Михаил Юрьевич Соловьев Дети Марса. Исход

Глава 4. Верхняя галерея

Утром Мара обнаружила, что люди снова спустились вниз.

Не все. Шестеро взрослых и двое детей. Они забрали постели с верхней площадки и вернулись в привычные комнаты, где можно было закрыть дверь, повесить одежду и хотя бы несколько часов не слышать чужой кашель.

Первой Мара нашла женщину из прачечной. Та сидела на полу, прикрывая ладонью глаза. Рядом спали её дети.

— Здесь нельзя, — сказала Мара.

Женщина не убрала руку.

— Там нельзя спать. У тебя насос под головой не гремит.

— У меня гремит всю жизнь.

— Значит, привыкла. Мы нет.

Мара посмотрела на индикатор. Пока значения ещё позволяли находиться здесь, но ночью подача уже не работала. Люди дышали тем, что оставалось в комнате после вчерашнего переселения.

— Вставай. Детей поднимай.

— Ты меня слышишь?

— Слышу. Если останетесь, задохнётесь.

Женщина наконец посмотрела на неё. В глазах стояла такая усталость, что злиться стало трудно.

— А если наверху не спать ещё трое суток, что будет?

Мара открыла рот и не нашла ответа, который женщина не слышала бы раньше. Потерпеть. Другого места нет. Сейчас всем тяжело. Каждая фраза была правдой, ни одна не помогала поднять детей.

Она села на корточки у младшего. Мальчик спал, уткнувшись лицом в старую куртку. Его волосы прилипли к мокрому лбу.

— Давай я его понесу. Старшего сама.

Женщина сжала губы, но начала собирать вещи.

На лестнице ребёнок проснулся, испугался незнакомого лица и заплакал. Мара остановилась, дала ему увидеть мать. Та что-то сказала привычным домашним голосом, которого Мара ещё не слышала, и мальчик утих.

Нести было легко — марсианская тяжесть всё ещё давала людям эту маленькую милость. Труднее было не думать о собственном сыне. Эн спал у Рут. По крайней мере, должен был спать. Мара последние дни знала о нём слишком многое через слово «должен».

В верхней галерее их встретили раздражёнными взглядами. Освободившиеся места уже заняли. Женщина из прачечной бросила одеяло на проход и спросила, куда теперь.

Мара посмотрела вдоль стен.

В дальнем конце стояли запертые шкафы. Рядом — низкая дверь в бывшую комнату контроля качества. Дейр хранил там архивы, запасные терминалы и личные вещи людей, не вернувшихся с внешних работ. Помещение было маленькое, зато отделено от главного насоса толстой стеной.

Мара пошла к двери.

Охранник, дежуривший рядом, снова преградил путь. На этот раз она даже не стала его обходить.

— Позови Дейра.

— Он внизу.

— Тогда позови снизу.

Молодой человек посмотрел на детей, потом на запертую дверь. Снял наушник, вызвал администратора. Мара впервые заметила, что у него обкусан ноготь на большом пальце. Он прятал руку за спиной всякий раз, когда кто-то на него смотрел.

Дейр пришёл через четверть часа. Всё это время женщина стояла с одеялом у ног, а Мара чувствовала себя человеком, который начал спасение и остановился на самом неприятном месте.

— Там склад, — сказал Дейр, выслушав.

— Там можно положить детей.

— Куда денем вещи?

— Сюда, в общий проход. Наверх шкафов. В пустой инструментальный отсек.

— Инструментальный не пустой.

— Очистим.

Дейр потёр лицо. Мара заметила красную полосу на переносице: он спал, положив голову на согнутую руку или на край стола.

— Если начнём переносить, потеряем учёт. Потом придут за вещами, а их нет.

— Кто придёт?

Она сказала слишком резко. По лицу Дейра поняла: удар попал в место, в которое она не целилась.

Он вынул ключ, открыл дверь и отошёл.

Мара вошла первой.

В комнате было тесно от чужих жизней. Куртки с именами на воротах, сложенные одеяла, коробки с мелочами, старый музыкальный прибор без питания. На верхней полке стоял детский сапог — один. Кто-то бережно набил его тканью, чтобы не потерял форму.

Мара уже приготовилась выносить всё быстро, но остановилась у сапога.

Дейр стоял в дверях.

— Теперь понимаешь, почему учёт?

Она кивнула. Не извинилась сразу: ещё не могла отпустить злость, с которой пришла. Но взяла лист и начала переписывать номера коробок.

Переносили вдвоём. Потом помог охранник. Женщина из прачечной принесла ткань, которой можно было укрыть вещи от пыли. Работа заняла почти два часа, и всё это время Мара ждала вызова от насоса.

У дальней стены Дейр нашёл коробку без номера. Внутри лежал старый механический хронометр, который больше не шёл, несколько фотографий и сложенное письмо. Он не открыл письмо, просто прижал пальцем край, чтобы не вывалилось.

— Твоё? — спросила Мара.

— Нет. Парень с внешней связи. Оставил перед обходом. Сказал, на час.

— Не вернулся?

Дейр покачал головой. Вынул карандаш и присвоил коробке новый номер.

Мара вдруг поняла, что он каждую ночь проходит мимо комнаты, в которой продолжают ждать людей вещи. Не оправдание его распоряжениям. Просто ещё один кусок жизни, которого она не видела из своей насосной.

К полудню в освободившейся комнате уложили шестерых младших. Насос по-прежнему был слышен, но стеной приглушало самый тяжёлый гул. Женщина из прачечной села возле детей. Через несколько минут заснула сама, положив голову на край койки.

Мара закрыла дверь неплотно. На пороге Дейр задержал её.

— В следующий раз сначала спроси, что внутри.

— В следующий раз сначала послушай, почему люди возвращаются в мёртвый сектор.

Он открыл рот, потом махнул рукой. Сил продолжать ссору не осталось ни у кого.

У насоса Кран встретил Мару суровым взглядом.

— Где была?

Она объяснила.

— Хорошо, — сказал он. — А мне кто-нибудь мог сказать? Я думал, ты свалилась в нижнем ходе.

Мара опустила сумку на пол.

— Могла. Прости.

Кран ещё поворчал, но отвернулся к панели уже спокойнее. Мара записала на внутренней стороне дверцы, куда уходит, и оставила рядом карандаш. Мелочь, которой не делала раньше: привыкла, что её место всегда можно угадать по месту новой поломки.

Днём Рут привела Эна. Мальчик держал тарелку, накрытую второй.

— Твой обед, — сказала Рут. — Он решил сам принести.

Эн очень старался не расплескать. Тарелки дрожали в руках.

Мара взяла их, поставила на ящик. Вместо привычного «молодец» попросила сесть рядом и рассказать, что делали утром.

Сначала он отвечал односложно. Потом показал на пальцах игру, которой Рут научила детей. Нужно было запомнить пять предметов, отвернуться и заметить, какой исчез. Эн придумал хитрость: запоминать не вещи, а пустые места между ними. Объяснял серьёзно, переставляя гайки на крышке ящика.

Мара слушала. Каша остывала, но она всё-таки ела — по ложке между его объяснениями.

Кран подошёл посмотреть игру и проиграл с первого раза.

— Ты убрал два, — заявил он.

— Один.

— Значит, остальные сами разошлись.

Эн впервые за утро рассмеялся.

Когда Рут увела его, Мара ещё некоторое время смотрела на гайки. Один маленький человек только что полчаса объяснял ей, как замечать отсутствие. Она умела это в трубах и всё хуже — в собственной жизни.

Вечером у двери появился охранник. Мара приготовилась к новому запрету, но он принёс карандаш, который она оставила в освобождённой комнате.

— Дети спят, — сказал он.

— Хорошо.

Он переминался с ноги на ногу.

— Я не сам решил вас утром не пускать.

Мара хотела ответить, что давно поняла. Вместо этого спросила:

— Как тебя зовут?

— Гарт.

— Спасибо за карандаш, Гарт.

Он кивнул и ушёл. Мара вернулась к насосу, подписала новый расход. Потом заметила на столе одну из гаек, которой играл сын, и положила её отдельно, чтобы не затерялась среди одинаковых.

Глава 5. Дорога вверх

На старой карте река обрывалась у края экрана. Дальше шли ровные серые квадраты — сведения, которых машина лишилась раньше, чем родился кто-нибудь из присутствующих.

— Там что? — спросила Вея.

Ива поставила палец чуть выше обрыва.

— Пастбища. Три водопада. Потом перевал.

— А дорога?

— Для ног есть.

Вея посмотрела на колёса своего вездехода и убрала ключ в карман.

Сначала Арен собирался идти вдвоём с Лайей. Через час возле мастерской стояли шесть человек, две тележки и мешок, принадлежность которого никто не признавал. Данна вытащила из мешка свёрнутые носилки, показала Арену и положила обратно. Он перестал спрашивать, нельзя ли облегчить груз.

Нер сидел на ступенях. Левая нога была вытянута поперёк прохода, и каждый, кто хотел войти в мастерскую, перешагивал через неё. Это его раздражало, но убирать ногу он не мог.

— Приёмники будете ставить по дороге, — сказал он. — Первый у старой мельницы, второй там, где Ива покажет. Дальше связь может пропасть. Не начнёте дёргать провода, пока не проверите питание.

— Я умею включать питание, — сказала Вея.

— Ты умеешь обходить всё, что мешает быстро включить питание.

Она взяла антенну. Потом вернулась за запасной.

Арен присел рядом с братом.

— Здесь тоже работы много.

— Не утешай. Я не собака, которую оставили сторожить вещи.

Арен промолчал. Нер поправил ремень на колене, поморщился.

— Два дня пешком я сейчас не пройду. Это всё, что тебе нужно знать. Если понадобится пульт, привезёте мне пульт или придумаете дорогу для телеги.

— Придумаем.

— И сообщай иногда что-нибудь человеческое. Ел, спал, промочил ноги. Ваши отчёты такие, что потом не поймёшь, жив ты ещё или передатчик повторяет запись.

От мастерской их проводили Рин и Ато. Оба хотели дойти до мельницы; Мирр разрешила только до последнего огорода. На границе огорода мальчики остановились, словно упёрлись в невидимую стену. Ато крикнул Иве, чтобы она не ходила по мосту у белого камня. Она махнула рукой, что услышала.

Арен запомнил это лишь через несколько часов, когда увидел остатки моста.

До мельницы шли среди полей. Работа здесь ещё не закончилась: женщины вытаскивали корнеплоды из мокрой земли, мальчик гнал двух упрямых животных, на плече у старика покачивалась связка длинных кольев. Один из них стукнул по тележке Арена. Старик выругался, потом узнал его и замолчал. От этого молчания стало хуже, чем от ругани.

Ива осталась поговорить с ним. Арен прошёл ещё десяток шагов, остановился. Минуты уходили. На Марсе эти минуты уже имели вес — один вдох, второй, десятки вдохов в тесной комнате.

— Она знает, что мы торопимся? — спросил он у Рака.

— Знает.

— Тогда зачем…

Рак поднял руку. Ива возвращалась.

— У белого камня мост смыло, — сказала она. — Мальчики знали, что доски ушли, а опоры ещё стояли. Теперь и опор нет. Пойдём через сад.

Короткий путь кончался обрывом над водой. С того берега свисала половина верёвочного поручня. Арен постоял рядом, представляя, как они разворачивают нагруженные тележки на узкой тропе и возвращаются за Ивой.

— Извини, — сказал он, когда догнал её.

— За что?

— Торопил.

— Ты ещё будешь. Я привыкла.

Она сказала это без улыбки. Арен не нашёл, что ответить.

В полдень дорога стала круче. Последние сады остались внизу, на склонах появились камни, между которыми росла жёсткая трава. Вея привязала верёвку к передней тележке и потянула вместе с Раком. На третьем подъёме у тележки лопнула ось.

Арен сел прямо на землю и полез за инструментами.

— Час, — сказал он. — Может, меньше.

Ива посмотрела вверх.

— А потом там ступени.

— Ты могла сказать раньше.

— Я сказала: дорога для ног. Вы спорили, как пройдут колёса.

Вея засмеялась. Смех вышел злой, от усталости.

— Ладно. Моя вина. Делим.

Ось спрятали под камнем — Вея не позволила бросить хорошую деталь. Из двух тележек собрали одну узкую, которую можно было поднимать за оглобли. Остальное разобрали по рюкзакам. Данна забрала у Арена тяжёлый блок питания, взамен сунула ему носилки.

— Я понесу блок.

— Ты на подъёме дышишь ртом и не замечаешь. Пока не упал, поменялись.

Он хотел возразить, но Лайа уже затягивала ремень на его рюкзаке.

Земля за девять месяцев так и не стала для тела привычной. Её тяжесть настигала внезапно: на лестнице, под ведром воды, при попытке поднять вещь, которую на Марсе поднимал одной рукой. Здесь даже собственное сердце работало громче.

Второй передатчик поставили у развилки. Нер ответил не сразу. На заднем плане кто-то спорил с Одой о размерах ящиков.

— Мы у верхней тропы, — сказал Арен. — Тележку сломали. Идём.

— Ел?

— Ел.

Лайа подняла два пальца — два сухаря.

— Недостаточно, — поправился Арен.

— Уже похоже на правду.

К ночи добрались до пастушьего навеса. Крыша протекала, зато внутри было сухое место для огня. Ива достала из щели под балкой глиняную чашку, осмотрела и поставила на полку. Взамен оставила свой мешочек соли.

— Здесь кто-то живёт? — спросила Лайа.

— Летом. Сейчас стада спустили ниже. Крышей можно пользоваться. Вещи брать нельзя.

Рак развёл огонь так быстро, что Арен почувствовал себя человеком, который способен разобрать передатчик, но не приготовить воду. Он нарезал принесённые корни. Первые два получились вместе с пальцем; Данна молча выдала ему повязку, а нож забрала Вея.

Поели горячее. В темноте шумела река. Её называли Короткой, хотя весь день шли вдоль неё и конца не видели.

— Короткая для воды, — объяснила Ива. — До моря ей недалеко. Если лететь вместе с камнями.

После еды Лайа помогла Иве развесить мокрые вещи. У навеса нашлось несколько целых крючьев, остальные пришлось заменить сучьями. Ива сняла обувь, долго растирала ступни. На пятке выступила кровь.

— Почему не сказала? — спросила Лайа.

— Вы бы начали медленнее идти.

— Может, и нужно было.

Ива посмотрела на неё с усталой улыбкой.

— Вы все на меня смотрите, когда нужна дорога. Неловко потом сказать, что сама идти не могу.

Лайа принесла повязку из Данниной сумки. Пока Ива обрабатывала пятку, они сидели у стены и слушали, как Вея спорит с Раком о месте для тележки.

— У меня на следующей неделе занятия должны были начаться, — сказала Ива. — Для детей в двух деревнях. Не здесь, ниже.

Лайа подняла голову.

— Ты не говорила.

— Вы не спрашивали, занята ли я. Спросили, знаю ли путь.

Лайа хотела возразить, что им всем приходится откладывать жизнь. Потом заметила, как легко в таком ответе исчезало именно чужое дело.

— Кто проведёт занятия?

— Ада обещала помочь. Но ей самой нужны слова. Я должна была объяснить, как называются вещи, которые для вас просто палки и корзины.

Она взяла лежавший у стены предмет — две тонкие деревянные дуги, соединённые верёвкой. Лайа решила, что это часть упряжи. Оказалось, на нём сушили срезанные травы, не давая стеблям слежаться.

Ива назвала предмет. Лайа повторила, ошиблась. Повторила снова.

— Теперь ты знаешь одно слово, — сказала Ива. — А мне каждый день нужно объяснять вам десятки. Иногда я не знаю, что перевожу. Тогда всё равно все ждут, чтобы я сказала уверенно.

— Можно говорить, что не знаешь.

— Можно. Сначала попробуй делать это весь день, пока вокруг торопятся.

Лайа отвела глаза. Ива не хотела её обидеть; говорила спокойнее, чем во время любого перевода. Наверное, именно поэтому слышать было труднее.

— Я помогу с записями, когда вернёмся, — сказала Лайа.

Ива прищурилась.

— Когда закончится работа у кольца?

— Если будем ждать, пока работа закончится, никогда не начнём. Выберем время отдельно.

Ива затянула повязку и поставила ногу на сухую ткань.

— Тогда приходи без прибора. Будешь слушать детей. Они лучше взрослых замечают, когда ты не понимаешь.

Лайа согласилась. Позже, укладываясь возле Арена, она вспомнила эту маленькую договорённость. В ней было больше будущего, чем во всех схемах дальних маршрутов.

Перед сном Арен ещё раз просмотрел письмо Мары. Семнадцать исправных поглотителей. Расход после переселения детей наверх. Снижение ночью. Никаких просьб, только цифры и фраза: «Следующее сообщение жду в назначенное время. Если не получится, дайте пустой сигнал».

Он закрыл экран.

— Она понимает своё хозяйство, — сказал он.

Лайа лежала рядом на чужой попоне, подложив ладонь под голову.

— Похоже.

— Значит, десять дней посчитаны с запасом.

— Может быть.

Он повернулся к ней.

— Что?

— Ты сейчас пытаешься сделать десять дней длиннее. Если она хороший механик, если осторожная, если ещё что-нибудь придумала…