Михаил Северин Национальный проект

Глава 1

Двадцать второго мая, в четверг, Киржач с утра занимался своими обыкновенными делами, знать не зная, что живёт последний обыкновенный день.

На Ленинградской третий день зияла разрытая теплотрасса, и рабочих возле неё не видали ни разу. Город не удивлялся: раскопали — стало быть, надо, а закапывать здесь никогда не спешили. У рынка ещё с восьми утра бойко расторговались финеевской рассадой, и на асфальте теперь только темнели мокрые квадраты от ящиков. Во дворе военкомата одуряюще цвела старая черёмуха в два обхвата. Дух от неё стоял на полквартала — тяжёлый, с горечью, — к вечеру у половины улицы от него стабильно ломило голову. Всякий год кто-нибудь грозился спилить её к чёртовой матери, и всякий год она безмятежно цвела дальше. На то, что растёт само, в Киржаче не замахиваются.

В общем отделе администрации уже к полудню назревал парник. Солнце перевалило на эту сторону, и мастика на полу перестала отдавать утренним холодком. Под подоконником глухо гудел системный блок — его перестали выключать на ночь после того, как он однажды отказался запускаться. В этом нехитром решении и заключалась вся здешняя наука обращения с техникой, людьми и государством: работает — не трогай, тронешь — остановится.

Под этот ровный гул одиннадцатый год сидела на входящей почте Тамара Ивановна Гущина, и про неё достаточно знать одно: ручку она всегда клала строго параллельно краю стола. Инструкции такой не водилось — это было устройство души, против которого любая бумага слаба. И если угол сбивался, отдел без слов понимал, что день не задался и ходить сегодня лучше на цыпочках.

Сегодня ручка лежала безупречно.

Майской почты набралось тридцать четыре единицы. Гущина снимала её со стопки заведённым порядком: левой взять, мазнуть по шапке, правой ударить штамп, вписать номер, в лоток. Штамп третью неделю заедал. Бить приходилось дважды, с нажимом, обновляя на подушечке большого пальца несходящее синее пятно. Новый обещали к кварталу. К какому именно — не уточняли, и в одной этой неуточнённости помещалось всё отечественное делопроизводство разом: обещано твёрдо, не обещано ничего.

Сводка из статистики — экономисту. Уведомление про газовое оборудование — в ЖКХ. Четвёртая по счёту жалоба гражданки Пестовой на соседского петуха — участковому, хотя тот с удовольствием расписал бы её обратно. Петух тем временем пел себе дальше, на жалобы не отвлекаясь.

Тридцать третью бумагу она взяла обеими руками.

Дело было в шапке. Из таких министерств в Киржач не писали никогда, а тут документ лежал в общей стопке, зажатый между газом и петухом. Тамара Ивановна вписала входящий номер, протёрла очки подолом кофты, надела и дошла до графы исполнителя. Рука остановилась. Из канцелярского названия — «указания по обеспечению мер в связи с изменением административно-территориального устройства» — не выводился никто живой, расписать это было не на кого.

Пришлось вчитываться. Взгляд привычно ехал по ссылкам на положения, которых в городе никто в глаза не видел, и намертво запнулся о второй абзац.

«В связи с утверждённым переносом административного центра Владимирской области в город Киржач и в целях обеспечения непрерывности государственного управления представление сведений осуществлять с учётом изменений в срок до 1 сентября».

Тамара Ивановна прочла эти строки, держа лист на отлёте. Тщательно разгладила ладонью и прошла по тексту ещё раз — синим пальцем. За стеной кто-то сорвался на крик из-за слова «подписанный». С улицы донеслось хлопанье дверцы и мужское обещание зайти в понедельник. Черёмухой тянуло уже и сюда, сквозь форточку.

Цепляться в тексте было не за что, одно только слово держало намертво: «утверждён». Не «рассматривается», не «прорабатывается» — мимоходом, в придаточном предложении. Всякий, кто прожил жизнь при аппарате, читал такое без словаря. О подобном не объявляют, к такому приводят в соответствие.

Оживший на столе телефон отзвонил девять раз и смолк. Трубку Гущина не взяла — впервые за всю службу.

Она вписала в исполнители Хлопова, достала из шкафа папку с тесёмками, бережно вложила лист и перевязала бант узлом. И понесла сама.

Восемнадцатилетний курьер Дима, жевавший на подоконнике булку, замер. Проплывшую мимо Гущину с её папкой он проводил тяжёлым взглядом, и булку доедал уже по инерции, без всякого аппетита.

На лестнице встретилась Валя из бухгалтерии, кума через мужа, с полным чайником в руке.

— Тамар, ты чего белая?

— Ничего.

— Да белая же.

Тамара Ивановна остановилась и оглядела лестницу — не из секретности, а по древнему инстинкту, велящему перед главным словом проверить тылы. Внизу ворчало радио. Гущина пристроила папку на поднятое колено, развязала узел, вынула лист и развернула к Вале:

— Читай.

Получилось у неё это торжественно, как в загсе. Валя поставила чайник прямо на ступень, вытерла руки о юбку и взяла бумагу за края. Читала она шевеля губами. На втором абзаце губы остановились, а палец пополз по строке во второй раз, до самого «1 сентября».

— Это чего? — выдохнула Валя.

— Это, Валь, то, что написано. К первому сентября, — отчеканила Тамара Ивановна так, будто сама назначила дату.

Валя потрогала герб пальцем и быстро его отдёрнула.

— А чего ж по телевизору-то не сказали? — отступая на полступени, не сдавалась она.

— По телевизору потом скажут. Сперва бумага.

И против этого порядка вещей возразить в Киржаче было нечего: телевизор вступает в дело в самом конце, когда перекопают.

Гущина упаковала лист обратно и пошла на третий этаж, к Хлопову, мерно стуча каблуками. Валя осталась стоять, вцепившись в перила — лестница под ней слегка поплыла. Минуту спустя она подхватила чайник и двинулась не к себе вниз, а наверх, в приёмную к племяннице Насте.

С этой минуты дело покатилось само. Уже к двум новость держала всю администрацию, к трём добралась до пожарной части, к четырём дошла до рынка. К шести вечера в Киржаче не осталось дома, где не обсуждали бы гербовую бумагу, Москву и первое сентября. И всё это была чистая правда.

Заместитель главы по строительству Пётр Аркадьевич Хлопов, получив папку в первом часу, прочёл бумагу дважды. Подошёл к окну, постоял, вернулся за стол и прочёл в третий раз. После чего закрыл дверь на ключ и просидел в кабинете до шести вечера, сделав лишь один звонок — в архив, запросив поэтажные планы шёлкового комбината.

Пётр Аркадьевич полагал, что времени у него много.

Во всём городе он заблуждался так один.

Глава 2

В тот четверг Киржач не лёг спать в положенное время. Окна горели за полночь по всем улицам разом. Саму гербовую бумагу, между тем, видели всего трое, и ни один из этих троих в тот вечер рта не раскрыл, но городу это не мешало. Получив в руки заветное главное слово, все прочие подробности всякий достраивал сам, черпая из собственных запасов. А запасы нерастраченных надежд у всех оказались на удивление богатыми.

Взять хоть Галю из продуктового у автостанции — женщину строгих взглядов, застёгнутую на все пуговицы и зимой, и летом. Обычно при ней лишнего не болтали, а сдачу пересчитывали уже на улице, но в тот вечер Галю внезапно прорвало на сёмге.

— Я в Ярославле видала, — вещала она поверх очереди, отпуская хлеб не глядя, на ощупь. — Лежит. Во льду. Целиком, с головой, и глаз ясный-ясный. Не брусок этот наш перемороженный, а настоящая рыба. Теперь и у нас так будет.

Шесть человек очереди почтительно и благоговейно помолчали. В этой густой тишине сёмга доехала до Киржача, вальяжно улеглась на витрину и поглядела на присутствующих ясным глазом.

— Да кто ж её брать-то будет, Галь? — робко подал голос мужик, прикладывавший к терминалу телефон. — Она ж тыщи полторы кило.

— Брать будут те, кто понимает.

И такое у Гали сделалось при этом лицо, полное высшего столичного знания, что все шестеро немедленно почувствовали себя понимающими людьми, а хлеб добирали уже рассеянно, думая о высоком.

Тут же, у прилавка, родился на свет и знаменитый полтинник.

— А цены-то теперь столичные пойдут, — вздохнула женщина, придерживая сумку-тележку.

— Цены пойдут, — строго, но милостиво согласилась Галя. — Зато и зарплаты пойдут. В области меньше полтинника никто не получает, это закон.

Откуда в её голове взялся этот полтинник, Галя не смогла бы объяснить ни под какой присягой, да объяснений никто и не требовал: цифра пришлась по душе круглой, веской справедливостью. К утру субботы полтинник уже гулял по городу как официально утверждённый, и ссылались на него люди солидные, с высшим образованием.

У гаражей на Больничном проезде заседали под навесом на скамье из сиденья списанного «пазика». Мечта здесь шла сугубо по дорожной части.

— Асфальт теперь положат весь, везде, — втолковывал Лёха-сварщик, тщательно посыпая солью надкушенный помидор. — Столица без асфальта не живёт, ей не положено. И не наш этот срезень положат, а заводской. Горячий, с укаткой.

— С укаткой у почты клали, — резонно возразили из темноты.

— То не укатка была, то утюжок ездил для смеху. А тут каток пойдёт, двенадцать тонн. И вторым слоем.

Это волшебное «вторым слоем» Лёха выговорил с такой нежностью, что мужики закивали. Второго слоя асфальта в Киржаче не клали на людской памяти никогда, и в одном этом звукосочетании помещалось всё то несбывшееся благополучие, которого человек заслуживал, но так и не дождался. Вслед за асфальтом в гаражном полумраке немедленно явилась развязка у моста, светофор с дополнительными секциями и разметка со светоотражением. К сумеркам, докуривая по третьей, мужики добрались до подземного перехода у рынка, на котором насмерть и рассорились.

— Эскалатор там будет, — упрямо стоял на своём Лёха.

— Встанет твой эскалатор с первой наледью, — упирался Санин отец. — Пандус надо.

Спорили всерьёз, с кровной обидой — о переходе, которого не существовало ещё даже на бумаге. Однако эскалатор в нём уже сломался, и виноватые нашлись.

На лавке у неработающего с две тысячи восьмого года фонтана девчонки из педучилища лущили семечки. Будущее у них, разумеется, выходило своим, девичьим.

— Кинотеатр откроют, — мечтательно вела Даша. — Настоящий, с громкими премьерами. Чтоб день в день с Москвой.

— И кофейни. Стойка, бариста.

Красивое слово «бариста» съездило туда-обратно, и каждая в уме примерила его на себя — не жмёт ли, по фигуре ли сидит.

— А клуб? Нормальный, с диджеем. С дресс-кодом.

Про дресс-код выходило слаще всего. Мечтали они, в сущности, не о заезжем диджее, а о входе, где стоит неумолимая охрана и никого не пускает. А тебя — пускает. Соответствуешь.

Проходившая мимо Вера Павловна, Дашина строгая классная, услышала обрывок фразы, но привычно одёргивать не стала, а лишь задумчиво замедлила шаг. У неё, оттягивающей руки тяжёлой сумкой с контрольными, была своя, тихая столичная мечта: театр. Чтобы вечером, проверив тетради, можно было просто дойти пешком до спектакля, а не ехать два раза в год в Москву, с обязательными гостинцами и утомительной ночёвкой у сестры.

У пятиэтажек цепко держали медицинскую часть.

— Поликлинику теперь достроят, это как пить дать, — утверждала Зинаида Марковна Пестова. — И врачи поедут московские. Кардиолог будет сидеть по будням, как белый человек, а не по вторым средам.

— Не поедут к нам московские, с чего бы.

— Поедут. Им жильё дадут. Столица врачу жильё даёт, это закон.

С законом на лавке спорить не принято. Лавка согласно покивала, и разговор покатился к анализам, которые теперь станут брать прямо на месте, и к санаторию у сосен. Воздух тут же был оценён, признан лечебным и мысленно продан области задорого. В эту новую реальность органично вписался даже соседский петух, на которого Зинаида Марковна четвёртый год строчила жалобы участковому — при санатории такому петуху цена была совсем другая, не хулиганство, а будильник с местным колоритом.

Крупнее же всех замахнулись школьники. К субботе в городе материализовался огромный стадион, куда на матч открытия приехал петербургский «Зенит». Откуда в этой истории взялись петербуржцы, не установило бы и самое дотошное следствие, но к воскресенью они уже вышли на поле и обыграли сборную Киржача со счётом шесть-один (младшие из упрямства настаивали на десять-ноль). Гол престижа с пенальти забил Костян из девятого «Б». Костян эти два дня ходил по городу заранее знаменитый и на приветствия отвечал сдержанно: ему предстояло.

Вечером воскресенья у подъезда курил Михалыч, сторож при администрации. Подсел сосед, осторожно справился, чего слыхать — Михалычу при конторе виднее.

— А чего слыхать. Бумага пришла, забегали все.

— Столица-то — будет?

Михалыч глубоко затянулся, поглядел на тёмную улицу, где у военкомата белела в сумерках черёмуха, и высказал единственное трезвое суждение на весь Киржач за те выходные.

— Кому мы там нужны.

— Да бумага же.

— Бумага, — философски согласился Михалыч и тщательно загасил окурок о подошву. — Бумага — это да.

На том и разошлись. Сосед унёс с собой от Михалыча не горькое сомнение, а железобетонное согласие: из всякого разговора человек уносит то, за чем пришёл.

Город засыпал счастливым. Гале снилась благородная рыба во льду, целиком, Лёхе-сварщику — каток на двенадцать тонн и второй слой, Даше — охрана, которая пускает, Вере Павловне — третий звонок в фойе, Зинаиде Марковне — кардиолог по будням, а Костяну — пенальти.

Денег во всех этих снах не было ни рубля, и оттого сны эти пока никому ничего не стоили.

Глава 3

Вторая историческая бумага легла на стол в среду, двадцать восьмого мая, буднично затесавшись четырнадцатой по счёту из двадцати двух рядовых входящих. Суть её коротко и ёмко умещалась на одной странице: «В целях социально-экономического развития города Киржача разработать предложения по реализации национального проекта. Бюджетную заявку представить по прилагаемой форме». Подпись стояла всего одна, совершенно незнакомая, а в строгой шапке значилось необъятное Министерство экономического развития.

Прилагаемая к письму форма на четырёх листах насчитывала ровно шестьдесят пустых граф, среди которых пугающе зияли «наименование проекта», «обоснование потребности» и «запрашиваемый объём финансирования». Какого именно проекта от них ждут, наверху благоразумно не поясняли ни единым словом.

Тамара Ивановна прочла «развития города Киржача» — чёрным по белому, поимённо. Потом дошла до слова «разработать». На «запрашиваемом объёме финансирования» она тяжело, всей ладонью придавила бумагу к столу, словно та могла внезапно сняться с места и упорхнуть в открытую форточку, и посидела так с минуту. Штамп на этот раз лёг с первого же удара — второй раз подряд за неделю.

Вечером того же дня под навесом у гаражей Лёха-сварщик популярно излагал устройство новой жизни на пальцах. Потребовалось всего три.

— Столицу к нам переносят? Переносят, бумага была. — Лёг первый, измазанный мазутом палец. — Под столицу дают нацпроект? Дают, там Киржач прямо прописан, мне свояченица читала. — Лёг второй. — А раз заявку просят — значит, деньги уже стоят и ждут, кто первый попросит.

Третий палец замкнул ладонь в тяжёлый, убедительный кулак, который хоть сейчас можно было без правок вписывать в графу «обоснование потребности». Гаражное общество поглядело на этот кулак с глубоким уважением.

К пятнице ровно так же, на три пальца, досчитал весь город. Обе бумаги намертво сварились в народном сознании встык, и всякий, загнув пальцы, немедленно шёл готовить документы. Пустая графа с наименованием проекта сделалась главным искушением лета.

Глава города Сергей Никитич Ремизов собирал совещание. Официальное название для него он мучительно подбирал до двух часов ночи, сидя на кухне и пугая чутко спящую за стенкой тёщу тревожным шёпотом. Он варил кофе и по-поварски, осторожно пробовал слова на язык: не пересолено ли выйдет?

— По переносу... — начинал он и тут же обрывал сам себя. Не объявлено официально, а ляпнешь раньше времени — потом вовек не отмоешься.

— По национальному проекту... — спросят ведь, по какому именно, и что ты им скажешь?

Вышедшая на кухню за водой тёща из лучших побуждений предложила «по благоустройству» — святая женщина, у неё всё на свете было благоустройством, — и была немедленно отправлена досыпать. К утру в муках родилась безупречная, гладкая аппаратная формула: «Рабочее совещание по текущим вопросам развития». Ни одного слова правды, и ни единого слова лжи.

Скромный листок, повешенный на дверь актового зала в десять утра, был составлен так искусно, чтобы понять из него нельзя было ровным счётом ничего. Но город к полудню понял главное: началось.

Собрались к трём, в самую изнуряющую жару. Штора на среднем окне актового зала была с зимы оборвана, и солнце лупило прямой наводкой по столу президиума, безжалостно высвечивая графин со вчерашней тёплой водой. Пить её не решался никто, но в стаканы наливали все: с полным стаканом человек выглядит полноправным участником процесса, а с пустыми руками — подсудимым.

Явились двенадцать человек, и все двенадцать пришли со своими папками. Папки легли перед хозяевами на стол аккуратненько, на манер столовых приборов — сейчас подадут горячее, и все дружно возьмутся за вилки.

Сергей Никитич оглядел зал поверх очков и с тоской увидел то, что на его месте открылось бы всякому умному руководителю: он безнадёжно опоздал. Совещание в головах у собравшихся уже давно состоялось, пирог мысленно поделили до последней крошки, а его позвали лишь для того, чтобы благообразно председательствовать над уже свершившимся фактом.

— Ситуация, товарищи, сами видите, требует, — начал он тем не менее, понизив голос. — Все всё понимают, о чём я.

Стулья согласно и многозначительно скрипнули двенадцатью голосами.

— Есть мнение, что нам надлежит быть готовыми. Не дожидаясь, так сказать, официального...

Тут, как всегда, вклинилась Верещагина. Она никогда не поднималась с места, а именно вклинивалась в разговор, принципиально не дожидаясь точки в чужой интонации.

— Готовыми — к чему именно? По какому направлению работаем в первую очередь? Люди спрашивают, Сергей Никитич.

Она как бы случайно приоткрыла свою папочку, засветив уголок отпечатанной таблицы. У Верещагиной всё было случайно — и таблица в трёх экземплярах, которой до полного счастья не хватало только одной случайной строчки сверху: резолюции.

Сергей Никитич глядел на этот уголок секунды три, проделывая в уме работу на шахматный разряд. Назови сейчас любое направление — одиннадцать папок закроются с вечной обидой, а двенадцатая назавтра пойдёт гулять по городу с его именем на борту. Тридцать лет аппаратной службы качнулись, нашли равновесие и выдали спасительное:

— По всем в первую очередь.

Формула вышла на загляденье: в ней уместился и размах, и осторожность, и полная невозможность потом хоть с кого-нибудь спросить. Муха билась в штору, а двенадцать голов осторожно пробовали этот лёд на прочность. Лёд держал. «В первую очередь» у каждого выходило своё собственное.

Расходились гуськом, в коридорную прохладу, прижимая папки к бокам. Только заместитель по строительству Хлопов свою за всё время так и не раскрыл. Сидел, кивал, а толстая папка лежала закрытой.

Дождавшись, пока кабинет опустеет, Пётр Аркадьевич прикрыл дверь и положил перед главой отпечатанный лист: «Предложения по размещению объектов областного значения. Предварительно».

Сергей Никитич читал долго, лицо его делалось задумчивым.

— Комбинат. Главный корпус, — проговорил он наконец. — А собственники?

— Четверо. Двое в Москве, один здесь, четвёртого ищут.

— Как искать будем?

— Как положено, — отчеканил Хлопов, у которого на это «как положено» имелась целая ночь размышлений и ни одного положения под ними.

Сергей Никитич поглядел на распечатанный лист, потом перевёл взгляд на своего заместителя. В глазах начальника Хлопов прочёл то, чего преданно ждал двадцать шесть лет: там не было ни привычного «переделай», ни трусливого «пока не время».

— Только предельно аккуратно, Пётр Аркадьич. Без шума.

Хлопов вышел из кабинета неслышно, на носках, и уже только в пустом коридоре позволил себе то, чего не позволял с самой скандальной сдачи моста через Вахчилку: он улыбнулся обеими половинами лица.

В пятницу Верещагина села заполнять министерскую форму.

Три часа подряд, с небольшим перерывом на валокордин, она неотрывно смотрела на шестьдесят пустых клеток. В каждую отчаянно просилось большое, эпохальное, но вписать его опытный экономист не смела. В графу запрашиваемого финансирования она трижды набирала астрономическое число на калькуляторе и трижды в ужасе гасила экран. Направление не доведено. Запросишь мало — прогадаешь один раз и на всю оставшуюся жизнь. Запросишь много — немедленно спросят, откуда взята цифра. А написать в эту графу «уточняется» рука не поднималась — это значило расписаться перед самой Москвой в том, что в Киржаче собственного национального проекта в глаза не видели.

К концу третьего часа нетронутая форма безропотно легла на стол главе.

Сергей Никитич поглядел на безукоризненно пустые клетки и вынес мудрое решение, за которое его нельзя было упрекнуть ни при какой власти:

— Рано отправлять. Направим по готовности. Положи-ка её пока... к основаниям.

Форма перекочевала в железный сейф, к первой исторической бумаге. Теперь под замком лежали три документа: один безапелляционно утверждал, второй требовательно спрашивал, а третий, зияющий пустотой, был страшнее их обоих вместе взятых. В него рано или поздно предстояло вписывать.

Глава 4

В субботу над мясным рядом тяжело гудели откормленные базарные мухи. Митя-мясник привычно рубил свиные рёбра, с оттяжкой, сочно вгоняя топор в старую, выдолбленную колоду. Разговор шёл всё о том же — о бумаге и грядущей столице, — и катился он расслабленно, поверх Митиного стука, пока владелец автомойки Гена Прохоров сдуру не брякнул то, что у остальных благоразумно вертелось на уме, но за зубами.

— А я на своих сорока сотках гостиницу поставлю. Мойка-то на восьми стоит, остальное бурьян. Восемьдесят номеров. Я уже всё прикинул.

Над рядами сделалось тихо. Так стихает в деревенской бане, когда кто-то плеснёт на раскалённую каменку не глядя, и все замирают в ожидании ожога. Митя медленно опустил топор и глянул на Гену поверх разрубленных рёбер.

— Ты чего это, Ген. Не объявлено ж ещё ничего.

— Бумаги в глаза не видал, а туда же — гостиницу, — ядовито поддакнули от зеленного прилавка.

Шагнул вперёд директор рынка Крутов, человек веский, знающий цену субординации.

— Люди-то серьёзные пока молчат, — припечатал он свинцовым директорским тоном. — А ты погляди на него — прикинул он.

— Сглазишь ведь на весь город, пустомеля! — подвела безжалостный итог грузная женщина с творогом.

Гена густо покраснел. Нервно переложил пакет с купленной грудинкой из руки в руку.

— Да я ж не сейчас. Я так, вообще...

Но его уже дожимали. Дожимали с тем особенным, сладостным упоением, какое бывает только у людей, получивших законный повод коллективно осадить выскочку. Ему припомнили всё: и деда, бесславно прогоревшего на ваучерах в девяносто втором, и саму автомойку, и то, как он в марте мусор не вывозил. С рынка Гена уходил публично уничтоженным. А мясной ряд, сбросив пар, возвращался к своим делам в светлом сознании исполненного гражданского долга.

Гражданский долг, впрочем, нисколько не мешал каждому из осуждавших вести свою собственную тайную жизнь.

В воскресенье, ближе к десяти утра, директор рынка Крутов одиноко стоял посреди огромного торгового центра в соседнем Александрове. Озирался он с придирчивым видом человека, попавшего на чужую, но бедноватую свадьбу. Проехался на эскалаторе вверх. Потом спустился. Скептически потрогал перила. Поскрёб крепким ногтем затирку на половой плитке у несущей колонны, заглянул за светящийся киоск с чехлами для телефонов.

— Вы что-то ищете? — подошёл заскучавший охранник.

— Я по хозяйству, — обронил Крутов, не снисходя до подробностей.

За вечерним чаем он сообщил жене итог инспекции:

— Лучше. У нас лучше будет.

Алла Борисовна из дома культуры тем же вечером стоически игнорировала зовущего спать мужа. Разложив на кухонном столе отклонённый проект реконструкции две тысячи девятнадцатого года — тот самый, с надстроенным третьим этажом и оркестровой ямой, — она благоговейно сдувала с него пыль.

Виктор Гущин с шиномонтажа в девятом часу вечера терзал по телефону родственницу Светку, кредитного инспектора. Осторожно, обиняками выспрашивал, какие нынче условия, если серьёзному человеку тысяч четыреста надо, сугубо под оборудование. Светка оттарабанила проценты по памяти, положила трубку и пошла пытать мужа: не слыхать ли чего про новый въезд в город, а то все что-то забегали.