с магнитофонной записью выдержки из подготовительных рукописей Фуко.

Цитаты были проверены, и в примечаниях мы дали ссылки на использованные тексты. Критический аппарат призван прояснить темные места, разъяснить некоторые аллюзии и уточнить спорные детали.

Для удобства читателя каждая лекция предварена кратким резюме, в котором указаны ее основные темы[9].

Текст лекционного курса дополняет его «Краткое содержание», ранее опубликованное в «Ежегоднике Коллеж де Франс». Такие резюме Мишель Фуко обычно составлял в июне, вскоре после окончания своего курса. Они позволяли ему уточнить свои цели и задачи, оглянувшись на сделанное, и теперь дают о них наилучшее представление.

Каждый том завершается обзорной статьей редакторов данного лекционного курса: в ней приводятся элементы биографического, идеологического и политического контекста лекций каждого года, кратко очерчивается их связь с опубликованными книгами Фуко и положение курса в его творчестве – с тем чтобы облегчить понимание и отвести недоразумения, связанные с незнанием обстоятельств, в каких каждый курс готовился и читался.

Публикация курсов Фуко в Коллеж де Франс открывает новую перспективу на его мысль.

Строго говоря, речь не идет о неизвестных текстах, так как издание воспроизводит публичные лекции; по-настоящему неопубликованными оставались лишь подготовительные рукописи Фуко, часто весьма обстоятельные. Даниэль Дефер, владеющий ныне архивом философа, позволил редакторам ознакомиться с ними, за что мы ему глубоко признательны.

Настоящее издание лекций, прочитанных в Коллеж де Франс, осуществлено с разрешения наследников Мишеля Фуко, которые любезно согласились удовлетворить живейшую потребность в нем, проявленную как во Франции, так и в других странах. Их условием была тщательность подготовки текста. Редакторы стремились оправдать оказанное им доверие.

Франсуа Эвальд, Алессандро Фонтана[10]

Лекция 7 ноября 1973 года

Пространство лечебницы и дисциплинарный порядок. – Терапевтическая деятельность и «нравственное лечение». – Сцены исцеления. – Изменения, вводимые в настоящем курсе по сравнению с «Историей безумия»: 1) от анализа «представлений» к «аналитике власти»; 2) от «насилия» к «микрофизике власти»; 3) от «институциональных закономерностей» к «диспозитивам» власти.

Предметом, о котором я хотел бы поговорить с вами в этом году, будет психиатрическая власть – феномен, несколько расходящийся с тематикой двух моих предшествующих курсов, однако по-своему связанный с нею.

Прежде всего я попытаюсь представить вам своего рода воображаемую сцену в следующих декорациях – вы сразу узнаете их, они хорошо вам знакомы:

«Желательно, чтобы эти лечебницы строились в священных лесах, в местах уединенных и неприступных, среди суровой и сотрясаемой катаклизмами природы, как, например, Гранд-Шартрёз и т. п. Будет небесполезным, если вновь поступающему туда придется преодолевать окрестности в специальных машинах, видеть по пути к месту назначения новые и удивительные для него ландшафты, а также тамошних чиновников, одетых в необычные костюмы. В данном случае уместна романтика, и я часто возвращаюсь к мысли о том, что подходящими были бы старые замки, за которыми скрываются пещеры, пронизывающие возвышенность от края и до края <..>. Фантазия и всякого рода физические возможности, музыка, водопады, молнии и громы, если использовать всё это поочередно, наверняка окажут благотворное влияние на большинство людей».

Этот замок – совсем не тот, в котором могли разворачиваться «Сто двадцать дней», это замок, где должны были протекать дни гораздо более многочисленные, едва ли не бесконечные: ведь перед вами описание идеальной лечебницы, данное Фодере в 1817 году. Что же происходит среди подобных декораций? Разумеется, там царит порядок, там царит закон, там царит власть. В этих декорациях – в этом замке под защитой романтического альпийского реквизита, проникнуть в который можно лишь с помощью сложных машин и сам внешний вид которого должен вселять изумление в души большинства людей, – царит прежде всего порядок в простейшем смысле непрерывной, постоянной регуляции времени, деятельности, поступков; порядок, который окружает тела, вторгается в них, пронизывает их, вплотную прислоняется к их поверхности и вместе с тем прокрадывается даже в нервную систему и то, что другой автор назвал «мягкими волокнами мозга». Итак, порядок, для которого тела суть проницаемые поверхности и подлежащие обработке объемы; порядок, представляющий собой своего рода огромный каркас предписаний; порядок, которым тела заражены, словно инфекцией.

«Не стоит удивляться, – пишет Пинель, – огромному значению, которое я придаю поддержанию в лечебнице для сумасшедших спокойствия и порядка, а также физическим и духовным качествам, необходимым для такого рода надзора, ибо во всём этом состоит одна из фундаментальных основ лечения мании, без которой врач не сможет добиться ни точных наблюдений, ни устойчивого выздоровления больных, сколь бы ни полагался он на самые превозносимые медикаменты».

Итак, как вы видите, некоторый порядок, некоторая дисциплина, некоторая закономерность, проникающие всюду, даже внутрь тела больных. Они оказываются необходимы в двух целях.

Во-первых, они необходимы для самого формирования медицинского знания, поскольку без этой дисциплины, без этого порядка, без этого прескриптивного каркаса закономерностей невозможно точное наблюдение. Принцип медицинского взгляда, его нейтральность, его возможность подступа к своему объекту, короче говоря, само отношение объективности как конститутивный элемент медицинского знания и критерий его приемлемости требует как действительного условия своей возможности некоторого отношения порядка, некоторого распределения времени, пространства, индивидов. И даже, собственно говоря, не «индивидов» – к этому я еще вернусь, – скажем просто: распределения тел, жестов, поступков, речений. В этой упорядоченной дисперсии и обнаруживается поле, исходя из которого возможно то, что мы назвали отношением медицинского взгляда к своему объекту, отношением объективности, – отношение, возникшее как следствие первичной дисперсии, вызванной дисциплинарным порядком. Во-вторых, этот дисциплинарный порядок, представленный в приведенном тексте Пинеля как условие точного наблюдения, является еще и условием устойчивого исцеления; то есть сама терапевтическая операция – превращение, в результате которого некто считаемый больным перестает быть больным, – может быть произведена исключительно в рамках упомянутого нами упорядоченного распределения власти. Таким образом, условие отношения к объекту и объективности медицинского знания, с одной стороны, и условие терапевтической операции, с другой, совпадают: речь идет о дисциплинарном порядке. Однако этот имманентный порядок, довлеющий в равной степени всему пространству лечебницы, на деле оказывается отмечен, весь целиком проникнут асимметрией: ведь он руководим, властно руководим уникальной инстанцией – внутренней инстанцией лечебницы и вместе с тем той точкой, исходя из которой и осуществляются дисциплинарные распределение и дисперсия времени, тел, жестов, поступков и т. д. Будучи внутренней для лечебницы, эта инстанция в то же время наделена некой неограниченной властью, которой ничто не может и не должно сопротивляться. Эта инстанция – неприступная, лишенная симметрии, лишенная противовеса и функционирующая как источник власти, ключевой для данного порядка асимметричный элемент, в силу которого этот порядок и является порядком, всегда вытекающим из одностороннего властного отношения, – очевидно, и есть инстанция медицинская, которая, как вы убедитесь, функционирует как власть задолго до того, как она начнет функционировать как знание.

И вот почему. Кто, собственно, такой этот врач? Врач – это тот, кто появляется, как только больной доставлен в лечебницу теми удивительными машинами, о которых я говорил вначале. Разумеется, приведенное выше описание – вымышленное в том смысле, что я сам составил его на основе нескольких текстов, принадлежащих разным психиатрам; будь их автором один-единственный психиатр, мое доказательство не работало бы. Я использовал «Трактат о бреде» Фодере, «Медико-философский трактат» Пинеля о мании, статьи Эскироля, вошедшие в его сборник «Душевные болезни», а также «Наблюдения над безумием» Хаслама.

Так как же выглядит эта инстанция асимметричной и неограниченной власти, которая пронизывает и, так сказать, одухотворяет собою универсальный порядок лечебницы? В «Трактате о бреде» Фодере, относящемся к 1817 году, ключевому моменту в протоистории психиатрии XIX века (напомню, что в 1818 году вышла и основополагающая работа Эскироля), когда психиатрическое знание включалось в сферу медицины и одновременно становилось самостоятельной специальностью, она описывается следующим образом: «Хорошие или, другими словами, благородные и мужественные физические данные являются, быть может, одним из важнейших условий преуспеяния в нашей профессии; эти качества необходимы в работе с безумцами еще и для того, чтобы оказывать на них благотворное влияние. Темные или седые от возраста волосы, уверенный взгляд, величавая осанка, дышащие силой и здоровьем конечности и грудная клетка, крупные черты лица, сильный и выразительный голос – эти формальные признаки обычно производят сильное впечатление на людей, уверенных в своем превосходстве над остальными. Конечно, телом руководит дух, но сам по себе он не виден и нуждается, чтобы увлекать за собой многих, во внешних проявлениях».

Таким образом, как видите, персонаж врача начинает функционировать с первого взгляда на него. Причем в этом первом взгляде, исходя из которого и завязывается психиатрическое отношение, врач есть по сути своей тело – или, точнее, некоторые физические данные, набор характеристик, тип, вполне определенная морфология, подразумевающая такую-то мышечную силу, ширину груди, цвет волос и т. д. И это физическое присутствие с его непременными качествами, функционирующее как условие абсолютной асимметрии в регулярном порядке лечебницы, как раз и выступает причиной того, что лечебница не является, как бы сказали нам психосоциологи, институтом, работающим по своим правилам; лечебница – это поле, фактически поляризованное сущностной асимметрией власти, которая обретает свою форму, свою внешность, свое физическое воплощение в самом теле врача.

Однако эта власть врача – не единственная, разумеется, действующая здесь власть; в лечебнице, как и где бы то ни было, власть ни в коем случае не есть то, чем некто обладает или что исходит от кого-то. Власть не принадлежит ни кому-либо одному, ни даже группе; власть имеет место исключительно в меру наличия дисперсии, реле-передатчиков, сетей, системы взаимных опор, разностей потенциалов, подвижек и т. п. В этой системе различий, которую следует проанализировать, власть только и может начать функционировать.

Вот и вокруг врача мы находим целый ряд передатчиков, реле, главные из которых я перечислю.

Прежде всего, это надзиратели, которым Фодере поручает сбор информации о больных: надзиратели призваны быть невооруженным, необученным взглядом, своего рода оптическим каналом, которым будет пользоваться взгляд ученый, то есть объективный взгляд самого психиатра. Этот осуществляемый надзирателями промежуточный взгляд должен быть направлен и на санитаров – на тех, в чьих руках находится последнее звено власти. Надзиратель, таким образом, – это одновременно начальник нижайших начальников и тот, чья речь, чей взгляд, чьи наблюдения и сообщения должны обусловить формирование медицинского знания. Каковы же надзиратели? Какими они должны быть? «Желательно, чтобы надзиратель за умалишенными имел пропорциональное телосложение, здоровую и сильную мускулатуру, умел при необходимости действовать решительно и твердо, а голосом своим – приводить в трепет; кроме того, он должен быть совершенно порядочным и высоконравственным…»

Последний же уровень этой структуры – ряд передатчиков я оставляю за скобками – составляют санитары, наделенные весьма любопытной властью. В самом деле, санитар – последнее звено этой цепи, этой разности потенциалов, что пронизывает лечебницу, исходя от власти врача; таким образом, его власть – власть низшая. И низшая она не просто потому, что занимает последнюю ступень в этой иерархии, но также и потому, что должна быть ниже больного. Санитар находится в услужении не столько надзирателям, стоящим выше его, сколько самим больным; и в этой позиции служения больным он призван фактически не более чем изображать служение больным. Власть [санитаров] заключается в том, что они делают вид, что прислуживают больным, будто бы повинуются их требованиям, действительно помогают им, но таким образом, чтобы за поведением больных можно было наблюдать исподволь, снизу, на уровне этих выдвигаемых ими требований, в дополнение к наблюдению за ними сверху, силами надзирателей и врача. Санитары в некотором роде вертят больными, наблюдают за ними на обыденном уровне, глядя, так сказать, с внутренней стороны на волю, которую они изъявляют, на желания, которые они испытывают; и затем сообщают о своих наблюдениях надзирателю, который передает их врачу. Кроме того, именно санитар должен, когда больной требует чего-либо невыполнимого, отказать в удовлетворении его просьбы – продолжая притворяться, что служит больному, повинуется ему и, следовательно, не имеет самостоятельной власти, – от имени высокой анонимной власти правил или же собственной воли врача. Окруженный наблюдением санитара, больной в результате оказывается окружен волей врача, которой подчиняется как раз тогда, когда обращается с требованиями к санитару, и таким образом, через это подобие услужения, обеспечивается его обложение волей врача или общими правилами лечебницы.

Вот описание этих санитаров, призванных опекать больных:

«[§ 398.] На должность санитаров или охранников нужно подбирать людей крупного сложения, сильных, порядочных, сообразительных, чистоплотных как по отношению к себе, так и по отношению к своей одежде. Чтобы удовлетворить обостренной чувствительности некоторых сумасшедших, особенно в том, что касается их самолюбия, санитары должны стараться почти всегда выглядеть в их глазах скорее слугами, нежели надзирателями <..>. Но поскольку санитарам всё же не следует подчиняться безумцам и даже зачастую следует их обуздывать, надзиратели должны осторожно убедить больных в том, что те, кто им прислуживает, – дабы те отвечали образу слуг, не повинуясь, и притом избегали раздоров – получают от врачей определенные инструкции и указания, которые не вольны нарушать без особого разрешения».

Перед вами система власти, функционирующая внутри лечебницы и отклоняющаяся от общей уставной системы, – система власти, которая обеспечивается некоторой множественностью, дисперсией, целым комплексом различий и иерархий, а главное, тем, что можно назвать тактической диспозицией, в рамках которой различные индивиды занимают определенное для каждого из них место и выполняют ряд четко очерченных функций. Таким образом, мы обнаруживаем здесь тактическое функционирование власти, – вернее, тактическую диспозицию, которая и позволяет власти функционировать.

И если вы вспомните, что говорил о возможности осуществлять наблюдение в лечебнице Пинель, то заметите, что это наблюдение, предоставляющее психиатрическому дискурсу его объективность и истину, возможно не иначе как посредством относительно сложного тактического распределения – я говорю «относительно сложного», поскольку сказанное о нем только что еще довольно-таки схематично. Но если эта тактическая расстановка действительно имеет место, если нужно принимать все эти предосторожности, чтобы в конце концов добиться всего-навсего наблюдения, значит, по всей вероятности, в этом уставном поле лечебницы присутствует некая опасность, некая сила. Если развертывание власти требует таких ухищрений или, точнее говоря, если этот регулируемый уставом мир так одержим реле, передатчиками власти, которые эту власть подменяют и модифицируют, то, выходит, в самой сердцевине этого пространства есть некая другая, угрожающая власть, которую нужно покорить или подавить.

Иначе говоря, описанная тактическая диспозиция возникает потому, что проблема, еще не будучи проблемой познания, проблемой истины болезни и ее лечения – а точнее, как раз чтобы стать таковой, – должна перед этим стать проблемой победы. Поле боя – вот что на деле организуется в этой лечебнице.

А покорить нужно, разумеется, безумца. Я только что приводил вам странноватое определение, данное безумцу Фодере, который называет так того, кто считает себя «выше всех остальных». Между тем именно таким безумец возникает в психиатрических дискурсе и практике начала XIX века, когда мы и отмечаем тот ключевой поворот, тот сдвиг, о котором я уже говорил, а именно отказ от критерия заблуждения в определении, установлении безумия.