Полная версия:
Мэри Мэйсон Агентство "Альма Трейд"
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
— Д-да. — Писклявым голосом ответил Джозеф. — Огонь, страдания, что я обрекаю себя...
— Когда?
Тэтчер замер.
— Что... когда?
— Когда начнутся эти муки? — Айдан развёл руками. — Вот в чём вопрос, мистер Тэтчер. Вам сказали «вечные муки», но не уточнили сроки. А я уточню. Ад переполнен. Вы представляете, сколько людей за последние два века продали душу? Миллионы, миллиарды! Очередь на вход длиннее, чем в приёмной у королевы. Ваша душонка хоть и хороша, но всё равно попадёт в общий поток, а это значит — десятилетия, а то и столетия ожидания. Пока вы ждёте своей очереди, ваша семья будет жить. Ваши дети вырастут. Ваша жена выздоровеет. Вы успеете увидеть внуков. Да, наше агентство гарантирует, что во время ожидания участи вы сможете в любое время дня и ночи увидеть своих родных. Пункт 8.4. — Айдан сам перевернул страницу контракта и ткнул пальцем в нужную строку. — Правда есть один нюанс: они не смогут видеть вас, но разве это не крошечная плата за их счастье?
Тэтчер молчал. Айдан видел, как в его глазах борются страх и надежда. Пора было добавить веса. Это было рискованно, но иначе переиграть Харрингтона было нельзя. Главное, чтоб у бедного Джозефа выдержало сердце.
Айдан едва заметно повёл плечом — и на долю секунды перестал быть человеком.
Свет в мастерской дрогнул. Из-под красных волос проступили тёмные рога, радужка глаз вспыхнула кровавым. На пальцах, лежащих на колене, выросли длинные, чёрные когти. А когда Айдан улыбнулся из-под верхней губы блеснули длинные клыки, слишком острые для человеческого рта.
Это длилось один удар сердца. Потом всё исчезло. Перед Тэтчером снова сидел безупречный джентльмен в тёмном жилете и рубашке с драгоценной брошью.
Но Джозеф видел. И теперь не мог отвести взгляд от Айдана.
— Вот кто я, мистер Тэтчер, — сказал Айдан низким голосом. — Я не прячусь за кафедрой и не читаю проповедей. Я прихожу и предлагаю. И я никогда не лгу. Всё, что я обещаю, — исполняется. Хороший дом, лучшее лечение, частная школа для детей. За это нужно платить, — он склонил голову на бок, — но разве это не справедливо?
Он сделал паузу, смотря на погружающийся в сумерки город. От его сырости хотелось залезть глубоко в котёл и не вылезать пару столетий. Нужно было надеть пиджак.
— Насчёт преподобного… вы ведь понимаете, что он получает? — Айдан откинул прядь волос за спину. — Приход, репутацию, щедрые пожертвования от тех, кто боится Ада. Он не рискует ничем. У него всё есть, и он пугает вас, работа у него такая. А я предлагаю вам выбор, настоящий, тот, который делают мужчины.
— Но... — Тэтчер сглотнул, не в силах оторвать взгляд от его глаз. — А если муки начнутся сразу? Преподобный Эдвард сказал...
— Харрингтон сказал, — перебил Айдан, — что вы получите богатства и тут же их лишитесь. Что вас обманут. Скажите, мистер Тэтчер, вы знаете хоть одного человека, который заключил сделку с «Альма Трейд» и остался ни с чем? Сколько вы отстояли в очереди, чтобы вас приняли? Почему думаете столько людей желают попасть к нам, а не к кому-то другому?
Тэтчер замялся.
— Но...
— Но Харрингтон сказал. — Айдан покачал головой. — Он говорит это всем. Потому что если вы подпишете, он потеряет прихожанина, человека, который обязательно купит свечку и крестик в лавке в сотый раз. А если не подпишете — это будет поводом для новой пафосной проповеди в воскресенье. Ему выгодно, чтобы вы страдали. Я же предлагаю вам выход. Уже завтра врач осмотрит вашу жену. Через неделю долги будут закрыты. Через месяц дети пойдут в школу.
Айдан поднялся, прекращая разговор и надевая плащ.
— Я не буду забирать вас здесь. Есть место, где вы любите бывать, пойдём туда. Собирайтесь.
Тэтчер смотрел на него, как кролик на удава.
— Откуда ты...
— Это имеет значение?
Джозеф поднялся и поковылял к своей куртке.
***
Ветер дул с моря, заполняя ноздри запахом соли и дыма. Айдан шёл впереди и не обмолвился ни единым словом, пока они не пришли к нужному месту — восточному пирсу.
Одинокая скамья, стоящая перед пирсом, заскрипела под весом Тэтчера. Тот, сгорбившись, уставился на тёмные волны.
Айдан сел рядом, в попытках увидеть то же, что разглядывал Джозеф. Но внутри демонического тела не всколыхнулось ничего, кроме желания поскорее вернуться в Ад. Они сидели молча минуты две. Джозеф начал дрожать — то ли от холода, то ли от страха.
— Это моё место, — промолвил он. — Я приходил сюда успокоиться. Смотрел на воду и думал: где-то там, за горизонтом, есть другая жизнь. Где мне не нужно считать пенни. Где жена здорова. Где дети смеются.
— Хорошее место, — согласился Айдан, мысленно считая секунды.
— Вы придёте за мной? — Тэтчер повернулся к нему. В глазах стояли слёзы. — Прямо сейчас?
— Я уже здесь, — мягко ответил Айдан. — Если будете сопротивляться, будет больно. Душа, которая держится за тело, рвётся, как мокрая ткань. Это неприятно.
— А если я не буду? — прошептал Тэтчер.
— Тогда всё пройдёт быстро. Вы просто закроете глаза и… всё. — Айдан помолчал. — Ваша семья получит всё, что я обещал. Я прослежу лично.
Здесь Айдан солгал. Лично он никогда не возвращался к семьям забранных душ. Обычно Несс просто кидала папку с отчётом ему на стол, и Айдану было достаточно предложения о том, что «сделка прошла успешно».
Тэтчер долго смотрел на воду. Потом закрыл глаза.
— Я устал, — сказал он. — Я так устал, мистер Флеминг.
— Знаю, — тихо ответил Айдан. — Все устают. Это нормально.
Он положил руку на плечо Джозефа. Тот вздрогнул, но не отстранился. Айдан закрыл глаза и позволил своей сущности подняться на поверхность.
Душа поддалась. Тихо, без сопротивления, как будто только и ждала разрешения уйти. Она поднялась из тела мужчины — тусклая, серая, уставшая, — и Айдан вытащил её длинным когтем, сжал, почувствовал её вес.
Джозеф обмяк на скамье. Голова упала на грудь. Лицо разгладилось, он выглядел почти умиротворённым.
Айдан посидел рядом ещё минуту, потом встал, поправил плащ и пошёл прочь, оставив тело на скамье.
Ещё одна единица в списке, ещё один человек, который не нашёл иного выхода.
Вернуться в Ад было приятно. Жар и духота мгновенно согрели Айдана. Он даже успевал на кофе.***
Несс стояла у окна, глядя колыхающиеся ветви вяза.
— Ты показал ему истинный облик, — она выдохнула дым из носа. — Зачем? Тебе нужно было только успокоить его и забрать душу.
Айдан достал из портсигара тонкую сигарету и поджёг её кончиком пальца. Это не доставляло ему никакого удовольствия, но табак в Аду был иным: при затяжке он проникал в глубь, словно сам этот мир заполнял тело. Иногда это помогало от усталости и напоминало о том, насколько они отличаются от людей. Те искали в куреве, как и в алкоголе одно: покой, свободу, а демоны сигаретами напоминание о том, что они принадлежат своему миру и иного исхода у них нет.
Ад проник слишком глубоко. Ад и есть ты.
— Да, он мог умереть, увидев мой облик, но этого не произошло. Ему нужна была честность, я её дал. Харрингтон — лицемер.
— Думаешь? — Несс поправила кулон, лежащий на груди. — Может быть он действительно верит, что готов спасти свою паству.
Айдан пожал плечами, скидывая пепел от сигареты в окно.
— Тогда ему нужно спасать тех, кто ещё только думает заключить контракт, а не тех, кто уже обречён.
Несс согласно кивнула.
— Мы могли бы с ним поработать.
Айдан вскинул бровь. Несс снова оглянулась, проверяя, не подслушивает ли их кто-то.
— У нас контрактов на месяцы вперёд, Айдан. — Она устало вздохнула. — Да, мы строим новые склады, наши филиалы открылись даже на восьмом круге, но это временная мера. Я даю нам год, может полтора в таком режиме. Потом… — Несс облокотилась на рейку окна и выглянула на улицу. — Будет война. Аду требуется расширение. И если Он не захочет этого делать, боясь гнева папаши, то нам всем придётся достать доспехи и вспомнить тёмные времена.
В Аду никогда не было войн. Было восстание на Небесах тысячи лет назад, когда Ада ещё не существовало. Несса говорила о том, что они вспомнят былое, но ни она, ни он, ни даже Грегор не участвовали в этой древней битве. Они не были готовы к этому. Никто не готов.
— Если мы будем шуметь, верхушки нас не пожалеют. Они и так на пределе. — Несса поджала губы. Айдан, кажется, впервые видел на лице демоницы страх. — Им будет достаточно пары легионов, чтобы почистить нас. Души будут уничтожены. Мы будем уничтожены.
Айдан представил белокрылых существ в золотых доспехах с копьями и мечами. Будет слишком много света, слишком много крови. По спине пробежал холодок.
— Возвращаясь к Харрингтону. — Несс вдруг из неоткуда достала папку и протянула Айдану.
Он раскрыл бумаги. Внутри лежало стандартное извещение о купле-продаже души.
30-ое августа, 1857 год.
Мишель Харрингтон, двадцать три года.
Желательная дата и место подписи контракта: Лондон. 15 сентября 1857 год.
Дочь преподобного Эдварда Харрингтона, пастора церкви Святого Михаила.
Душа будет передана в полное распоряжение Ада. Срок изъятия — до конца текущего месяца.
Айдан перечитал дважды. Извещение было подписано две недели назад.
— Дочь священника, — медленно произнёс он.
— Ты бы видел моё лицо, когда это передали, — усмехнулась Несс. — Дочка готова продать душу добровольно. Полный комплект документов. Всё чисто.
— За что?
— Хочешь встретиться с ней? — не дав ответа, спросила она.
Глаза Айдана загорелись красным. Он хотел, ещё как! Что это за искушённая душа такая? И это отпрыск Харрингтона? Служители церкви и их дети попадали в райские сады без очереди, если те, конечно, во время жизни никого не убили или не изнасиловали на священном алтаре. Неужели преподобный настолько был занят службами, что не уследил за дочерью? Что она попросила взамен?
В Лондоне церковь всё ещё имела вес, несмотря на популяризацию продажи душ. Айдан часто выполнял задания в столице, но осенью там начинался сезон дождей и ему совсем не хотелось мочиться в этом городе.
— Будешь брать? Я специально попросила распределить её к нам, но забыла о времени года наверху. Подобраться к Харрингтону, заключить пару сделок… Может, Патрик из сорок пятого отдела подойдёт, у него тоже смазливое личико.
— У меня не смазливое личико, — огрызнулся Айдан, сильнее сжимая папку в руках. — И я беру это дело.
— А что будешь делать с дождём?
— Продам душу, чтобы надо мной всегда светило солнце. — Айдан усмехнулся, а Несс закатила глаза. Потом ответил серьёзно: — Куплю себе зонт.
Глава 2. Не произноси имени Господа всуе
«Утешайтесь надеждою; в скорби будьте терпеливы, в молитве постоянны» (Рим.12:12)
Мишель
Гэмпшир, Юго-Восточная Англия.
Шестьдесят. Шестьдесят один. Шестьдесят два.
Кресты на кладбище возле церкви закончились, и Мишель устало потянулась. Отлично, в этом месяце никто не умер. Ей не нужно пополнять список умерших, за которых она будет молиться в субботу на службе.
Мишель дотронулась до холодного чугунного креста. Могила была свежей, её туфли проваливались в землю, словно мёртвые желали поскорее забрать к себе. Мишель посмотрела на новую табличку с выбитой датой: «09.04.1765-18.10.1844».
Филиппа скончалась прямо в церкви — это была первая смерть, которую Мишель увидела в своей жизни. Она до сих пор помнила её морщинистое лицо в вязанном платке и то, с каким ужасным криком та умерла, схватившись за сердце. Соседские мальчишки говорили, что Филиппа стонет, но никто её не слышит, говорили, что её лицо едят черви. Мишель не верила в это, но когда во сне увидела гнилое, как яблоко, лицо старушки, из которого вылезали насекомые, стала молиться Богу за то, чтобы Филиппу съели побыстрее и ей было не так больно.
— Мишель, Мишель милая, иди сюда! — мамин голос заставил отвлечься от мыслей о Филиппе.
Мишель подняла полы серого платья и побежала к маме. Она сидела на скамейке и заплетала Софи косичку. Сестре Мишель было всего четыре, поэтому она ещё не умела делать причёски. Будучи взрослой десятилетней девочкой Мишель гордо крутила тугой косой, которую сплела сама без помощи мамы.
— Ну вот, опять насобирала грязи на туфли, — вздохнула мама, смотря на ноги Мишель. — Отец будет недоволен.
Девочка принялась оттирать землю о траву.
— Папа! — визгнула Софи, вспомнив про отца.
— Да, мы идём к папе на исповедь, — мама закончила плести косу Софи и повернула её к себе лицом. — Помнишь, что скажешь?
Софи кивнула. Формулировать грехи они учились раньше, чем читать. Мишель помнила свою первую исповедь, ох, как же она тогда боялась! Она завидовала сестре, которая ходила под руку с мамой. Мишель уже давно запретили посещать с ней исповедальню.
Мама взяла Софи за руку, и они направились к церкви. Мишель поплелась следом, опустив голову. Туфли всё ещё были в грязи, но она надеялась, что отец не заметит.
Церковь Святого Григория была старой — отец говорил, что её построили ещё два века назад. Мишель знала здесь каждый камень, каждую трещину в витражах, каждую скамью. Она помнила, как пахнет воск, как скрипят половицы под ногами, как в холодные дни изо рта идёт пар и висит в воздухе, словно призраки святых.
Внутри всегда стоял полумрак, даже в полдень. Свет пробивался только через узкие окна с цветными стёклами, и Мишель всегда казалось, что они стояли на дне колодца. У алтаря горели свечи — их зажигали каждое утро, и Мишель иногда думала, кто это делает так рано. Может, сам Бог, может, ангелы, а может, отец.
Скамьи были тёмные, отполированные сотнями тел. Мишель знала, что если долго сидеть на одной из них, колени начинают ныть, а спина затекает. Но жаловаться нельзя. Жаловаться — грех, особенно в церкви.
Они подошли к исповедальной будке. Это был тёмный деревянный ящик в углу, с занавеской вместо двери и решётчатым окошком. После похорон Филиппы Мишель поняла, что исповедальня похожа на гроб. Только в гробу все лежат, а здесь нужно было сидеть, иногда даже стоять на коленях, и говорить всё плохое, что она сделала и подумала.
Мама подтолкнула Софи вперёд. Сестра засеменила к будке и они с мамой скрылись за занавеской. Мишель осталась стоять рядом с другими прихожанами, глядя на свечи.
Из исповедальни послышался приглушённый голос Софи — она лепетала что-то про непослушание и про то, что стащила конфету. Мишель вздохнула. Ей тоже когда-то казалось, что грехи — это что-то простое. Непослушание, ложь, воровство. Потом она узнала, что грех — это вся твоя жизнь. Любые думы, чувства и действия, которые могли оскорбить Господа —были грехом. Например, глупая улыбка, желание поспать подольше или плохие мысли. Мишель не понимала, как она может ничего не делать, ничего не чувствовать и ни о чём не думать одновременно. Отец говорил, что таких людей называют святыми. Но Мишель точно знала, что она никакая не святая.
Софи вышла из исповедальни с красными глазами. Мама гладила её по голове и вела к скамье.
— Теперь ты, — сказала она тихо Мишель.
Мишель подошла к исповедальне. Отодвинула занавеску, опустилась на колени. Внутри было темно, пахло старым деревом и ладаном. Через решётку она видела силуэт отца. Он сидел неподвижно, как статуя.
— Я слушаю, — произнёс он ровным голосом. Никакого тепла, никакого намёка на то, что разговаривает с дочерью.
Но всё правильно. Отцом он был дома, здесь он проводник между грешницей и Богом.
Мишель сглотнула.
— Я каюсь в том, что... — она запнулась. — Я каюсь в том, что переживаю… Меня посещают плохие мысли о здоровье мамы.
Тишина. Долгая, давящая. Мишель слышала, как бьётся её собственное сердце.
— Волнение — это грех, — сказал наконец отец. — Ты сомневаешься в воле Божьей. Ты думаешь, что твоя тревога поможет больше, чем молитва? Ты ставишь себя выше Господа?
— Нет, я...
— Молчи.
Мишель замолчала. Слёзы сами собой подступили к глазам, но она собрала все силы, чтобы не всхлипнуть. Плакать — тоже грех, это роптание. Как же она не любила исповеди.
— Ты должна молиться, — продолжил отец. — Молиться, а не изводить себя пустыми мыслями. Твоя мать жива по милости Божьей. И если Богу будет угодно её забрать, ты примешь это со смирением, поняла?
— Да, отец.
— Тебе ещё есть, что сказать?
Мишель молчала, предательская слеза всё же скатилась со щеки. Она едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться на всю церковь. Мишель не хотела, чтобы Бог забирал маму! Считалось ли это грехом? Она шла против воли Господа?
— Коли нет — ступай. Я буду молиться, чтобы Он отпустил твои грехи.
Мишель вышла из исповедальни на дрожащих ногах. Мама посмотрела на неё с тревогой, но ничего не спросила. Просто взяла за руку и повела к скамье.
Началась служба.
Мишель сидела между мамой и Софи, глядя на алтарь. Свечи горели ровно, отец читал молитвы. Голос его разносился под сводами церкви, отражался от стен, заполнял всё пространство. Мишель слушала, но не слышала. Она думала о маме. О том, как та хватается за сердце по ночам. О том, как бледно её лицо, о её мешках под глазами — такие же были у Филиппы. Мёртвой Филиппы.
И вдруг мама пошатнулась.
Мишель почувствовала это раньше, чем увидела. Она обмякла, сползла на скамью. Голова её запрокинулась, губы побелели.
— Мама? — Мишель начала трясти её. — Мама!
Софи заплакала. Кто-то из прихожан обернулся. Отец прервал проповедь, посмотрел на них с алтаря. В его глазах не было тревоги — только раздражение.
***
Дома было холодно. Мужчины из прихода донесли маму до дома, уложили на кровать, и она лежала без движения, бледная, как восковая свеча. Мишель и Софи сидели рядом, держась за руки. Слёзы текли по щекам, и они не успевали вытирать их.
Они жили рядом с церковью, но ближайших врач жил на другой стороне графства. Даже на лошадях дорогая была неблизкой.
Мишель хорошо слышала, когда отец вернулся со службы. Он спокойно поел, переоделся и даже не соизволил проведать жену с плачущими дочерями.
Через три мучительных часа наконец пришёл врач. Он долго слушал маму, щупал пульс, смотрел в горло. Потом вышел в коридор, где ждал отец.
Мишель подкралась к двери. Она знала, что подслушивать — грех, но ей было всё равно.
— Это разрыв сердца, — сказал врач. — Без профилактики после ещё пары-тройки таких случаев она может не очнуться.
— И сколько у нас времени?
— Трудно сказать. Здесь она точно обречена. Возможно, есть надежда на врачей из Лондона.
Мишель вернулась к кровати. Села рядом с Софи, взяла мамину руку.
— Боже, — прошептала Мишель. — Боже, зачем ты так с нами?
— Господи, я не хочу, чтобы мама умелла! — Софи снова заплакала.
Может, это Мишель и виновата? Она недостаточно молилась. «Не искренне», как любил повторять отец.
Дверь открылась. Отец вошёл в комнату, лицо у него было каменное, с какой-то ужасной тенью, словно сам дьявол захватил его тело.
— Что вы тут устроили? Кто вам разрешил плакать?
Софи всхлипнула.
— П-папа… Мама стладает!
— Встали. Обе.
Он схватил сестёр за руки и вывел из комнаты. Мама осталась лежать одна.
На кухне отец рассыпал на пол гречу. Крупа разлетелась по половицам, жёлто-коричневая, мелкая, как песок.
— Софи, — сказал он. — В угол. На колени. Будешь молиться, пока я не разрешу встать.
Софи, не понимая в чём провинилась, пошла в угол. Но когда она уже почти опустилась, отец остановил её.
— Сначала сними колготки. Потом вставай.
Сестра захныкала и начала спускать с себя колготки, оголяя розовые коленки. Мишель наказывали так один раз за пропуск службы несколько лет назад. Она всё ещё помнила окровавленные руки мамы, которая выковыривала из её ран крупу.
Софи села на россыпь, сначала она ничего не почувствовала, но стоило ей осесть полностью, изо рта вырвались ужасные вопли. Её слёзы капали на пол, смешиваясь с крупой.
Отец повернулся к Мишель, словно не слышал, как кричит от боли младшая дочь.
— А ты, — сказал он громко. — Ты понимаешь, что произнесла имя Господа всуе? Да ещё и сестру научила!
Мишель замерла. Неужели отец разозлился из-за такого пустяка?
— Я... я не...
— Ты сказала «боже» не в молитве, а в причитании. Это нарушение третьей заповеди. Ты понимаешь это?
— Я не хотела...
— Ты не хотела, — повторил он. — Ты никогда ничего не хочешь, но почему-то делаешь. Я очень разочарован тобой, Мишель. Ты думаешь только о себе, а где смирение? Где вера?
Он поднял руку. Мишель даже не успела зажмуриться.
Удар обжёг щеку. Пощёчина оказалось такой сильной, что она упала. Ударилась плечом о половицу, и в ушах зазвенело. Звон был высокий, тонкий, как церковный колокол, который звонит по утрам и вечерам, созывая прихожан. Мишель лежала на полу, среди рассыпанной гречки, и слушала этот звон. Он заполнял всё, был везде. Во рту появился металлический вкус от прокусанного языка.
— Где твоя вера, Мишель?!
Отец стоял над ней. Она видела его ботинки. Чёрные, начищенные до блеска.
— Иди к сестре. И не смейте подниматься пока я не разрешу. Молитесь, дочери мои, просите прощение у Господа, молитесь о здоровье вашей матери.
И он вышел.
Мишель поднялась, ноги дрожали. Она медленно подошла к углу, где сидела Софи. Сестра всё ещё плакала, но уже не кричала, только поджимала губы. Мишель стянула белые кружевные колготки, подаренные мамой на день рождения, и встала на крупу, сжимая зубы. Сестра взяла её за руку, прижалась всем телом.
Они стояли на крупе, которая беспощадно резала их колени, впивалась в плоть, и тихо плакали, смотря в стену. В ушах Мишель всё ещё звенел колокол.
Это был первый раз, когда отец её ударил.
Это был первый раз, когда маленькая Мишель подала сомнению свою веру.
Глава 3. Блаженны кроткие
«Не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить; а бойтесь более Того, Кто может и душу и тело погубить в геенне». (Мф. 10:28).
Айдан
Лондон встретил его густым и влажным туманом. Айдан вышел из лифта в переулке возле Темзы и мгновенно продрог. Всё-таки пиджака, жилета и рубашки было недостаточно, чтобы согреться в такое время года. Позже он обязательно купит себе хорошее пальто.
Пахло предстоящим дождём, и тучи, нависшие над городом, не предвещали ничего хорошего.
Несмотря на погоду, можно было сказать, что Айдану нравился Лондон. Рядом с новыми особняками из светлого камня жались трущобы, где в одной комнате могло ютиться по десять человек. Дамы в шёлковых платьях прогуливались под руку с джентльменами в цилиндрах, а в двух шагах от них дети копались в мусорных кучах. Это был город контрастов. Почти что похожий на Ад.
Нужный дом он нашёл быстро. Трёхэтажный особняк на Саттон-стрит. Скромно, но с достоинством. Как и полагается священнику. Айдан прошёл мимо, отмечая детали. Ухоженный сад с пожелтевшими клёнами, карета без герба, старая служанка, выносящая мусор. Ничего такого, что кричало бы о внезапном решении мисс Харрингтон продать душу дьяволу. Хотя что он ожидал? Вывески в духе «здесь продали душу, потому что хотели вернуть убитого возлюбленного»?
Айдан мог бы пробраться в дом, порыться в комнате мисс Харрингтон, узнать, о ком она мечтает по ночам и подтвердить свои теории, но отчего-то от этой идеи ему стало ещё холоднее, словно внутри его ждал сам архангел Гавриил с мечом.
Желание согреться и записка от Несс, которую та оказывается запихнула в карман его пиджака, привели Айдана к церкви Святого Михаила.
«Сегодня воскресенье, службы идут до самого обеда. Не ходи в дом, иди сразу к церкви. Наши клиенты там».
Только Несс была не права. Клиент у них был один, точнее клиентка — Мишель Харрингтон. Эдвард интересовал их только потому, что мог немного сократить поток душ.
Признаться, идти против Марака и всех демонических принципов Айдану не хотелось. Где это видано, чтоб демоны просили священника наставлять души на путь истинный? Такие анекдоты не печатают даже в «The Times». Демоны искушают, иногда соблазняют и предлагают куда более интересные варианты, нежели «помолиться за день грядущий».
И всё-таки ситуация в Аду становилась критической. Речь шла уже не о карьере, а о банальном выживании. Если чистка всё-таки случится, некому будет забирать души, рухнет вся структура. И даже если они выживут… Кто будет строить новый мир на руинах?
Ад, место для грешников и их вечного страдания, превратился в склад. Проданные души не могли раскаяться и вознестись в райские сады, как обычные грешники. Они просто были, хранились, словно вещи на бесконечных полках.
Несс была права, точнее, она всегда была чертовски права.