Мэри Вейл На грани

Томас

Последние три дня я чертовски плохо сплю. Из-за нервов. Звонок Маркуса практически довел меня до нервного срыва. Моя семья явно пытается мной манипулировать и взывать к давно убитой совести.

— Тебе что, вообще не жаль меня и отца? Если нет, пожалей хотя бы мать, которая не может спать без таблеток из-за твоей тупой гордости. Что, так сложно хоть раз в жизни согласиться с отцом и не разрушать всё, что даже и не ты построил? — Маркус практически осип от собственного крика.

Дыши, Томас, ты должен быть спокоен. Что там нужно вспоминать? Огонь? Шум леса? Звуки океана?

— Алло, я со стеной разговариваю? Хотя да, всю жизнь ты именно таким и был. Свободный, лишённый всякой ответственности, перекладывая её на других. Удобно же тебе.

Сука, звуки океана мне явно сейчас не помогут. Я практически раздавил этот грёбаный телефон в своей руке.

— Маркус, не перегибай, моё терпение не бесконечно. — Я старался говорить между вздохами, чтобы не вскипеть. — Давай просто закроем эту тему, иначе я не знаю, на что способен мой язык.

— Видимо, только на то, чтобы отлизывать своим сучкам, больше он ни на что не годен. — Брат почти прошипел эту фразу в трубку и сбросил вызов.

Раз, два, три Телефон с громким звуком ударился о стену и отскочил от неё.

Руки обхватили голову, сердце стучало набатом, ярость застилала зрение. Я плохо соображал. В груди — огонь. В голове — пустота. Выверенным шагом я пересёк гостиную, зашёл на кухню, на ощупь нашёл бутылку виски и, не жалея, наполнил стакан. Глотнул, не чувствуя вкуса. Просто чтобы заткнуть этот голос в голове. Допил залпом. Зрение начало возвращаться.

Простояв немного у кухонного острова, я наконец вернулся в гостиную и поднял смартфон. Ого, не пострадал. Вот она, сила Китая. Чёрт, этот телефон переживёт даже меня. Я был всё ещё зол, но виски делал своё дело — стало значительно легче.

На часах было 10 вечера. Завтра куча дел, успеть бы всё. Ещё и встреча с Джулией у меня.

Чёрт, точно, Джулия. А она сама-то помнит обо мне? Что за глупые мысли, конечно, помнит, она же профессионал. А вдруг передумала? Покрутив телефон в руках, я открыл наш с ней чат и написал сообщение. Она ответила почти сразу — коротко, по-деловому, но я всё равно улыбнулся.

Убедившись, что встреча в силе, попрощался с ней и ещё немного посидел в гостиной, глядя в камин со стаканом в руке. Допив виски, отправился в спальню. Завтра трудный день. И, кажется, я его боюсь. Не работы. А того, что она скажет, когда войдёт в мою дверь.

***

Проснувшись в 8 утра, первым делом принял контрастный душ. После — тренировка в зале, завтрак на веранде какого-то модного кафе, где прежде, чем съесть своё блюдо, оно должно поучаствовать в фотосессии — по крайней мере, судя по девушкам за соседним столиком. Вернулся домой в районе 12 дня. До встречи с Джулией ещё целый день.

Ладно, приберусь. Через три часа вся гостиная и кухня сверкали. Теперь самый грязный в доме — это я. Приму-ка душ.

Пролежав бесцельно на диване, глядя в потолок и думая о том, что она может не прийти, решил: заказать ужин из ресторана — хорошая идея. Конечно, ужин только для меня. Да, я знаю, что это двойная порция, но я не маленький мальчик. С этой мыслью я и заказал 3 вида салатов, 4 горячих блюда и пару десертов. Главное — убедить самого себя, что делаю это не для неё и совсем не надеюсь, что Джулия согласится поужинать со мной.

Из раздумий меня вырвал дверной звонок. Подскочив, ринулся на всех порах к парадной и так резко распахнул дверь, что Джулия вздрогнула.

— Привет. — Её голос — мягкий, бархатный — по рукам пошли мурашки.

Я таращился на неё во все глаза. В офисе она была прекрасной розой с шипами — смотри, но не трогай. Сильная, вольная, самостоятельная. Но сейчас передо мной стояла настоящая Джулия — по крайней мере, мне так показалось. Спортивный серый костюм, белые кроссовки, высокий небрежный пучок. Ни тени напускного холода в глазах. Даже запах её духов — кедр с лёгкой пряностью — чувствовался иначе: мягче, уютнее как дом?

Я смотрел на неё — прекрасную, недосягаемую, и не мог отвести взгляд.

— Томас? — Джулия кашлянула в кулак, и только тогда я заметил, что она смотрит на меня с лёгким смущением и улыбкой, которую пытается спрятать.

— Ох, прости. Привет, Джулия. Проходи.

Я отступил в сторону, пропуская её в дом. Она вошла, и я поймал себя на том, что смотрю на её спину, на то, как она переступает порог, и чувствую, как где-то внутри всё теплеет. Кажется, я попал.

Она вошла в гостиную, остановилась у дивана, огляделась чуть дольше, чем я ожидал. Я видел, как её взгляд пробежался по книгам, задержался на камине, на кресле, где лежат мои неубранные вещи после сушки. Мысленно поморщился от собственной тупости — забыл их убрать.

Джулия сжимала в руках рукопись, как щит.

— Уютно, — сказала она тихо.

— Спасибо. Чай или кофе? — я уже шёл на кухню. — И не говори «ничего», я всё равно что-нибудь принесу, только это будет уже на мой вкус.

— Чай. Зелёный, если есть.

— Есть. И печенье.

— Я не

— Я знаю. Печенье для меня. Просто у тебя будет выбор: смотреть, как я ем, или присоединиться.

Она фыркнула. Я улыбнулся, не оборачиваясь.

Когда вернулся с подносом, она всё ещё стояла. Смотрела на диван, не решаясь сесть. Я поставил кружки на стол.

— Присаживайся, — сказал мягко и плюхнулся на диван, похлопывая по месту рядом с собой.

Джулия села. Я заметил, как она поправила олимпийку и взяла рукопись чуть дрожащими пальцами. О, так она тоже волновалась. Это открытие приятно согрело где-то в груди.

— Начнём с начала, — сказала редактор, не поднимая глаз, и в голосе послышалась попытка вернуть профессиональную дистанцию. — Первая глава. Переход между вторым и третьим абзацем резкий. Сбивает ритм.

Я записал.

— Дальше, — она перевернула страницу. — Здесь ты используешь три прилагательных подряд. Это перегружает. Оставь одно, самое сильное.

Снова записал. Она продолжала диктовать, и я едва успевал за ней. Джулия выдавала правку за правкой — чётко, профессионально, без лишних объяснений. Я строчил в блокноте, чувствуя, что она проверяет меня: успеваю ли, внимательно ли слушаю, не расслабляюсь ли.

— И здесь, — она постучала пальцем по странице, — диалог героя звучит фальшиво. Он говорит как человек, который всё уже решил. А должен — как тот, кто ещё сомневается.

Сделав пометки, поднял глаза.

— А если он знает, что решил? Если это его осознанный выбор?

— Тогда покажи это в действии, а не в словах. Сейчас он говорит правильно, но делает неправильно. Текст убеждает меня, что он говорит правду. А я должна чувствовать, что он врёт сам себе.

— Хорошо. Я перепишу.

Я почувствовал, как она смотрит на меня — оценивает, проверяет. Но не отводил взгляда от блокнота.

— Дальше, — сказал я.

Она снова начала диктовать. Я записывал, чувствуя, как она постепенно ускоряется, но оставляет мне темп, который могу держать.

— Стоп. Здесь я с тобой не согласен.

Она удивлённо подняла взгляд.

— Где именно?

— Вот здесь, — я указал на строку. — Ты предлагаешь сократить этот абзац в два раза. Убрать его размышления о прошлом и оставить только действие.

— Да. Это ускоряет темп. Читателю не нужно знать, как он страдал три года назад. Ему важно, что он делает сейчас.

— Но это объясняет его поступки, — я посмотрел на неё. — Без этого он просто поступает странно. А с этим — последовательно.

Она нахмурилась. Я видел, что она не согласна. Джулия молчала несколько секунд. Я видел, как она перечитывает абзац, как её глаза бегают по строкам.

— Ты хочешь оставить это, — сказала она.

— Да.

— Почему?

— Потому что без этого он не совершит поступок в конце главы. Он просто сделает что-то, а читатель не поймёт, почему. Я хочу, чтобы читатель чувствовал его боль, когда он делает выбор.

— Но это риск, — сказала она тихо. — Читатель может посчитать это нудным.

— Я готов рискнуть.

Она смотрела на меня долго. Потом опустила глаза, снова пробежалась по странице. Провела пальцем по строке. Я заметил, как она на секунду задержалась на одном из моих слов.

— Оставляем, — сказала она.

Я не поверил своим ушам.

— Что?

— Я сказала — оставляем. — Она подняла взгляд и улыбнулась. — Но я уберу два предложения в конце абзаца. Они лишние.

Я молчал. Скорее ждал, что она будет спорить, доказывать, настаивать, чем возьмет и согласится.

— Ты всегда так легко уступаешь? — спросил я.

— Я уступаю, когда аргументы сильнее моих, — она пожала плечами. — В этот раз — да.

— Я не ожидал.

— Почему?

— Ты не производишь впечатление человека, который идёт на уступки.

— Ты меня просто плохо знаешь — ответила Джулия, и я заметил, как уголки её губ чуть дрогнули, но она сразу опустила глаза в рукопись.

Осознание пронзило стрелой. Я действительно её не знаю. Но хочу узнать.

Она взяла ручку и что-то пометила на полях.

— Дальше?

— Дальше, — ответил я, чувствуя, что в груди становится теплее.

Мы продолжали работать. Она говорила, я записывал. Спорили, соглашались, снова спорили. И каждый раз, когда она уступала мне, я чувствовал, что становимся ближе.

В таком ритме мы провели пару часов. Тело затекло, я видел, что и Джулия всё больше начала ерзать рядом со мной. В этот момент в дверь позвонили. Доставка из ресторана — а я и забыл про неё.

Забрав у курьера блюда, я поставил их перед Джулией, старательно игнорируя его полный непонимания взгляд. Смущённо посмотрев на неё, спросил:

— Греческий, овощной или, быть может, цезарь? Есть стейк, паста, если ты, конечно, вообще голодна

— Греческий.

От удивления я выронил пластиковые приборы на журнальный стол.

— Надеюсь, под такой набор у тебя есть вино? — спросила Джулия, поднимая на меня взгляд. Без улыбки, но с вопросом. Мои брови ползли всё выше.

Да, я задал вопрос, но и не надеялся, что она согласится поужинать со мной.

— Что? Не смотри так. Я должна сделать вид, что не ощущаю этого чудесного запаха и просто уйти домой? Я вообще-то не ела с утра. —сказала она, пожав плечами, как будто это не имело значения.

Скорее всего, я выглядел смешно — беззвучно открывая и закрывая рот, как рыбка.

— Красное или белое? — это всё, что я смог ответить.

— Белое.

Как ураган, пронёсшийся недавно во Флориде, я метнулся до кухни и обратно, принеся вино и два бокала.

Через пять минут все блюда были распакованы, а вино налито. Джулия подняла свой бокал.

— Ну что, Томас Райт, за успешную первую встречу. Я считаю, что сегодня мы многое успели с тобой. Спасибо, что доверился мне и моему профессионализму.

Я улыбнулся, поднимая свой бокал.

— За дальнейшее достойное и плодотворное сотрудничество, Джулия Эванс. У меня глаз наметан на профессионалов.

Звон бокалов приятно согрел душу. Пусть этот звук ассоциируется с разбиванием о стену стереотипов. Больше никогда не буду составлять портрет людей, исходя из слухов, сплетен и СМИ.

Мы ужинали. Она ела греческий салат с таким аппетитом, будто действительно не притрагивалась к еде с утра. Я смотрел, как она отрезает кусочек хлеба, макает его в соус и улыбается, когда я рассказываю, как в прошлом году пытался приготовить пасту и чуть не сжёг кухню.

— Ты серьёзно? — она подняла бровь, жуя. — Ты не умеешь готовить пасту?

— Я умею заказывать, — парировал я. — Это тоже навык.

Она рассмеялась. И я поймал себя на том, что хочу слышать этот смех снова и снова.

— Как ты выживаешь?

— Пока — на ресторанах и маминых рецептах, которые я помню, но не воспроизвожу.

— Это удобно.

— Это трагично, — поправил я. — Я просто умею это скрывать.

Она улыбнулась, но ничего не сказала. Мы говорили о книгах, о странных привычках, о том, как она однажды перепутала время встречи и приехала на два часа раньше. Как ждала в кафе, читала книгу, и никто не пришёл.

— Это было грустно, — сказал я.

— Не велика потеря, — возразила она. — Я хотя бы дочитала ту книгу.

Мы смеялись. Вино делало своё дело — она говорила больше, улыбалась чаще, и я уже перестал замечать, где заканчивается работа и начинается что-то другое.

Когда ужин подошёл к концу, она посмотрела на часы.

— Поздно, — сказала она, потянувшись к телефону. — Мне завтра на работу.

— Я могу отвезти тебя.

— Не нужно, — она уже набирала сообщение. — За мной заедут.

Я не спросил, кто. Не имел права. Но внутри всё сжалось. Кто ждёт её там? Я не должен думать об этом.

— Хорошо, — сказал я. И сам не узнал свой голос — сухой, резкий, чужой.

Она подняла взгляд, задержалась на мне.

— Томас?

Я прочистил горло.

— Всё в порядке. Когда будет следующая встреча?

Она помолчала.

— В субботу у издательства мероприятие. Ты мог бы прийти.

— Я?

— Да. В будущем, когда твой шедевр выйдет в свет, тебе придётся посещать такие мероприятия постоянно. Так что лучше начать сейчас.

Я смотрел на неё, пытаясь понять, серьёзно она или проверяет меня.

— Ты хочешь, чтобы я пришёл?

— Я предлагаю тебе опыт, — улыбнулась она. — Адрес и всю информацию пришлю. Решай сам.

Она встала, подошла к двери. Я пошёл за ней.

— Спасибо за ужин, — сказала она, обернувшись. — И за компанию. Сегодня было необычно.

— В хорошем смысле?

Она улыбнулась и развернулась к двери.

Я протянул руку и почти коснулся её плеча. Хотел остановить, но вовремя отдёрнул руку. Она не заметила.

Стоя в дверях, смотрел, как она идёт к машине. Тёмный внедорожник, марку не разглядеть — слишком темно. Силуэт за рулём, но кто? Не моё дело. Не смотри, твою мать.

Джулия махнула мне на прощание, я махнул в ответ. Закрыл дверь, прислонился к ней лбом и закрыл глаза. Что я делаю? Она редактор - я писатель, мы просто работаем. Я даже не должен думать о том, кто за ней приехал. Но думал.

Думал о ней, о её смехе, глазах, улыбке. О том, как хотел, чтобы она осталась. Я прошёл в гостиную, сел на диван и уставился в пустоту. Чего ты хочешь, Томас Райт? Ответа не было. Только тишина. И запах её духов в моём доме.

Джулия

Во вторник пришлось проснуться пораньше, чтобы отвезти Кэсси в аэропорт. Прощаясь, мы, как обычно, плакали и не хотели расставаться, но регистрация заканчивалась, поэтому истерить пришлось в ускоренном темпе. Раньше, в юности, дни казались бесконечными, и мы верили, что после колледжа будем летать друг к другу каждые выходные. Оказалось, реальность — не лучший сценарист. У каждой появилась своя жизнь, работа, окружение. Любовь никуда не делась, но отошла на второй план. Теперь на встречи оставалось критически мало времени — всего несколько дней в году.

Через час Кэсси уже летела домой в Ричмонд, а я спешила в офис, где меня ждали горы бумаг и бесконечные совещания. Оставшаяся неделя пролетела со скоростью света, практически похоронив меня в отчетах и дедлайнах. Мечта о субботе — единственное, что держало меня на плаву. Но совру, если скажу, что это было единственным утешением. Воспоминания о Томасе Райте тоже частенько наведывались в мою голову. Я отмахивалась от этих мыслей, но они возвращались снова и снова.

Каких-то ожиданий от встречи у меня не было. Лишь желание быстрее сделать работу и сбежать. Но это было ровно до того момента, пока он не открыл дверь. В майке, которая обтягивала плечи и грудь. В очках, которые делали его не просто красивым, а суперсексуальным. И этим тёплым взглядом, в котором хотелось утонуть. Казалось, он смотрит сквозь меня, в самую глубину. Я потеряла дар речи на добрых пару секунд. Мне стало стыдно, что я пришла в спортивном костюме. С другой стороны — мне что, каждый день в платьях щеголять? Ну уж нет, мне хватает офиса.

Мы сели на диван. Я взяла рукопись, он — блокнот. На удивление для моих стереотипов, Томас слушал внимательно, записывал за мной каждую пометку, иногда переспрашивал, иногда кивал. Работать с ним оказалось легко и приятно. Профессионально. Почти. Потому что я заметила, как украдкой рассматриваю татуировку на его предплечье. Это же крыло ангела, да? — пронеслось в голове. — Чёрт, Джулия, ты сейчас дышишь ему в плечо.

Краснела, отводила взгляд, снова смотрела. Как будто мне снова шестнадцать. Двадцать девять лет, редактор с опытом, а рядом с этим мужчиной превращаюсь в подростка, который не знает, куда деть руки. Только сейчас вместо школьной парты — его диван, а вместо дневника — его рукопись. И это меня бесило. И одновременно заставляло улыбаться. Идиотизм.

Спустя пару часов работа подошла к концу. Я уже собиралась уходить, когда в дверь позвонили. Доставка. Аромат еды разлился по гостиной, и я поняла, что уходить совсем не хочется. Наоборот — хотелось задержаться. Просто посидеть рядом. Послушать его голос. Когда Томас предложил ужин, я набралась смелости и спросила про вино. Он улыбнулся — той самой улыбкой, которая растопила бы даже айсберг, — и метнулся на кухню.