Виктория Миллер Сотворённые

Я всё помню.

Питер, сентябрь две тысячи восемнадцатого года. Всего две недели после переезда, а до концерта оставалась ещё пара часов. Я гуляла по Невскому, вглядываясь в лица прохожих. Под мостом проплывал катер, оставляя на воде янтарные блики. Солнце окрашивало часы на фонарном столбе золотом, а косые лучи скользили по граниту. Люди спешили по своим делам, подчиняясь общему ритму вечернего города. Я обернулась, и у меня перехватило дыхание. Это был он. Наши взгляды встретились всего на мгновение, и Вениамин резко свернул в мою сторону. Он бежал навстречу, прямо через дорогу, на красный свет, не замечая машин. Мой выдуманный друг детства, которого я помнила всю жизнь, теперь мчался ко мне. Обознаться было невозможно. Мы столкнулись на ходу, и время будто остановилось. Толпа неслась мимо, а улицы внезапно замолчали. Ветер трепал его каштановые волосы, достававшие до воротника пальто. Меня окутал его аромат, знакомый с ранних лет: мятно-хлебный, едва уловимый.

В октябре прошлого года мы с Крис провели обряд по старинной книге, ради любопытства решив оживить моего воображаемого друга. Эксперимент казался глупостью, но после него моя память словно переписалась: я слишком ясно вспомнила то, чего никогда не существовало в реальности. В этих новых, сотворённых неведомой магией воспоминаниях у него наконец появилось имя — Вениамин. Я в деталях помнила нашу встречу в начале марта, наше общее лето, поездки и то, как они с товарищем открывали хобби-центр. В моей памяти нам суждено было встретиться весной, но настоящий, физический мир дал сбой — и в нём этого не случилось. После переезда в Петербург я окончательно смирилась с тем, что выдуманный друг никогда не обретёт плоть.

И вот сейчас мы стояли посреди шумного проспекта, как сумасшедшие. В его объятиях было столько отчаяния, словно он боялся, что я исчезну. Я затаила дыхание, не смея пошевелиться. Сквозь гул пробивались крики чаек, где-то рядом дышала Нева. Он тоже помнил всё: мартовское знакомство, поездки, долгие дружеские посиделки и своё признание в любви. Мы прожили эти отношения в нашей общей памяти. Все эти месяцы он искал меня, ведомый тем же непреодолимым желанием встретиться.

— Наконец-то я тебя нашёл! — выдохнул он, уткнувшись подбородком в моё плечо. — Ты даже не представляешь, сколько я тебя искал!

— Ты опоздал на целых полгода! — прошептала я в ответ, цепляясь за его плечи.

— Это я! — быстро заговорил он. — Слышишь? Это я… Я всё помню!

— Я тоже! — Я крепко зажмурилась, чувствуя плотную ткань его воротника и вдыхая мятный запах. — Ты настоящий…

Больше всего на свете я боялась снова открыть глаза и обнаружить себя в пустой комнате. Боялась, что Вениамин — осколок мартовского наваждения, и его никогда не существовало. Вечерний проспект слепил фарами машин и резал слух шумом толпы, превращая всё происходящее в зыбкий кадр. Достаточно было отвернуться или моргнуть, чтобы морок рассеялся, вернув меня в трезвую, серую реальность, где его след давно простыл. Я привыкла к суровому миру без чудес, где за каждую иллюзию приходится платить.

1 глава

История Восточной Европы начала нашей эры во многом строится на догадках. Но главная её загадка — аваоны, чьё существование до сих пор не доказано наукой. Единственный источник информации о них — редкие старые тексты. Аваоны были культурно зрелым обществом. Им приписывают использование латинской письменности, а также наличие сложной системы обычаев и фольклорного наследия. Они придумывали сказки и верили в них, несмотря на фантастический сюжет, там отражался их жизненный опыт. В книгах древних аваонов упоминались не магические обряды — особенные ритуалы, действие которых объяснялось силами природы или божественным даром. Они поклонялись Богу-Творцу. Внешне эти люди отличались высоким ростом и красотой. Аваоны носили множество колец, браслетов и ожерелий. Одеждой им служил практичный ансамбль из туники и плотного плаща. В зависимости от ранга эти вещи могли быть украшены вышивкой или пурпурной каймой. Историки предполагали, что аваонов никогда не существовало, что их придумали.

Врагами аваонов считалось племя герзидов, кочующее в те времена. Герзиды отвоёвывали земли, хладнокровно расправляясь с каждым чужаком на своём пути. Это были дикари, жестокие язычники, приносившие в жертву людей своим богам. Идолом герзидского племени был древний бог тишины — Иргерн. Он убивает без шума, проникая в подсознание и гипнотизируя жертву до тех пор, пока человек сам не решится на самоубийство. Так божество герзидов питается, забирая себе часть человеческой души. Для охоты Иргерн выбирает особенных людей: способных созидать, имеющих богатое воображение, но фатально одиноких, словно отбившихся от стаи. Своих преданных служителей он наделяет долгой жизнью и исцеляет от болезней. Герзиды приводили к Иргерну людей, принося их в жертву ради его благосклонности.

Свитки аваонов наполнились страшными историями о том, как дети добровольно шли к алтарю в честь Иргерна. Он изображался громадным существом в мрачных лохмотьях с головой истощённой белой собаки, чьи длинные вытянутые челюсти усеивали острые зубы. Вместо глаз на морде зияли чёрные, абсолютно пустые дыры.

В народе существовала теория: если у человека в жизни всё шло хорошо, но вдруг без веских причин он совершил самоубийство, за этим всегда стоял Иргерн. Аваонские жрецы изобрели способ защиты от кровожадного демона. Им удалось создать книгу, сплетённую из множества страниц: там хранились истории и мифы, обряды и ритуалы, направленные на защиту от чар идола герзидов. Обложка старинной рукописи была украшена камнями, на ней красовалось изображение — символ в виде сплетённого десятигранника, похожего на геометрический цветок. Книга хранилась веками, передавалась поколениями, герзиды и их потомки охотились за ней, чтобы уничтожить.

В конце второго века племя герзидов жестоко расправилось с аваонами; те бежали в разные страны. Рамон Ольвер, аваонский друид, перед гибелью произнёс пророчество о том, что если их книга уцелеет до начала двадцать первого века, Иргерн будет убит и потеряет власть над человеком. Это стало главной причиной того, что тайные последователи герзидов после расправы над аваонами искали книгу по всему свету, а потомки аваонов её берегли и прятали. Рукопись переписали в Средневековье, когда был уничтожен первый оригинал, история повторилась в восемнадцатом столетии. Аваонский манускрипт восемнадцатого века сохранился до наших дней, а на обложке по-прежнему был изображён многогранник.

Существование книги осталось единственным доказательством ушедшей эпохи древних аваонов. Они верили, что создание в детстве воображаемого друга становится мощным ментальным щитом, уберегающим душу от Иргерна. На страницах древней книги сохранились записи, толкующие о том, как оживить выдуманного друга и условия, при которых это считалось возможным. Основное условие — это абсолютное отсутствие зла и гармония с реальностью, только благородная цель. Вторым условием является человеческий образ, третьим условием — детство. Воображаемого друга мог создать ребёнок, и оживить не раньше, чем через десять лет. За это время образ выдуманного человека обрастает необходимым количеством подробных признаков, наполняется живой энергией, способной защитить. Сложно было серьёзно отнестись ко всему, о чём писали древние люди.

Обряд оживления сравнивали с обращением к Богу, просьбой послать на землю нового человека, упоминались легенды об оживших воображаемых друзьях. После этого Иргерн отступил. В конце второго века, спустя время после смерти аваонского друида, идол герзидов начинал искажать мысли людей, создававших воображаемых друзей. Причиной было пророчество о смерти Иргерна от руки воображаемого друга как неуловимого существа для его чар. Человек, который возненавидел воображаемого друга, теряет защиту, и душа становится бессильна перед Иргерном.

Нередко Иргерн использовал воображаемых друзей как причину для самоубийства своих жертв, внушая обманом страшные мысли. Несмотря на это, аваоны писали, что воображаемого друга ничто испортить не может, идол герзидов способен повлиять только на внешнее обличье. Воображаемых людей аваоны наделяли особыми привилегиями, ведь то, что создано ещё ребёнком, имеет чистую энергию, несмотря на мысли и фантазии в дальнейшем.

Упоминались два типа оживления — осознанное и неосознанное. При осознанном оживлении воображаемый друг появляется в первозданном облике, но совершеннолетним. При неосознанном оживлении, которым тайно дирижирует Иргерн, человек совершает те же действия, не догадываясь о последствиях. Идол герзидов взял на вооружение этот способ. Внушая жертве кошмарные мысли, демон искажает облик воображаемого друга, заставляя человека возненавидеть своё творение. Чтобы окончательно лишить жертву защиты, Иргерн оживляет существо вопреки аваонским правилам. Обезоруженная жертва уже никогда не подпустит к себе монстра, в которого превратился её защитник. Теперь, чтобы спастись от Иргерна, человек должен прислушаться к сердцу и помириться со своим воображаемым другом — наперекор устрашающим мыслям и отталкивающему обличью. Нужно верить другу, а не Иргерну.

Аваоны создали обряд путешествия во времени, чтобы спасать людей от Иргерна. Этот монстр сводит жертв с ума и толкает к самоубийству, действуя через старые обиды и негатив, разрушая их ментальный щит. В зоне риска оказываются те, кто материализовал защитника, сохранив к нему плохое отношение. Единственный способ спастись — вернуться в прошлое и изменить свои чувства до того, как защитник обретёт плоть. Если Иргерн уже успел запустить случайное оживление, человеку в прошлом придётся пройти этот путь заново, переступить через страх и восстановить связь со своим другом.

Перемещение в прошлое — событие, которое не запоминается. Там можно увидеть себя в юности, но сам человек останется лишь собственной взрослой копией. По этой причине путешественнику во времени придётся заново пережить все тяготы социализации, да и сразу изменить или предотвратить ничего не получится. Чтобы исправить плохие воспоминания о воображаемом друге и не сойти от них с ума в будущем, придётся в прошлом пройти через ловушки Иргерна и преодолеть их, не поддаваясь обману. Скверные мысли всегда эфемерны, а воображаемый друг никогда не станет творить зла, но человеческое воображение обмануть слишком легко. Иргерна невозможно убить обычным оружием — победить его можно только внутри себя.

Аваоны рассказывали: если попасть в прошлое не получается, значит человек уже был там и не сумел справиться с трудностями. Шанс только один. Древние аваоны оказались первыми, кто описал огромные расстояния от небесных светил до Земли, и именно через этот звёздный свет они совершали обряды перемещения во времени.

Страшные вещи писали об Иргерне древние люди, о его свирепости, хитрости. О присутствии Иргерна говорилось, если звери в панике разбегались и прятались, когда воздух был пропитан терпким ароматом горького миндаля и сырым запахом выделанных шкур. Аваонский манускрипт был наполнен легендами о воображаемых друзьях, ставших настоящими людьми, что появлялись без крова и в первый месяц существования попадали в обстоятельства, дающие всё нужное для жизни. Если воображаемый друг сам ничего не станет предпринимать в этот первый месяц настоящей жизни, то ждёт его судьба бродяги.

В книге говорилось о важном равновесии между воображением и реальностью, о том, что создание нового человека Богом возможно лишь при крайней необходимости. Ни один историк не смог бы поверить в силу таких обрядов. Именно этим аваоны поставили историю своего существования под сомнение. Манускрипт остался ценным по своей древности и уникальности. Последняя книга десятки лет хранилась в Индии, а в тысяча девятьсот девяносто седьмом году была переправлена в Россию. Летом две тысячи четвёртого года на аукционе в Сибири её выкупил один коллекционер. Обладатель книги осознавал, что за этим манускриптом охотились десятилетиями. Теперь его дом перестал быть безопасным местом — тень древних герзидов, чьи потомки, возможно, до сих пор живут среди людей, легла на его порог.

2 Глава

Стоял тёплый сентябрь, город медленно остывал после лета. На фоне этого сонного тепла я особенно остро чувствовала, как до изнеможения устала от одиночества, всё глубже погружаясь в несбыточные мечты. На третьем курсе, несмотря на статус круглой отличницы, я окончательно поняла, что ошиблась с выбором вуза, и учёба превратилась в ненужную формальность. Когда грусть становилась невыносимой, я возвращалась к мыслям о воображаемом друге, который сопровождал меня лет с двух. Всегда понимала, что он — всего лишь плод моего воображения. Но этот юноша с каштановыми волосами до плеч, бледной кожей и алым контуром губ ощущался как-то по-особенному. Он излучал характер, внутреннюю силу и даже опасную хитрость, но я всегда чувствовала его преданное обожание. С мыслями о нём связан один и тот же запах, который ни с чем нельзя было спутать: сладость белого хлеба, смешанная с мятным холодком.

Теперь, в две тысячи тринадцатом, ко мне пришло осознание: его облик заполнил собой всё. Корнями эта связь уходила в моё детство. Жизнь без отца, дворовые друзья-мальчишки и глупая мечта о братьях — всё это воплотилось в нём, сотворив идеального защитника. Нас связывало слишком многое, чтобы я могла просто выкинуть этот образ из головы.

Сегодня в институте я встретила профессора Полякова. Оказалось, это тот самый дядя Лёня, наш давний сосед по двору. Помню его очень добрым человеком: он обожал возиться с детворой, угощал нас сладостями и знал бесконечное множество историй. В его доме постоянно кипела жизнь — взрослые то и дело собирались на душевные застолья. Я знала, что в те времена он часто бывал за границей, но и представить не могла, что дядя Лёня серьёзный психотерапевт и кандидат наук, а его поездки были связаны с важными симпозиумами. Иронично, ведь я частенько шутила, что мне самой не помешал бы такой специалист. О самом Леониде Ермолаевиче я помнила немного: он был очень светлым, улыбчивым и доброжелательным.

Стоило ему заговорить, как этот характерный голос с лёгким прононсом сразу вернул меня во времена нашего соседства. Леонид Ермолаевич выглядел точно так же, как и тогда: аккуратная серебрящаяся седина, гладко выбритое лицо, строгий безупречный костюм и то самое умение улыбаться глазами. Он приехал к нам в институт, чтобы прочитать лекцию и вряд ли узнал бы меня, но, заметив знакомую фамилию в списке, начал внимательно приглядываться. В какой-то момент профессор уточнил, не наша ли семья проживала в той панельной пятиэтажке у гаражного кооператива. Когда я подтвердила это, он искренне и радостно меня поприветствовал, а в конце занятия попросил задержаться, чтобы немного побеседовать. Я подумала, какая это редкая удача — наконец-то поговорить с профессионалом такого уровня. Мне импонировала его манера, свойственная по-настоящему интеллигентному, мудрому и тактичному человеку. Когда аудитория опустела, Поляков сел за стол и приглашающим жестом указал на стул напротив.

— Леонид Ермолаевич, я и не знала, что вы психотерапевт, — я на секунду замялась, поправляя манжеты, но, поймав себя на компульсивном движении, спрятала руки под стол. — Мне, кажется, нужна помощь. Я много читала об ОКР… у нас в семье это почти у всех. И у меня тоже. Все симптомы сходятся.

— Вот оно как… — профессор по-доброму усмехнулся. — И вы, стало быть, решили себе самостоятельно вердикт вынести? Что же вас беспокоит сильнее всего?

Я посмотрела на свои колени. Сказать ему вслух, что иногда ко мне возвращается детская тоска, было тяжело. Проще прикрыться медицинским термином, чем признаться чужому человеку в своей уязвимости. В том, что внутри годами разрасталась чёрная дыра, оставленная уходом отца, а детское чувство ненужности так никуда и не исчезло.

— Мне всегда пусто, — тихо выговорила я, глядя в окно. — Сколько себя помню — я совсем одна.

— Сейчас многие жалуются на нехватку общения... — осторожно заметил профессор. — Но я помню, какими чудесными были твои детские рисунки. Может, творчество хоть немного помогало справляться?

— С двух или трёх лет у меня был выдуманный друг, — призналась я. — Высокий, статный юноша с каштановыми волосами. Я представляла его рядом каждый раз, когда становилось страшно. Это стало моим спасением.

— А имя? Как-то же ты его называла?

— Спектакль, — ответила я и тут же, смутившись, закрыла лицо руками. — Это просто прозвище. Я всё детство сочиняла истории, и он был главным героем. Мой личный бесконечный сериал.

Профессор понимающе улыбнулся:

— Наше подсознание — штука мудрая, оно создало для тебя защиту. К чему здесь смущение?

— В этом году я кое-что осознала, — я подняла на него взгляд. — Раньше меня пугала мысль, что будь он реальным, он любил бы меня до безумия. А теперь… как бы я хотела, чтобы он существовал. Я годами чувствую его тепло. Глупо, да?

— Вовсе нет. Но неужели среди реальных родственников не нашлось никого, кто подарил бы тебе это тепло?

Вопрос попал в самую точку. В памяти вспыхнуло лето у родни: их перекошенные лица, мерзкое обвинение в воровстве и то, с каким упоением они клеймили меня «испорченной». Рассказывать об этом позоре в деталях не хотелось.

— Я пыталась сблизиться с ними, — горько ответила я, глядя на свои сцепленные пальцы. — Не вышло. Да и собственная семья во мне никогда не видела адекватного человека. Для самых близких я всегда оставалась «странной Викой», которую стыдно показать гостям. Подруги тоже со временем исчезали. Я росла с уверенностью, что я просто бракованная.

Поляков помолчал, давая мне выдохнуть, а затем тихо спросил:

— Скажите, Виктория... А какая она на самом деле — та девочка, которую стыдились показывать гостям? Не их глазами. Вашими собственными.

Я замерла, глядя в окно. Его слова попадали в самую цель, но внутри было слишком пусто, чтобы ответить сразу. Под моим затянувшимся молчанием профессор вздохнул и продолжил:

— Вика, — он впервые обратился ко мне так просто, по-соседски, — та странность, за которую вас стыдили, на самом деле была защитой. Ваш внутренний мир — это крепость, стены которой не дали вам сломаться под весом чужих ожиданий. Вы не странная. Вы — уцелевшая.

— Уцелевшая? — я усмехнулась, наконец подняв взгляд. — Звучит красиво. Но в этой крепости я совсем одна. Я построила себе несуществующий мир только потому, что настоящий меня не принял.

Леонид Ермолаевич слушал, не перебивая. В его глазах появилось что-то похожее на грустную гордость.

— Ваши холодные выводы, Виктория, — это и есть обиды, просто упакованные в логику, чтобы не так сильно болело, — тихо произнёс он. — И ваш выдуманный друг — не слабость. Это признак невероятной силы разума. Вы нашли способ выжить там, где было только равнодушие.

Он заглянул мне в глаза:

— И если говорить о реальности... Мы здесь сидим и разговариваем. Я вас вижу. И не вижу ничего, за что было бы стыдно перед какими-то гостями. Скорее, им стоило бы поучиться у вас искренности.

Горячая слеза всё-таки поползла по щеке. Я быстро смахнула её тыльной стороной ладони.

— И что теперь? — спросила я тихо. — Что мне делать с этой крепостью дальше?

Профессор поднялся, давая понять, что время вышло, но его движения оставались неторопливыми.

— Перестаньте делать выводы. Попробуйте хотя бы один вечер не оценивать себя чужими глазами. Просто побудьте Викой, которая любит рисовать. Этого достаточно.

Я тоже встала. С плеч будто сняли невидимый, но чертовски тяжёлый рюкзак.

— Спасибо вам, Леонид Ермолаевич. Я постараюсь.

— Я в этом ничуть не сомневаюсь, — он подмигнул мне, собирая свои бумаги.

Мы вышли из кабинета вместе. В коридоре института было шумно, студенты куда-то спешили, но этот шум больше не давил на меня. Профессор ещё раз кивнул мне на прощание и направился к выходу, а я пошла в сторону библиотеки, впервые за долгое время, не глядя себе под ноги. Я уже подошла к лестнице, чувствуя, как внутри медленно утихает дрожь. Но вдруг шаги Полякова стихли. Я обернулась. Профессор стоял посреди коридора. Он смотрел не на меня, а куда-то чуть в сторону, за моё плечо, словно прислушивался к звуку, который слышал он один. Его лицо, до этого доброжелательное, вдруг стало настороженным.

— Виктория, подождите, — негромко произнёс он.

Я остановилась, чувствуя, как по спине пробежал холодок. В его взгляде промелькнуло странное выражение — смесь скрытой догадки и тревоги. Поляков смотрел так внимательно, будто пытался разглядеть что-то в моей ауре или в воздухе вокруг меня.

— Вы точно всё мне рассказали? — спросил он непривычно строго. — Больше нет ничего... что вас беспокоило бы в последнее время?

Я сжала лямку рюкзака так сильно, что ногти начали впиваться в ладонь.

— Нет, — быстро ответила я, лишь бы не задрожал голос. — Всё хорошо, Леонид Ермолаевич. Правда.

Профессор ещё несколько секунд смотрел мне прямо в глаза. Казалось, он хотел что-то добавить, какое-то важное предупреждение уже вертелось у него на языке, но в последний момент он словно передумал.

— Что ж, хорошо, — кивнул Поляков, но в его улыбке больше не было прежней безмятежности. — Если вдруг появятся вопросы, — непременно обращайтесь. Мои контакты у вас есть.

— Спасибо. До свидания, — выдохнула я и почти бегом бросилась вниз по лестнице.

Уже на улице, вдыхая прохладный воздух, я обернулась на окна института. Мне всё казалось, что профессор стоит там и провожает меня взглядом, точно зная, что самое важное я всё-таки оставила при себе.

3 Глава

Прошло четыре года. Август принёс холодные вечера и зябкие рассветы. За это время я дважды пыталась убежать от одиночества, но обе попытки провалились. Наверное, потому что бегство от себя редко бывает обдуманным. Для меня любовь складывается из искренней дружбы и абсолютной, безусловной преданности, когда верность — это не обязанность, и не свод правил, а выбор. Люди мне встречались искренние, но каждый раз между нами вырастала стена из нерешаемых проблем, доказывая: нам не по пути. Последняя история начиналась красиво, но закончилась так, что теперь мне страшно от одного только воспоминания.

Оставшись наедине с собой, я остро осознала отсутствие собственного пути, где любое движение — от поездки за город, до глобальных планов — по-прежнему требуют родительского одобрения или чужого приглашения. По дороге за город, в супермаркете, я столкнулась с Кристиной Эйлер — подругой из моего крымского детства. Мы подружились в летнем лагере, когда держались друг друга как земляки. Кристина на пару лет младше меня; она работает в городе, но живёт с родителями в загородном коттедже неподалёку. Для родителей Крис, чья жизнь состояла из бесконечных археологических экспедиций, дом был идеальным вариантом, позволяющим легко запереть его и уехать на несколько месяцев. Крис часто оставалась в коттедже одна, чтобы следить за домом, пока родители пропадали в очередных разъездах. Эйлер сильно изменилась со времён лагеря, но я узнала её по характерным чертам лица. Всё та же задумчивость в больших серо-зелёных глазах, тонкие брови, слегка заострённый подбородок и крупный прямой нос. Вот только прежняя девочка повзрослела. В её внешности чувствовалась спокойная уверенность и аккуратность, она выглядела как человек, который успешно совмещает городскую работу и жизнь за городом. Кристина узнала меня сразу и с улыбкой рассказала, что как раз недавно листала старый фотоальбом нашего лагерного отряда. Мы разговорились, и она пригласила меня на свой день рождения, который собиралась праздновать дома. Мир оказался тесен: выяснилось, что она знает Сашку Гордиенко из моей школы — они вместе ходили в музыкалку. Кристина всегда была душой компании, училась в лицее, и друзей у неё было хоть отбавляй. Я пообещала приехать, несмотря на привычную тревогу и неловкость перед незнакомцами. Пора было признаться себе: моё одиночество затянулось, и я обязана бороться с ним, а не прятаться в четырёх стенах.

4 Глава

К шести вечера гости начали съезжаться. Кристина заранее создала чат, скинула адрес, и там уже вовсю шло знакомство. Сашка Гордиенко откликнулся одним из первых. Кроме него и самой Кристины я никого не знала, и от этого становилось не по себе. Даже на немногочисленных корпоративах я всегда чувствовала себя неловко, но сейчас решила: пойду напролом. Такси до коттеджного посёлка влетело в копеечку, но водить я не умею, а ехать в час пик на автобусе было бы выше моих сил.

Кристина встречала гостей у ворот. На ней была простая длинная рубашка в клетку с закатанными рукавами, а светлые кудри собраны в небрежный пучок. Несмотря на достаток и огромный дом за спиной, в ней не было ни капли пафоса — только искренняя жизнерадостность, которая так всех подкупала. С остальными гостями я просто вежливо поздоровалась, чувствуя себя пока ещё чужой на этом празднике.