Мелоди Лейн Лунный Капитан

Глава 6. Странная благодарность. Эммелина

Дни в море слились в одну тягучую, бесконечную череду восходов и закатов. Моя жизнь теперь подчинялась ритму, который я не выбирала: скрип мачт, крики вахтенных, мерный гул парусов на ветру. Каюта капитана Моргана стала моей тюрьмой, а палуба - тюремным двором, где мне дозволялись короткие прогулки под его неусыпным, тяжелым взглядом.

Я научилась выживать. Я ела грубую пищу пиратов - солонину, галеты, похлебку из сушеных овощей - и не морщилась. Я научилась ходить по качающейся палубе, не теряя равновесия, и даже находила в этом горькое удовольствие. Я разговаривала с юнгой Джимми, который приносил мне еду, и видела, как его первоначальный страх сменяется робким любопытством. Я стала частью этого корабля, нежеланной, чужеродной, но неотъемлемой.

Но я не смирилась. Каждый вечер, оставшись одна, я подходила к сундуку, где лежало мое черное бархатное платье. Я касалась тонкой серебряной вышивки, гладкой, прохладной ткани, и вспоминала, кем я была. Леди Эммелиной Сомерсет. Эти воспоминания были моими шелковыми цепями - они связывали меня с прошлым, не давая забыть, кто я и за что борюсь. Они были и моей силой, и моей слабостью.

Однажды после полудня, когда я, как обычно, стояла у борта, наблюдая за игрой солнечных бликов на воде, на палубе раздался резкий треск, а затем глухой удар и крик боли. Я обернулась. Один из блоков, удерживающих парус, сорвался с крепления и ударил по руке матроса, который работал со снастями. Он рухнул на палубу, баюкая раздробленную кисть, из которой ручьем текла кровь.

Команда сгрудилась вокруг него. Я видела их растерянность. Они были воинами, привыкшими к ранам от сабель и пуль, но такая бытовая, нелепая травма, казалось, выбила их из колеи. Кто-то побежал за ромом - единственным лекарством, которое они знали от всех болезней.

Во мне что-то щелкнуло. Я видела достаточно травм в поместье у наших арендаторов. Я знала, что делать. Забыв о страхе, о том, где я нахожусь, я решительно шагнула вперед.

- Пропустите! - мой голос прозвучал неожиданно властно. Пираты расступились, удивленно глядя на меня.

Я опустилась на колени рядом с раненым. Это был молодой парень, ненамного старше меня, с лицом, искаженным от боли.

- Джимми! - крикнула я юнге, стоявшему в толпе. - Неси чистую ткань, какая найдется! И кипяток! Быстро!

Мальчишка сорвался с места. Я взяла нож, который валялся на палубе, и разрезала рукав рубахи моряка. Картина была ужасной. Кость была явно сломана, а рана сильно кровоточила.

- Нужно остановить кровь и наложить шину, - сказала я вслух, скорее себе, чем остальным. Я оторвала полосу ткани от подола своего простого платья.

- Что вы себе позволяете? - раздался за моей спиной ледяной голос капитана Моргана. Он появился на палубе, и его лицо было темнее грозовой тучи. - Немедленно вернитесь в каюту.

Я даже не повернула головы.

- Этот человек может потерять руку, если ему сейчас же не помочь, - отрезала я, туго перетягивая предплечье раненого выше раны. - Или ваша капитанская гордость важнее жизни вашего матроса?

На палубе повисла звенящая тишина. Я бросила вызов его власти перед всей командой. Я ожидала, что он сейчас же схватит меня и утащит прочь. Но он молчал. Когда я, наконец, подняла на него глаза, то увидела в его взгляде нечто новое. Не просто гнев, а изумление. Словно он впервые увидел меня по-настоящему.

В этот момент прибежал Джимми с обрезками парусины и котелком с горячей водой. Под моим руководством и под молчаливым, напряженным взглядом капитана, я промыла рану, насколько это было возможно, и, используя два обломка доски и оставшуюся ткань, соорудила подобие шины. Матрос к тому времени уже потерял сознание от боли.

- Отнесите его в кубрик, - приказал, наконец, капитан своим людям. Его голос был хриплым. - А вы, - он повернулся ко мне, - идите за мной.

Я думала, он заведет меня в каюту, чтобы выместить свой гнев. Но он привел меня в свой навигационный уголок, достал из шкафчика небольшую деревянную шкатулку и поставил ее передо мной. Внутри были склянки с настойками, чистые бинты, хирургические иглы и нити. Целая аптечка корабельного лекаря.

- Здесь все, что может понадобиться, - сказал он, не глядя на меня. - В следующий раз используйте это, а не свое платье. Я не могу допустить, чтобы на моем корабле распространилась зараза.

Это было самое странное проявление благодарности, которое я когда-либо встречала. Он не мог признать мою правоту, не мог похвалить, поэтому облек свою уступку в форму приказа и заботы о собственной безопасности.

- Благодарю, капитан, - тихо сказала я.

- Не стоит, - он наконец поднял на меня свои зеленые глаза, и в их глубине я увидела нечто большее, чем холод. Там была застарелая боль, которую я заметила еще в первую нашу встречу. - Просто... делайте то, что должны.

Он отвернулся к своим картам, давая понять, что разговор окончен. Я вернулась в свою каюту, сжимая в руках шкатулку с медикаментами. Сегодня я впервые почувствовала себя не просто пленницей. Я сделала что-то полезное. Я показала и этим дикарям, и их властному капитану, и, что самое важное, самой себе, что Эммелина Сомерсет - это нечто большее, чем бальное платье и знатная фамилия. Мои шелковые цепи не удержали меня, когда понадобилась помощь. Возможно, в этом и заключался мой путь к свободе - не бежать, а доказать, что я сильнее этой тюрьмы.

Глава 7. Руки целительницы. Тристан

Я стоял на квартердеке, когда раздался крик. Моей первой мыслью была она. Что кто-то из моих людей, опьянев от рома или собственной безнаказанности, нарушил мой прямой приказ. Я ринулся на палубу, и холодная ярость застилала мне глаза. Но я увидел не то, что ожидал.

Я увидел ее на коленях посреди моих головорезов, склонившуюся над раненым матросом. Ее руки, такие тонкие и бледные, привыкшие, должно быть, лишь к вышивке да клавишам фортепиано, были в крови. Она отдавала приказы. И, что самое поразительное, мои люди - закаленные в боях пираты, не знающие другой власти, кроме моей, - слушались.

Гнев, вскипевший во мне, был иррационален. Она нарушила все мыслимые правила. Она покинула отведенное ей место. Она поставила себя в центр внимания. Она вмешалась. Я должен был немедленно пресечь этот бунт, поставить ее на место, утащить в каюту и запереть на засов.

"Что вы себе позволяете?" - слова сорвались с моих губ прежде, чем я успел подумать.

А потом она ответила. Не повернувшись. Не выказав ни капли страха. Ее слова о жизни матроса и моей гордости ударили меня под дых, как пушечное ядро. Она обвинила меня в том, в чем я сам боялся себе признаться: что моя одержимость контролем, моя холодная отстраненность могут стоить жизни тем, за кого я несу ответственность. И она сделала это на глазах у всей моей команды.

Я замер, парализованный ее дерзостью и... правотой. Я смотрел, как она умело, без паники и брезгливости, делает то, на что не был способен ни один из моих матросов. В ней не было ничего от изнеженной аристократки. В ней была сила. Та самая, которую я почувствовал при первой встрече, но теперь она проявилась не в ярости, а в созидании. В спасении.

Это было невыносимо. Она рушила мой мир. В моем мире люди делились на хищников и жертв, на союзников и врагов. В нем не было места состраданию к пешкам. А она только что превратила пешку в человека, заставив и меня увидеть в раненом матросе не просто единицу команды, а живое существо.

Я увел ее с палубы, потому что не мог больше выносить взглядов своих людей. В их глазах я увидел то, чего не видел никогда прежде, - восхищение, обращенное не на меня. И я отдал ей аптечку, потому что это был единственный способ сохранить лицо. Представить ее поступок не как акт милосердия, а как необходимую меру, которую я, как рачительный капитан, беру под свой контроль. Ложь. Я отдал ей аптечку, потому что в тот момент на палубе я увидел не свою пленницу. Я увидел женщину, достойную самого глубокого уважения. И это пугало меня до чертиков.

Вечером я вызвал к себе Боско.

- Как Сэм? - спросил я, разглядывая карту на столе.

- Наш новый лекарь говорит, жить будет, - хмыкнул Боско, набивая трубку. - Руку, может, и спасем. Девчонка - кремень. Парни теперь на нее смотрят, как на святую. Говорят, у нее руки целительницы.

- Она моя пленница, Боско, и не смей забывать об этом, - отрезал я. - Проследи, чтобы это не заходило слишком далеко. Никакого панибратства.

- Да какое панибратства, кэп, - вздохнул он. - Они ее боятся больше, чем тебя теперь. Она же леди. А ты... Ты бы видел ее. Спокойная, как штиль перед бурей.

Я видел. И этот образ теперь стоял у меня перед глазами, заслоняя линии долгот и широт.

Позже, когда корабль погрузился в ночную тишину, я сидел за своим столом, пытаясь сосредоточиться. Передо мной лежала карта. Карта, ведущая к моей цели. К человеку, который разрушил мою жизнь, отнял у меня отца, имя и честь. Адмирал Уоррен. Конечная точка моего маршрута. Мое сокровище - его гибель. Я шел к этому двенадцать лет, и ничто не могло меня остановить.

Но теперь, глядя на знакомые очертания островов и проливов, я думал о другом. Я думал о женщине, которая спит в моей кровати в нескольких шагах отсюда. О ее руках в крови. О ее янтарных глазах, в которых полыхал огонь праведного гнева.

Она была живым укором всему, чем я стал. Она была напоминанием о мире, где честь - это не пустое слово, а сострадание - не слабость. Моя месть требовала от меня быть безжалостным, холодным, расчетливым. Она же своим одним поступком показала, что существует иная сила.

Я провел пальцем по линии на карте. Этот путь казался мне таким ясным и прямым еще несколько дней назад. Теперь он был запутанным, как морской узел. Потому что я знал: когда я дойду до конца, мне придется принять решение. Что делать с ней? И я впервые в жизни не знал ответа. Эта женщина была территорией, не обозначенной ни на одной моей карте. И я с ужасом понимал, что начинаю дрейфовать в ее сторону, сбиваясь с курса, который сам себе проложил. Моя карта мести, казалось, больше не вела ни к какому сокровищу.

Глава 8. Битва на камбузе. Эммелина

Мой поступок на палубе изменил все и не изменил ничего. Я по-прежнему была пленницей, запертой на ночь в каюте капитана. Но воздух вокруг меня изменился. Когда я выходила на свою утреннюю "прогулку", матросы, которые раньше либо пялились с неприкрытой похотью, либо демонстративно отворачивались, теперь отводили глаза, а некоторые даже неуклюже кивали. Это не было дружелюбием. Это было нечто иное - настороженное, почти суеверное уважение. Словно я была диковинным созданием, которое могло как исцелить, так и проклясть.

Дважды в день я ходила проведывать своего пациента, Сэма. Капитан не препятствовал, но его молчаливое присутствие на квартердеке ощущалось физически, словно невидимая длань на моем плече. Он не проронил больше ни слова о том происшествии, но я чувствовала его взгляд каждый раз, когда пересекала палубу. Взгляд, в котором смешались гнев, расчет и что-то еще, чему я не могла найти названия.

В тесном, пахнущем дегтем и потом кубрике я меняла Сэму повязки, используя чистые бинты из капитанской аптечки. Он был совсем молод, с честными голубыми глазами, и смотрел на меня с благоговением щенка.

- Благодарю вас, миледи, - шептал он каждый раз, когда я заканчивала. - Я уж думал, прощайся с рукой. Кок хотел ее просто оттяпать топориком, чтобы гниль не пошла.

От его слов по моей спине пробегал холодок. Я жила в мире, где сломанная рука была поводом для сочувственных визитов и недель постельного режима. Здесь же она была шагом к увечью или смерти.

- Вам нужно есть больше овощей, чтобы рана лучше заживала. Попросите кока добавлять в вашу похлебку лук и сушеную морковь, - наставляла я его, вспоминая советы нашего семейного доктора.

- Кок слушает только капитана, миледи, - усмехнулся Сэм, но тут же поморщился от боли.

И тогда я решилась. Я знала, что это еще одна провокация, еще один шаг на опасную территорию, но мысль о том, что этот юноша может пострадать из-за упрямства корабельного повара, была невыносима.

Я нашла кока на камбузе - в маленьком, жарком, как преисподняя, помещении, где в огромном котле булькало что-то серое. Это был дородный мужчина с багровым лицом и руками, похожими на два окорока. Он окинул меня неприязненным взглядом.

- Чего надобно, леди? - пробасил он.

Я выпрямила спину. Я говорила с ним не как пленница, а как леди Сомерсет, привыкшая отдавать распоряжения прислуге в своем доме.

- Я пришла насчет Сэма. Ему для скорейшего выздоровления необходима другая пища. Я требую, чтобы вы готовили для него отвар из овощей и давали ему размоченные в воде галеты.

Кок расхохотался мне в лицо.

- Требуете? На пиратском корабле? Да я скорее скормлю эти овощи свиньям, чем стану возиться с одним матросом! У меня тут сотня глоток, которые жрут все, что дают!

- Тем не менее, вы сделаете так, как я сказала, - мой голос звенел от холодной ярости. - Или вы хотите, чтобы капитан узнал, что из-за вашего упрямства он может лишиться матроса, чью руку мы пытаемся спасти?

Упоминание капитана подействовало. Кок перестал смеяться. Он смерил меня злобным взглядом, но в его глазах промелькнуло сомнение.

- Капитан не терпит, когда его люди выходят из строя по глупости, - добавила я, нанося последний удар.

Он что-то проворчал себе под нос, вытер руки о грязный фартук и с грохотом швырнул в миску несколько сморщенных луковиц. Это была победа. Маленькая, но от этого не менее сладкая.

Когда я возвращалась в каюту, на моем пути возник он. Капитан Морган. Он стоял, прислонившись к мачте, и вид у него был такой, словно он наблюдал за мной все это время.

- Вы весьма быстро осваиваетесь с ролью хозяйки на моем корабле, леди Сомерсет, - в его голосе не было тепла, лишь сухая констатация факта.

- Я лишь делаю то, что необходимо, - парировала я. - Или вы предпочитаете команду калек?

Он сделал шаг ко мне, и я невольно отступила, пока не уперлась спиной в борт. Он навис надо мной, высокий, властный, отрезая пути к отступлению. Ветер трепал его платиновые волосы, и на мгновение он показался мне не пиратом, а каким-то древним морским божеством, сошедшим со страниц мифов.

- Вы играете с огнем, - проговорил он тихо, так, чтобы слышала только я. - Мои люди не привыкли к приказам от женщины. Сегодня они подчинились, потому что вы их удивили. Но их уважение переменчиво, как ветер. А вот их капитан - нет. Не забывайте, кто здесь хозяин. Ваша милость к моим людям - непрошеная. И я могу ее прекратить в любой момент.

Он не угрожал. Он предупреждал. И в то же время, в его зеленых глазах я увидела нечто большее, чем просто желание утвердить свою власть. Там была тень... беспокойства? Словно он боялся не за свой авторитет, а за меня. Эта мысль была настолько нелепой, что я тут же ее отогнала.

- Я буду помнить об этом, капитан, - ответила я, глядя ему прямо в глаза, не позволяя себе отвести взгляд. - Ровно до тех пор, пока вы помните, что я - не ваша собственность.

Он смотрел на меня еще мгновение, так близко, что я могла сосчитать темные вкрапления в радужке его глаз. Затем он молча отступил, давая мне дорогу. Я прошла мимо него, чувствуя, как горит кожа на том месте, куда был направлен его взгляд. Я победила и в этот раз. Но эта победа оставила после себя странное послевкусие - смесь торжества и необъяснимой тревоги. Я чувствовала, что наше противостояние переходит на новый, куда более опасный уровень.

Глава 9. Трещина в броне. Тристан

Я наблюдал за ней с квартердека. Я видел, как она вошла на камбуз, и видел, как вышла оттуда - с высоко поднятой головой и сталью в осанке. Я не слышал их разговора с коком, но результат был красноречивее любых слов. Она снова победила. Эта женщина, моя пленница, шаг за шагом завоевывала мой корабль, мое пространство, мою команду. И делала это не оружием, а силой духа, на которую у меня не было ответа.

Когда я преградил ей путь у борта, я намеревался быть жестким. Напомнить ей ее место. Поставить наглую аристократку в рамки. Но когда она оказалась так близко, когда я увидел вызов в ее янтарных глазах, все мои заготовленные фразы показались мне фальшивыми и пустыми. Она не боялась меня. И это сводило меня с ума. Это заставляло меня чувствовать то, чего я не чувствовал уже много лет, - уважение к противнику. А она была моим главным противником. Не адмирал Уоррен, не королевский флот, а эта хрупкая женщина с несгибаемой волей.

"Я - не ваша собственность". Ее слова звенели у меня в ушах, когда я вернулся в свою каюту. Она была права. Я мог владеть ее телом, держать его в заточении, но ее дух, ее суть, были свободны. И эта свобода была насмешкой над моей властью.

Ярость и смятение боролись во мне. Я подошел к своему сундуку - единственному предмету на этом корабле, который связывал меня с прошлой жизнью. Открыв его, я достал небольшой, обшитый бархатом футляр. Внутри, на выцветшем шелке, лежал овальный медальон из потускневшего серебра. Я открыл его. Оттуда на меня смотрело лицо молодой женщины с добрыми, смеющимися глазами и платиновыми волосами, такими же, как у меня. Моя мать.

Я не смотрел на этот портрет годами. С того самого дня, как мой отец, адмирал Морган, был обвинен в измене и казнен. С того дня, как моя мать, не вынеся позора, угасла вслед за ним. С того дня, как я, лишенный титула и состояния, был вынужден бежать, чтобы спасти свою жизнь. Медальон был единственным, что я взял с собой из того мира. Он был якорем, державшим меня на плаву в океане ненависти, и в то же время камнем, тянувшим на дно воспоминаний.

Я смотрел на лицо матери, и холодная, выверенная ярость, которая была моим топливом все эти годы, дала трещину. Из этой трещины сочилась боль. Острая, детская боль покинутого мальчика, у которого отняли все. Маска Лунного Капитана - безжалостного, властного пирата - на мгновение спала, и под ней оказался Тристан Морган, сын своего отца, жаждущий не столько мести, сколько справедливости.

- Капитан?

Я вздрогнул и резко захлопнул медальон. Дверь каюты была приоткрыта. На пороге стояла она. Эммелина. Она пришла за чем-то из аптечки, которую я велел перенести сюда. И она увидела. Я не знал, сколько она там стояла и что успела заметить, но по выражению ее лица я понял - она увидела достаточно. Она увидела трещину в моей броне.

- Вон, - прорычал я, мой голос был чужим, сорвавшимся. Я спрятал медальон в кулаке, словно мог скрыть им свою уязвимость. - Я не звал вас. Научитесь стучать.

Я ожидал, что она испугается, отступит, бросится прочь от этого неожиданного проявления ярости. Но она осталась на месте. Ее взгляд был спокойным, внимательным, почти… сочувствующим. И это было хуже удара.

- Прошу прощения, - сказала она ровным голосом. - Дверь была не заперта. Я лишь хотела взять еще бинтов для Сэма.

Она сделала шаг внутрь, подошла к шкафчику, взяла то, за чем пришла, и направилась к выходу. Уже в дверях она обернулась.

- Даже у пиратов есть прошлое, от которого они не могут уплыть, капитан, - тихо произнесла она.

И вышла.

Я остался один, стоя посреди каюты. Моя рука, сжимавшая медальон, дрожала. Она увидела. Проклятье, она увидела. Она заглянула за маску и увидела там не монстра, а человека. И этим сделала меня безоружным. Моя власть над ней держалась на страхе и расстоянии. Теперь она знала, что у меня есть слабость, есть прошлое, есть боль.

Она становилась все опаснее. Не как пленница, которая может сбежать, а как женщина, которая может понять. И я с ужасом осознал, что ее понимание страшит меня куда больше, чем ее ненависть.

Глава 10. Мелодия бури. Эммелина

После того случая в каюте капитана что-то неуловимо изменилось. Он стал избегать меня. Больше не стоял на квартердеке, наблюдая за моими прогулками. Он почти перестал появляться на палубе при свете дня, словно солнце обжигало его. Команды он отдавал через своего помощника, Боско, а сам, казалось, заперся в своей навигационной рубке вместе со своими картами и демонами.

Я должна была бы чувствовать облегчение. Его тяжелый, пронзительный взгляд больше не преследовал меня. Напряжение, висевшее между нами, спало. Но вместо облегчения я ощущала странную, тревожную пустоту. Я видела трещину в его броне, и теперь тишина, воцарившаяся между нами, казалась оглушительной. Моя ненависть к нему, такая ясная и праведная вначале, начала размываться, уступая место сложному, пугающему чувству, которому я не могла подобрать названия. Это было похоже на сочувствие, смешанное с любопытством и толикой страха. Кто он, этот человек, прячущий портрет матери в старом медальоне? Какая боль заставила его стать тем, кто он есть?