Мэри Мэйсон Агентство "Альма Трейд"

Она провела там три дня.

Когда её выпустили, Мишель не могла стоять на свету — глаза болели так, что приходилось закрывать их ладонями. Отец сказал, что это хорошо. Что боль очищает. Что теперь она понимает.

Мишель не понимала. Сначала она молилась, потом перестала. Слова потеряли смысл.

Софи держалась меньше. Её выводили через несколько часов, каждый раз всё бледнее. Она перестала плакать после третьего раза. Перестала говорить с отцом после пятого. Мишель видела, как сестра гаснет — медленно, как свеча, которую забыли затушить. Огонь ещё горит, но воск уже весь вытек.

Однажды он спустил вниз их обеих.

Софи разбила тарелку — случайно, руки дрожали после очередной ночи в подвале. Осколки разлетелись по полу, и один порезал отцу палец. Кровь выступила на коже, и он посмотрел на неё так, будто видел впервые. Потом перевёл взгляд на Софи.

— Вниз, — сказал он тогда. — Обе.

Мишель взяла сестру за руку. Софи уже не плакала — просто шла, опустив голову, как животное, которое ведут на бойню. Отец закрыл дверь, и щёлкнул замок — тяжёлый, чугунный, с наружной стороны.

Мишель прислонилась спиной к стене, сползла вниз. Софи села рядом, прижалась. Они молча сидели и ждали своей участи.

— Не бойся, — шептала Мишель, прижимая Софи к себе сильнее. — Все будет хорошо, я заберу тебя и маму, и мы уедем туда, где он нас никогда не найдёт.

Она повторяла это так часто, что практически потеряла смысл этих слов.

Прошёл час. Два. Три. Время в темноте текло иначе — густое, как смола. Мишель считала удары сердца. Софи дышала рядом — часто, как загнанный зверёк.

Потом послышались шаги. Отец спускался по лестнице. Свет от масляной лампы заплясал на стенах, выхватывая из темноты сырой камень, плесень, земляной пол.

Отец остановился на последней ступени. Поставил лампу на пол. В руке у него была верёвка. Простая, пеньковая, с узлами на концах.

— Софи, — сказал он. — Встань.

Сестра не двинулась. Мишель почувствовала, как её пальцы впились в руку.

— Встань, — повторил отец.

Софи поднялась. Медленно, как старуха. Ей было четырнадцать, но в тот момент она выглядела на все сорок.

Отец взял её за запястья. Обмотал верёвкой, потом поднял её руки над головой и привязал к крюку, вбитому в потолок. Крюк был старый, ржавый, но держал крепко. Софи повисла на носках, едва касаясь пола. Плечи вывернулись под неестественным углом. Она вскрикнула — коротко, оборванно.

Мишель рванулась вперёд. Отец даже не обернулся — просто оттолкнул её назад, к стене. Она ударилась затылком о камень. В глазах вспыхнули искры.

— Смотри, — сказал отец. — Смотри и учись.

Он достал из кармана ремень. Не широкий, не солдатский — тонкий, узкий, с металлической пряжкой на конце. Мишель знала этот ремень. Она чувствовала его на своей спине. Она знала, как пряжка рассекает кожу, как кровь стекает по позвоночнику, как потом несколько дней нельзя лежать на спине.

Отец подошёл к Софи.

— Ты разбила тарелку, — сказал он. — Ты поранила отца. Ты думаешь, что можешь делать что угодно и тебе ничего не будет?

— Я не хотела… — прошептала Софи.

Первый удар пришёлся по спине. Софи дёрнулась, верёвка натянулась, крюк скрипнул. Второй — по ногам. Третий — снова по спине, чуть ниже, туда, где почки.

Мишель едва держалась на ногах, но доза адреналина от увиденного дала сил и она снова побежала к отцу. Она толкнула его в сторону, пнула в колено.

Эдвард упал, но быстро поднялся, удивлённо смотря на дочь.

— Ты обезумела? — прокричал он.

В глазах Мишель горел огонь. Она могла смириться со всем: со своими шрамами, которые никогда не заживут, с дрожащими пальцами, которые приходилось прятать, с темнотой, которая преследовала её повсюду. Но смириться с болью сестры Мишель не могла.

— Не трогай Софи. Лучше повесь меня. — Почти что прорычала Мишель. Она сама не узнавала свой голос, не узнала себя.

В неё вселился дьявол? Если да, то она даже рада. Ещё никогда она не чувствовала такой злобы, а с ней и силы. Казалось, что теперь Мишель может противостоять отцу.

Но вся уверенность разбилась об его ухмылку. Эдвард поправил очки на переносице, поцеловал крест на груди и перекрестился, смотря в потолок.

— Ох, Мишель, моя дорогая Мишель, — он покачал головой. — Признаться, я переживал, что перебарщиваю с твоим воспитанием. Я думал, что превратил тебя в запуганную мышь. Но в тебе ещё осталась эта… непокорность. — Отец презренно фыркнул, а затем наклонился, схватив Мишель за подбородок. — Знаешь, какую заповедь ты нарушила сегодня? Это легко, даже твоя сестра ответит.

Софи смотрела на Мишель, из её глаз текли слёзы.

— Дочь моя, — он обратился к Софи. — Скажи мне, какую заповедь нарушила твоя сестра?

Мишель поджала губы, затряслась. Злоба покинула тело, на место ей вернулся страх.

— Ч-чти, — Софи проглотила слюну, прокашлялась. — Чти отца твоего и матерь твою, да благо тебе будет, да долголетен будешь на земле.

— Верно, — Эдвард похвально кивнул, возвращая взгляд к Мишель. — Ты подняла руку на отца. Чтобы замолить этот грех мне придётся очень долго молиться за твою душу Отцу нашему Небесному. Ты это понимаешь?

Мишель попыталась проглотить образовавшийся в горле комок.

Отец вздохнул и ударил Мишель под дых. Это всегда работало, когда нужно было, чтобы она не шевелилась. Затем он привязал её тонкой трубе.

Когда пространство перед глазами перестало плыть, Мишель поняла, что её руки связанны сзади. У неё не было и шанса выбраться.

— Раз уж сегодня мы собрались по другому поводу, — Эдвард вернулся к висящей Софи. — То сегодня ты просто будешь зрителем, Мишель. Но завтра… — Отец сжал в руках верёвку с шипами. — Завтра тебя настигнет настоящая Божья кара, дочь моя.

Отец бил Софи методично. Не спеша. Как крестьянин, который молотит зерно. Удар. Пауза. Удар. Пауза. Он не задыхался, не злился. Лицо было спокойным, почти отстранённым. Он делал работу.

***

После порки отец снял Софи с крюка и унёс. Мишель осталась в подвале. Она знала, что так больше не может продолжаться. Ещё больше она боялась того, что сделает с ней отец.

Поэтому тогда она решила опередить его. Верёвки валялись рядом — отец не убрал их, торопился унести Софи. Тишина давила на уши, но в голове было ещё тише. Там всё уже было решено.

Она поднялась на ноги. Тело ныло, но это было неважно. Мишель взяла верёвку и медленно, будто во сне, начала плести петлю. Пальцы дрожали, но двигались уверенно.

Крюк в потолке. Тот самый, на котором висела Софи. Мишель подставила книги, все священные писания под ноги, накинула петлю и затянула узел. Дёрнула — держит.

Она надела петлю на шею и захныкала. Ей не хотелось бросать Софи и маму на произвол судьбы. Но силы покидали её, Мишель не видела другого выхода.

Она закрыла глаза. Впервые за долгое время почувствовав спокойствие.

Шаг.

Табурет отлетел в сторону. Верёвка натянулась, врезаясь в горло. Что-то хрустнуло — не в шее, в крюке. Но этого хватило. Воздух кончился. Перед глазами поплыли тёмные пятна, и в этой темноте было не страшно. Даже тепло.

Мишель чувствовала её. Она уже давно следила за ними из тёмного угла. Это была прекрасная старуха в элегантном чёрном платье. На губах сверкала красная, как кровь помада. Она двинулась к ней. Мишель улыбнулась, больше не чувствуя удушения.

Смерть распахнула свои вороновые крылья, собиралась поцеловать её, но тут Мишель услышала звук, который не должна была.

Дверь подвала распахнулась.

— Мишель!

Голос отца: сквозь пелену, сквозь Смерть. Старуха огорчённо посмотрела на Мишель.

«В другой раз» — услышала её шёпот девушка, прежде чем крылья раскрылись и Смерть исчезла.

Мишель не видела, как он подбежал. Не чувствовала, как схватил её за ноги и приподнял, снимая нагрузку с шеи. Не слышала, как ругался, перерезая верёвку ножом. Но воздух — воздух вернулся. Мишель согнулась, закашлялась, хватая его ртом.

Эдвард держал её за плечи, тряс. Лицо у него было белым, как мел, а глаза — безумными.

— Ты совсем сдурела?! — заорал он. — Ты хоть понимаешь, что натворила?!

Мишель не отвечала. Она не могла. Горло горело, голос не шёл.

— Самоубийство — самый страшный грех! — отец отшвырнул верёвку в угол. — Ты хоть знаешь, что тебя ждало бы? Ад! Вечный Ад! И не только тебя — ты бы утащила за собой Софи, меня, мать! Ты бы всех нас в геенну огненную ввергла! Ты об этом думала, когда петлю вязала?!

Мишель смотрела на него. В глазах не было ни страха, ни раскаяния. Только пустота. Она уже в Аду.

Эдвард замолчал. Он смотрел на неё долго, тяжело. Что-то в его взгляде изменилось — не гнев, не ярость. Что-то холодное и решительное.

— Нет, — сказал он тихо. — Так нельзя. Ты должна запомнить это. Навсегда.

Он поднялся, подошёл к столу, где лежали инструменты. Мишель видела, как он берёт скальпель. Тот самый, которым когда-то — в другой жизни — спасал людей. До Бога. До безумия. До этого подвала.

Он вернулся к ней. Присел на корточки.

— Прости меня, дочь моя, — сказал он. — Но это для твоего же блага.

Лезвие блеснуло. Мишель не успела даже дёрнуться.

Отец провёл скальпелем по её шее — быстро, точно, профессионально. Так, как учили в медицинском. Так, чтобы не задеть артерию. Он знал, куда резать, знал, как оставить шрам, который никогда не заживёт полностью.

Кровь потекла по шее, горячая, липкая. Мишель захрипела, схватилась за горло руками, но отец уже прижимал к ране тряпку.

— Тише, тише, — бормотал он. — Всё заживёт. Но я надеюсь, что ты запомнишь это навсегда.

Он перевязал её — аккуратно, бережно. Мишель не могла кричать, не могла говорить. Она вообще не была уверена, что сможет когда-нибудь снова издать хоть звук.

Отец посмотрел на неё, вытирая руки.

— Вот теперь, — сказал он спокойно, — ты понимаешь.

Мишель поняла. Она поняла, что из его лап не выберется никогда. Что бы она ни сделала — он найдёт способ вернуть её, даже из Ада.

Несколько месяцев она не могла говорить. Только хрипела, шептала. Шрам на шее зажил, но остался — тонкая розовая полоса, которую она всю жизнь будет прятать под воротником.

И понимание. Тихое, холодное.

Выхода нет.

Примечания