Михаил Северин Доверенное лицо

Глава 1

О мёртвых — или хорошо, или ничего. Удобные условия, живым говорить, мёртвому слушать. Тридцать лет визировал чужие договоры, и этот завернул бы с порога. Но подписали за меня, и вот лежишь, слушаешь, каким ты был кристальным человеком, и не можешь даже поднять руку с уточняющим вопросом.

Хоронили меня с размахом, торжественно и слегка бестолково, как всё, что делалось у нас, когда некому было вычитать смету. Зал взяли лучший из возможных, с колоннами и мрамором, в котором отражались свечи, а венков нанесли столько, что гроб смотрелся приложением к цветочной выставке. Пахло хвоей, воском и мокрыми пальто, на улице стояла та предзимняя слякоть, когда Москва который день обещает снег и обходится грязью. На лентах золотом писали «незаменимому», «дорогому», «навсегда в наших сердцах», и ни одна формулировка юридических последствий не влечёт. Сам учил.

Оркестрик в углу играл Шопена с лёгким курортным акцентом, как играют в пять часов у бассейна, когда анимация уже кончилась, а ужин ещё не начался. Наняли его, судя по всему, в последний момент, как дозаказывают трансфер. Оформлял этим людям покупку самолётов, а собственные похороны они мне оформили как банкет в Анталье, пышно, богато и с недоделками по углам. Всё как мы любим. Всё как мы жили.

Первым к гробу вышел Виктор — а как же, другого порядка у нас не водилось отродясь. Стоял монументально, положив ладонь на лакированный борт, как на плечо, и рассказывал собравшимся, что Лев Борисович был совестью компании. Зал сочувственно кивал. А мне понравилось, совесть всем нужна, но никто не хочет иметь её при себе, вот и завели одну на всех, на жалованье, в кабинете напротив лифта. Удобно, своя не болит, а чужая — рядом, с девяти до семи.

Говорил он мастерски, с паузами, и в паузах обводил ряды взглядом, проверяя, все ли видят, как он держит удар. Костюм сидел, как мундир на генерале, часы стоили не меньше автомобиля, седина уложена волосок к волоску. Виктор расцветал на больших событиях, и мои похороны пришлись ему как раз впору, он укрупнялся на них, как актёр под наезжающей камерой. Кристина держала его под руку, прямая и парадная, как в почётном карауле, с полным пониманием протокола. Чёрное было ей к лицу, и она это знала. Сорока ещё не исполнилось, хоронила, надо думать, второго человека в своей жизни и очень старалась делать всё как надо.

Паша стоял во втором ряду, хотя первый полагался ему по чину. Второй ряд — его пожизненное место, всегда добровольное, чтобы видно было, что человек здесь, но не отсюда. Одет так, чтобы не запомниться, руки сложены перед собой, как у того, кто давно научился ждать. Люся плакала рядом, не всхлипывала даже, слёзы шли сами, и она их не вытирала, будто они не её. Вот к ним у меня претензий не было. К остальным в зале — сколько угодно.

Тофик не плакал — Тофик рыдал. В голос, не стесняясь, сморкаясь в платок размером с наволочку, приваливаясь к плечу рослого зятя, притерпевшегося к этой обязанности. Половина присутствующих косилась на него с московским ужасом. Человек горюет громко, без оглядки, по-настоящему. Среди приличных людей в этом зале неприличный Тофик был мне, пожалуй, дороже всех.

Потом пересчитал зал по секторам, как заведено на больших сборах.

У самого гроба — семья, она же фирма, и с годами эти понятия срослись у нас до полной неразличимости. За ними менеджмент, три ряда тяжёлых пиджаков, внутри которых шла невидимая, но мне отчётливо слышная возня, кто теперь при печати, кого вызовут назавтра, не заморозят ли премии в связи с трауром. Финансовый директор изображал скорбь лицом, а глазами уже проводил инвентаризацию. Начальник службы безопасности не изображал и того, стоял вполоборота к выходу и запоминал входящих.

Дальше начиналась отрасль. Съехались все, и это было отдельным удовольствием — за одну панихиду собрались люди, которых при жизни не свести и повесткой. Конкуренты сбились тесной группой, и печаль их была честной процентов на сорок — смерть юриста, знающего всё про всех, тревожит рынок сильнее, чем падение спроса. Банкиров было двое, из мелких, а крупные прислали венки, большие деньги не любят фотографироваться рядом с непонятной гибелью. Мелькнула пара чиновников среднего калибра. Эти появились на положенное время и исчезли минута в минуту — у такой породы даже соболезнование хронометрировано.

Агентов набралось с десяток, региональные, старой закалки. Вот на этих пригляделся. Половину в разные годы поджимал, пересматривал условия, срезал комиссию, а двоих, чего уж теперь, попросту раздавил — красиво, по пунктам, не подкопаешься. И ведь держали свечки, крестились, и лица были непростые, не скорбь, не злорадство, а то третье, чему нет имени. Пришли убедиться. На похороны юриста, которого боялись, приходят не из любви.

У колонны, поодаль, обнаружился Гриша Вайнер из Екатеринбурга, у которого когда-то отсудил сеть из шести агентств, — блестяще отсудил, до сих пор помню резолютивную часть, — и Гриша, наткнувшись взглядом на мой гроб, вдруг перекрестился и заплакал. Вот этого не понял. Запишем в загадки.

Турки прибыли делегацией в двенадцать человек, тёмные костюмы, лица той особой южной выделки, при которой печаль безупречна, как крой. Держались двумя кругами, не смешиваясь. В первом старики, партнёры с девяностых, и эти горевали всерьёз, по-стамбульски, прикладывая руку к груди и покачиваясь. Мустафы-бея с ними не было, его самого проводили тремя неделями раньше. Двадцать лет мы воевали по каждому контракту и восемнадцать из них друг друга уважали, а последний спор он у меня выиграл, ушёл первым. Во втором молодые, незнакомые, чьи-то заместители и заместители заместителей, и эти не горевали, эти присутствовали. Один, в очках, с лицом отличника, оглядывал зал с живым, хозяйственным интересом, будто пришёл не проститься, а принять объект по описи. Скользнул по ним — партнёры и партнёры, дальний круг — и не задержался.

Не задержался, понимаете. Человек, который тридцать лет находил мину в сноске договора на триста страниц, — скользнул мимо. Хороший юрист. Лучший в отрасли.

Тамара стояла у дальней стены, одна, в чёрном, которое носила не по случаю, и вокруг неё пустовало метра полтора, словно зал размечал невидимый геодезист. Никто не подходил. Люся дёрнулась было через это минное поле, но Паша придержал её за локоть, заученно и почти нежно, и она осталась. Механику эту знал наизусть. Подойти к Тамаре — увидит Кристина, увидит Кристина — узнает Виктор, а дальше пункт, которого в их дружбе никто не подписывал, но все соблюдали. Тридцать лет назад эти женщины варили на одной плите на два семейства и заполняли одну кассовую тетрадь на четверых мужчин, включая меня, голодного. Теперь между ними лежали эти полтора метра мрамора, и я посередине, единственный, кому дозволялось не выбирать сторону. Покойным можно.

Она смотрела на гроб — на меня — долго, не мигая. Все её лица читал ещё с тех пор, когда она отчитывала меня за перерасход на такси, и вот впервые не прочёл ни одного. То ли прощала, то ли проверяла, что я действительно там. За то, что сделал ей своими руками, своим ровным почерком, по всем правилам юридической техники, заслужил и одно, и другое.

Никита стоял между двумя женщинами, не приближаясь ни к одной, — мать через зал, у стены, Кристина у гроба, под руку с отцом. Каждый шаг в этой геометрии становился заявлением, и он не двигался, крупный, тёмный, только желваки ходили, как у отца в молодости. Помнил его у бассейна в Кемере, с рацией трансфермена, счастливого, помнил подпись на документах, которых он не читал, потому что дядя Лёва плохого не подсунет. Дядя Лёва не подсунет, нет. Дядя Лёва аккуратно подошьёт.

У самых дверей маячил следователь, наш, московский, из тех, что вели дело о моей смерти. Явился взглянуть, кто придёт. Старая школа. Выходило, что тем же делом в зале занимались трое, начальник безопасности, следователь и потерпевший, и шансы были только у меня, эти двое искали среди чужих, я среди своих.

Вот теперь — к делу.

Вопрос был один, и задал его залу беззвучно, как теперь умею. Кто? Кто из вас, дорогие мои, любимые, родные, заказал меня, как заказывают столик, заранее, на конкретное число?

Случайной жертвой не был, проверил в первую очередь. Случайных не убивают так аккуратно. Меня сделали чисто, профессионально, без эмоций, как сам годами делал людей. Только я обходился бумагой. Значит — заказ. Значит — мотив. Значит, заказчик, по всей логике моего ремесла, стоит сейчас в этом зале со свечкой, и лицо у него правильное. Может быть, ему даже искренне жаль, одно другому, поверьте старому юристу, совершенно не мешает.

Оглядел их ещё раз, от Виктора с его ладонью на моём гробе до Тамары у дальней стены, от рыдающего Тофика до неподвижного Никиты, от раздавленных агентов до плачущего Гриши Вайнера, и подумал, что знаю этих людей лучше, чем они себя. Хранил их деньги в трёх юрисдикциях, а их грехи — в себе. Знал, кто чего боится, кто кому должен и кто кого не простил. Тридцать лет вёл их дела.

Поведу и это.

Заседание объявляю открытым. Слушается дело о моём убийстве.

Свидетелей — полный зал. Подозреваемых — по числу венков. Потерпевший, вопреки обыкновению, присутствует лично и от дачи показаний не уклоняется. Есть, правда, одна процессуальная сложность. Следствию, судье и покойному придётся работать в одном лице, но к совмещению должностей мне не привыкать, да и покажите здесь хоть одного, кому мог бы доверить дело.

То-то и оно.

Панихида между тем дотлевала, оркестрик доигрывал, зал начинал перестраиваться к прощанию, и в этом общем медленном движении Паша наклонился к Виктору, самую малость, и сказал вполголоса, так, чтобы слышал один Виктор.

Слышали двое.

— Вить, — сказал Паша тихо. — Не здесь и не сегодня, я понимаю. Но нам надо поговорить. Я выхожу.

Виктор не повернул головы. Только ладонь легла на мой гроб чуть плотнее — уловил это, честное слово, всем гробом, как старые кости чуют непогоду, — и ответил, не снимая скорби с лица:

— Ты выбрал время, Паша.

Больше они не сказали ничего. Зал двинулся к гробу, потянулась очередь, запахло духами и оттаявшей улицей, кто-то уронил гвоздику, и она осталась на полу, как маленькая улика.

Лежал и думал то, что при жизни успеваешь прогнать, а теперь спешить некуда, и мысль разворачивается во всю свою подлую длину.

Меня ещё не зарыли, Паша. Надо мной пока не земля — гладиолусы. Человек, который один на свете знал твою долю до копейки, сколько тебе причитается, где лежит и как взять, вот он, в полированном ящике, с формулировками на лентах. И ты выходишь.

Как удобно, Паша. Как своевременно.

Видите, что со мной стало за неполную неделю? Тридцать лет любил этих людей, как умел, снизу вверх, из кабинета напротив лифта. Теперь лежу посреди лучшего зала Москвы и примеряю к ним собственное убийство, к одному за другим, как в ателье.

Говорят, о мёртвых — или хорошо, или ничего.

О живых, дорогие мои, такого уговора не было.

Глава 2

Рассадку любого нашего банкета утверждали, как штатное расписание, с боями, с обиженными, с перестановкой табличек в последнюю ночь. Моими поминками не занимался никто, рассадка сложилась сама. И сказала о фирме больше, чем годовой отчёт.

Поминали в «Гранате», ресторане, где мы тридцать лет отмечали всё подряд, от первого чартера до отвальных тем, кто дожил до пенсии. Хозяин, старый приятель Тофика, занимал у нас в девяносто восьмом, когда его чуть не съела аренда, и с тех пор кормил компанию со скидкой и любовью. Теперь в большом зале сдвинули столы буквой «П», завесили зеркала и притушили половину ламп. Из кухни тянуло дымком с углей, и он мешался с запахом гвоздик, оставшихся с утра в петлицах. Музыки не было вовсе, только негромкий звон посуды да голоса, сведённые к полутону. У входа на отдельном столике поставили портрет с чёрной лентой, снятый с корпоративного сайта. На снимке моложе на пятнадцать лет, и гляжу так, будто заранее согласовал всю эту церемонию. У ножки столика, на полу, стоял ящик гранатов. Кемаль улетел ночным бортом, у турок горе доводят до порога, а дальше идёшь сам, и ящик остался без записки. Записка и не требовалась, в этом зале все умели читать гранаты. Хозяин сам встал к мангалу второй раз за три недели, а первый пришёлся на проводы Мустафы, о которых здесь знали немногие и молчали.

Во главе стола, между Виктором и пустым стулом, стояла моя стопка, накрытая ломтем хлеба. Впервые за жизнь налили первому — мне, и водка успела согреться и помутнеть, одному за этим столом сегодня не подливали. Юридически чистое представительство, присутствую, права голоса не имею. В сущности, как всегда.

По правую руку от Виктора сидела Кристина, по левую пустовал стул — мой. За ними Паша с Люсей, и Катя между родителями, тридцати двух лет, старший аудитор с чужой визиткой и с отцовской спиной. Она смотрела на этот зал, как смотрят на баланс перед подписью, молча, по строкам, ничего не пропуская. Дальше Тофик с женой и зятем, и сел Тофик на два стула левее обычного, как обходят свежую могилу. Никита занял угол между роднёй и обслугой, место дипломата. Вдоль двух длинных краёв расходился менеджмент, и чем ближе к дверям, тем моложе и дешевле. В самых концах кормили водителей и охрану, и только там ели по-настоящему, с добавкой, — народ с шести утра на ногах. Отрасль на вечернее застолье не поехала, долг отдан у гроба, а к ночи офисы, зимние направления, мёртвый сезон, самая работа. Остались свои и обязанные.

У дверей прощались тихо и всерьёз. Немолодой шофёр в праздничной рубашке сидел, сложив на коленях тяжёлые, отмытые от масла руки, и к рюмке не притрагивался. Парень из гаража, впервые в жизни при галстуке, то и дело теребил узел, будто тот его душил. Этим от меня уже ничего не причиталось и ничего не грозило. Единственное честное горе за всю тризну сидело у дверей, если не считать Тофикова.

Тамары не было, и приглашение ей передали через секретаря — способом, каким зовут, когда заранее рассчитывают на отказ. Расчёт оправдался, документы она читала не хуже меня.

Пока несли горячее, служебный край скорбел вполголоса и по существу, кто теперь заверяет, где вторые экземпляры, какие сделки повисли, у кого ключи от моего кабинета. Телефоны у них вибрировали в карманах не переставая, затишье затишьем, а заявки идут. Один обрывок долетел целиком — договорной отдел, полушёпотом, над остывшим жюльеном: «...ты в депозитные его загляни сначала. У него там по агентам такое зашито, что год расшивать. — Тише ты. Помянем». Помянули. Расшивать им, к слову, предстояло дольше года, шил я на совесть. Живой — обиделся бы. Мёртвый — оценил: люди беспокоились о деле, а дело, между нами, того стоило. Беда одна, о том, кто меня убил, там не беспокоился никто. Вопрос считался закрытым где-то наверху, не нашего, мол, оклада забота.

Костенко, начальник службы безопасности, не ел и не пил, работал и здесь, сидел с торца, спиной к стене, перед ним стыл один и тот же чай, и следил он не за говорившими — за слушавшими. За всем столом только у него повестка совпадала с моей.

После второй рюмки пошли речи, и менеджмент говорил гладко и взаимозаменяемо, как из одного документа с разными подписями: «профессионал», «наставник», «незаменимый». Слушал и скучал профессионально, ни одной конкретной заслуги, ни одного факта, сплошные оценочные суждения. Такие характеристики у нас писали тем, кого выпроваживали с почётом.

Когда дошла очередь до Виктора, говорил он уже не для зала. Бронза кончилась ещё на кладбище, да и голос к ночи сел, а севшим выходит честнее. Поднялся с рюмкой, смотрел на мой хлеб и сказал только: «Тридцать лет я с ним ничего не боялся подписывать». Помолчал и прибавил, уже в стену: «А теперь боюсь», и сел. Это была лучшая эпитафия дня, и под такой визу поставил бы не глядя.

Тофик встал тяжело, как встают из окопа. Платок за день промок насквозь и лежал перед ним на скатерти серым комом. Начал он издалека, с Лалели, с супа. Стол приготовился к длинному, но на середине фразы Тофик вдруг остановился, перевёл красные глаза на моё место и закончил тихо и просто: «Я думал, я первый уйду. Я же старше. Как же так, Лёва-джан?» И опустился, не допив, и зять без слов накрыл ему спину ладонью, и все из деликатности уткнулись в тарелки. Руку стоило рассмотреть — ухоженную, с хорошими часами. По переписке зять был мне знаком куда ближе, чем по рукопожатию, и переписку эту следствию ещё предстояло полюбить.

Паша не говорил вовсе. Поднял рюмку, помедлил, качнул её в сторону моей и выпил молча. Самая содержательная речь дня.

Кристина руководила: блюда подавали вовремя, пожилым вдовам из бухгалтерии вызывали такси, официанты двигались как по нотам. Даже кутья на столе была настоящая. Здешние повара такого блюда сроду не готовили, и кто-то по её списку привёз судки из русской кулинарии. Она очень старалась делать всё правильно и делала всё правильно, упрекнуть её было не в чем, и именно эта безупречность отчего-то мучила Люсю сильнее любой бестактности. Люся разломала блин, не съев, и дважды выходила звонить — надо полагать, Тамаре. Со второго звонка вернулась с лицом связного, доставившего сводку, и после смотрела на Кристину уже не с обидой — со знанием.

Никита тем временем вышел на крыльцо, к водителям, где висел мокрый снег пополам с дождём, под козырьком тлели огоньки, а по лужам парковки плыли фары подъезжающих такси. Шофёр, вышедший последним, застёгивался на все пуговицы и говорил в телефон, что задержится, а гречку пусть не ждут. Двое спорили о завтрашнем выезде в Домодедово, резину, мол, менять пора, а второй отвечал, что менять её не на что, зимнюю за спасибо не отпустят, он спрашивал. Парень из гаража стоял с краю, отогнув воротник, и слушал старших, как слушают начальство.

— Да задержусь, сказал же, — говорил он в трубку. — Не ори. Гречку свою в холодильник поставь, не помрёт. — Он спрятал телефон и повернулся к парню. — Ты аккуратней завтра. Раньше выезжай. Каша будет.

— Да я не первый год.

— Ты не первый год. А снег — первый.

Никита стрельнул сигарету, хотя бросил ещё в институте, и дымил вместе со всеми, сунув руки в карманы. С машиной ему было проще, чем с семьёй. Машина не спрашивала, чью сторону он держит.

Катя вышла следом, без пальто, обхватив локти, и остановилась рядом под козырьком.

— Куришь.

— Держу, — сказал Никита и посмотрел на сигарету, как на чужую. — Видела её сегодня?

— Видела. Сегодня не играла.

— Это как понимать?

— То и значит. У неё всё роль. А горе не роль — не сыграешь.

Никита промолчал, глядя в темноту парковки. Потом спросил, тише:

— Мама звонила?

— Твоя мама звонила моей маме, — обронила Катя. — Дважды. Иди в тепло, наследник, простынешь.

Она ушла первой, а он так и не закурил.

Между горячим и чаем Виктор коротко, не поворачивая головы, подозвал Костенко. Разговор занял меньше минуты, но собственную фамилию по губам прочесть нетрудно.

— Всё, что он вёл лично, — сказал Виктор. — Не по фирме. Личное. Понимаешь меня?

— Ищем, Виктор Сергеевич.

— Плохо ищете.

Вот, значит, как. Искали не убийцу — искали меня. Вернее, то, что от меня осталось на бумаге. Логика здравая, убийца опасен тем, что уже случилось, а бумаги — тем, что случится. Скажу как специалист — найдут не всё. Хранил не так, как ищут люди его школы. Не будем лишать следствие интриги, тем более что следствие здесь я.

Разъезжались уже в темноте, и в баре у гардероба беззвучно работал телевизор, гнал курсы валют и прогноз на завтра. Жизнь показывала своё, не отвлекаясь на нас. У вешалок, пахнувших отсыревшей шерстью, пока подавали пальто, Тофик придержал Виктора за рукав.

— Что Паша тебе сказал у гроба?

— Ничего он не сказал.

— Витя. Я не слышал — я видел. У тебя осанка изменилась. Такая была у тебя в дефолт.

Виктор забрал пальто, продел руки в рукава, медленно, выигрывая секунды, как на переговорах.

— Не сегодня, Тофик.

Вышел, не дожидаясь ответа. Тофик ещё поглядел на закрывшуюся дверь, потом обернулся к залу, и лицо открылось без гостей, усталое, старое и очень внимательное. Оно было из тех, под которые всю жизнь переписывают протоколы разногласий.

Вот и первая пара. В геометрии из трёх человек устойчивых фигур не бывает — спросите любого юриста по разделу имущества.

Последними, когда зал почти опустел, уходили Паша с Люсей, и у самого стола Люся остановила официанта, потянувшегося к моему прибору.

— Не убирайте, — попросила она. — Пусть стоит до сорока дней. Так положено.

Официант оглянулся на хозяина — тот кивнул. Зал гасили по секциям, с дальнего конца уже снимали скатерти, и последней догорала лампа над моим углом, над рюмкой под ломтем во главе пустого стола. Единственная должность, с которой меня пока не сняли.

Сорок дней — это, если верить обычаю, срок, пока душа ещё ходит рядом и доделывает дела. Посмотрим, кто управится раньше — следователь или покойник. Командировка, судя по всему, у покойника длиннее.

Глава 3

Меня там не было, я в ту осень сдавал первую сессию и думал, что жизнь делается в библиотеках. Тридцать лет мне рассказывали эту историю за столами, трижды и по-разному, и я любил все три версии, не веря ни одной. Теперь мне выдали допуск, какого не бывает у живых: лежи и смотри, как оно было. Смотрю.

Прилетели они накануне, растеряв в Шереметьеве половину смелости. Рейс на Стамбул грузился, как эвакуация, баулы не лезли в накопитель, регистраторша охрипла, интеллигентного вида старушка везла в ручной клади электросамовар. Аэропорт Ататюрк встретил гвалтом и хватанием за рукава, таксисты брали прилетевших, как берут багаж, а Виктор проходил сквозь них, широкий и лёгкий, и Паша двигался за ним, как за ледоколом. Гостиницу нашли по бумажке от знакомого знакомого, без звёзд, почти без отопления, зато в десяти минутах от рынка. Виктор распахнул окно, а внизу дымил мангал, кричал продавец каштанов, пахло углём, палёной шерстью и сыростью.

— Чуешь, чем пахнет? — сказал он, потянув носом.

— Углём. И канализацией.

— Оборотом, Паша. Оборотом пахнет. Привыкай.

Ужинали московскими сухарями и чаем из кипятильника, командировочные Тамара расписала по дням, и напротив строки «ресторан» в этом списке остался прочерк. С темнотой над кварталом впервые запел муэдзин, Паша вздрогнул и замер, а Виктор дослушал до конца, как слушают конкурента, и сказал с уважением:

— Вот это, я понимаю, реклама. Весь город слышит, и никто не жалуется.

Ноябрь в Стамбуле — месяц кожи. Куртки висят вдоль улиц в три яруса, как туши на бойне, пахнут кислым и деньгами, и от Аксарая до Лалели можно идти, не видя неба. Внизу, под ними, кипит русская речь, уральская, сибирская, донская, и торговцы, за год выучившие её в объёме прейскуранта, зазывают всех женщин «Наташа», а всех мужчин «брат».

Лалели ворочался, как один огромный организм, у которого желудок и сердце — одно и то же. Мальчишки-разносчики ныряли в толпу с подносами чая на трёх цепочках, и стаканы были полны до краёв, ни капли мимо. Хамал, грузчик с кожаной подушкой на загривке, нёс гору коробок выше себя и видел дорогу в щель между ними. Из подвала тянуло свежей строчкой швейных машин, которые перешивали «Made in Italy» прямо по месту требования. У обменника женщина с уральским говором добивала продавца: «Милый, я в Челябинске дешевле видела. Сорок — и я твоя навеки». Тот стонал, закатывал глаза к верхним рядам и уступал, а русская коммерция входила в этот город, как входит весенняя вода, и город, триста лет торговавший со всеми, кто приходил, привычно подвинулся и стал учить слова.

Паша шёл вторым, положив ладонь на живот. Под свитером у него был пояс, сшитый Люсей из старой наволочки, в нём лежали две тысячи четыреста долларов, собранные по своим, по её родителям и по соседу Гарику под честное слово. Пояс отсырел и тянул, как грыжа. Каждые сто шагов Паша трогал его сквозь шерсть и ненавидел себя за это движение, по нему, кажется, их здесь и читали.

— Не трогай, — не оборачиваясь, сказал Виктор. Он шёл первым, расправленный, в отцовском пиджаке поверх свитера, и глядел по сторонам открыто и прямо, как на сокурсников. — Идёшь, будто беременный. Спокойно иди.

Треть общих денег лежала у Виктора в кармане, по правилу «нельзя всё в одном месте», которое придумал Паша, и Виктор о них, похоже, просто забыл. Ему было легко. Пашу это бесило и держало на плаву одновременно. Рядом с человеком, которому легко, стыд весит меньше.

Торговец поймал их у третьего прилавка. Немолодой, в жилете на голое тело несмотря на ноябрь, он выдернул из ряда дублёнку и развернул её в воздухе, как флаг.

— Наташа нет? Брат! — сочувственно сказал он. — Дублёнка-люкс. В Москве — триста. Тебе — сто двадцать.