Мартин Французов Малахитовое мерцание

Чувствовал я себя удовлетворительно, по ощущениям, скорее, за ночь сновидений да мыслей истратив больше сил, нежели получив. Дале были два часа сидения за столом, за которые я постарался ещё подумать о ней, о ситуации, поделать студенческие дела да всё остальное, попутно чувствуя, что на самом деле делать данные, базовые для меня до этого вещи было крайне затруднительно, ведь сердце горело, душа властвовала над сознанием, призывая его действовать и делать то, что хотелось ей, а не рациональному мышлению. Голова пылала; в ней всё время всплывали слова вперемешку с фразами: «влюблён», «красивые глаза», «жар», «зачем», «почему» — эти слова всё большими и большими буквами вырисовывались в моём сознании, словно овладевая им, доминируя над ним своей тяжестью — и всё сильнее, сильнее… Пока я наконец не сорвался, взяв первый попавшийся лист белёсой бумаги, синюю ручку, и не начал выводить мелкими и не совсем эстетичными буквами строчку за строкой, боясь прерваться хоть на секунду, чтобы не потерять всю суть, покамест держал за хвост моё летевшее в тот момент вдохновение.

Зачем здесь я пишу? Такой ведь парень скромный! Но как в глаза её гляжу, Осознаю, что я — влюблённый Октябрь, отчего так жарко мне? Хотя я солнца же совсем не вижу… Обычно счастье лишь во сне Ко мне приходит — ненавижу… Быть может, в ней оно и есть — То счастье, что мне неизвестно. Иль всё же это судьбы месть? За то, что обзывал её нелестно. Не знаю, долго или нет оно продлится? Да будет ли оно ко мне учтиво? Иль вовсе это всё мне снится? Пока горит в душе серьёзное огниво… Но каковы глаза! Но как грациозны очи! Зелёные, но серые — я не могу понять… Они гораздо больше лунной ночи Всё могут о любви мне рассказать. А каждый разговор мой с ней, Как праздник для души — мне нечего скрывать. Всё не могу забыть о ней, Хочу подольше сию главу я почитать! На улице в Москве так тайно, одиноко… Загадочны её октябрьские дни… Но время как летит — оно совсем жестоко! Ведь лучшие дни молодости остались позади… Сейчас бы в конку — и на «Красные Ворота», Отправиться гулять, как будто век назад! Когда наступит в жизни сладкая суббота, И мы забудемся средь оживлённых автострад? И «Чистый понедельник» мы прочтём неспешно, Внимая слову каждому, что бросили нарочно… И после разговора уединимся вместе мы беспечно Возле Пречистенки, где даже в октябре цветочно. Уверен, даже сны так просто не приходят, Богатые и красочные, как дикий мир! Дни счастья нашего быстрее всех уходят… Не успеваем будто закатить и пир. Печорин, друг мой, отчего? Ты? Присниться решил мне сам не свой. Не говори мне только, что мечты — Это всё грёз сих милых вздор пустой… Ах, жизнь лишь знает, есть ли дело? Ей до меня, кто по́ уши влюбился… Ужели любопытство её совсем не одолело? Иль думает, что просто остепенился. Ужели не виден тот огонь в глазах, Что у меня горит, как на неё смотрю? Пишу на белых чистовых листах — Слова, что я прочту, коль разлюблю… Подай мне знак, милая, чтоб сердце успокоить! Иль улыбнись, иль раскричись в ответ… Иначе мне один урок усвоить — Придётся, но тогда погаснет счастья свет. Да только бы ещё в глаза глянуть широкие, Что от меня порой ненарочно ты отводишь. Их, к сожалению, и потерять шансы́ высокие, Но позабыть их не могу, как ты уходишь… Прочту я строки эти спустя чету мгновений, И мысли грустные мне в голову взбредут. Но не забыть мне в век тех сновидений, Где ты была, красивый, яркий изумруд…

Я вывел стих не совсем ясным почерком на клочке бумаги, который запрятал затем в одно тайное место.

Время до занятий позволяло успеть поделать разные задания, которыми в приличном достатке я обладал и которые откладывать с моей стороны было бы сродни самоубийству. Принялся за дело, постоянно пытаясь сфокусироваться на вопросах, но, как назло, мысли о ней, даже после того, как я постарался излить их наружу при помощи бумаги, всё не прекращались, хотя, бесспорно, их было меньше, чем минутами пятнадцатью ранее.

Через час-другой я оделся в свои обычные вещи, которые состояли из футболки и пары заморских джинсов, вполне привычных современному студенту, соблюдающему хотя бы какие-то нормы официально-делового стиля и этикета. Приправил весь мой прикид французскими духами — резкими и яркими.

Когда шёл на пары, снова ловил себя на той мысли, что глазами буду искать, как зайду, лишь то место, где обычно сидела она, а не кого-то или что-то другое. В кабинете, светлом и необычайно душном с самого утра, было всего несколько человек, тепло поприветствовавших меня в тот момент, хотя в те секунды я думал среди всех тем, доступных для размышлений, лишь о единственной…

Началась пара: занятия вторника не были мне близки по духу, но, поскольку на них других дел никаких у меня никогда и не было, я принялся отвечать на вопросы за отсутствием остальных, желавших как-то поучаствовать в не самой оживленной дискуссии. В момент, пока я отвечал на один из вопросов преподавателя, начал приводить пример из книги Замятина «Мы» — совсем другой книги, совершенно не похожей многими чертами на произведения, которые я привык читать из русской классики. Впрочем, «Мы» и не претендует на статус классического литературного произведения, поднимая, скорее, именно острые социально-политические, экономические проблемы бунтарства души, холодно и рационально, в духе тематики произведения, относясь к теме любви и связанных с ней отношений, лишь нарочно демонстрируя, что любовь в данном случае была связана сугубо с отсутствием полных и всяческих романтических чувств и была полностью продиктована сугубо, скажем так, удовлетворением биологических потребностей человека, донельзя искажая определения «любви» и «влюблённости», косвенно, но чрезвычайно ярко данные нам трудами Пушкина, Лермонтова, Бунина… Так вот, это уже отдельная тема для нашего разговора, который не хотелось бы поднимать в дни и часы моей искренней душевной влюблённости, которую ну никак решительно недопустимо смешивать с различной пошлостью да безобразием, и так, у меня такое ощущение, царившими в нашем реальном, убегающем от идеалов мире.

Значит, возвращаясь к моему задушевному повествованию, говорю я про «Мы» Замятина, в то время как дверь в кабинет громко распахивается и неспешно входит она, держа тёмную сумку в руке и направляясь прямо к своему месту, которое я ещё несколько минут назад жадно искал собственными глазами.

— Привет! — сказал я вельми громко непосредственно во время своего ответа.

— Привет! — она тихо, гораздо тише, чем я, ответила мне, пока пробиралась к своему месту, и совсем-совсем слегка, будто мажорной нотой в трагической опере, улыбнулась мне, что, конечно, я заметил и что мгновенно подняло мне температуру на несколько градусов, после чего, однако, мой ответ полетел так живо и быстро, как горная река бежит летом спасать голодных жителей и животных от мучительной жажды. Минут десять я говорил, не переставая, перескакивая между темами и озвучивая всё новые и новые идеи, то и дело украдкой поглядывая на неё. Она принялась раскладывать вещи, затем глядеть в телефон, порой подслушивая, на какую тему я отвечаю, но взгляд на меня совсем не бросала. Впрочем… Это детали, однако, безусловно, важные, но детали.

В конце концов я ответил на вопросы, с уважением ко мне заданные преподавателем и оценённые им по достоинству, и, наконец, мог расслабиться, так как дале меня уже спрашивать не было смысла, поскольку максимально возможная оценка была мною уже получена. Она на паре была весьма скромна, как и обычно, но сегодня отчего-то не стремилась и не пыталась по своему желанию отвечать на вопросы, которые произносил преподаватель в их истинном изобилии.

Так и прошла целая пара — вполне буднично, но в груди где-то всё ещё мерцало, ёкало, что прекрасно давало мне понять, что подобно скучным день я не могу никак оставить.

Буду честен: следующие пары проходили, однако, в чрезвычайно схожей манере — от нечего делать я желал отвечать на вопросы преподавателя, иначе на занятия не имело приходить особого смысла, за исключением общения да одного момента, после которого мои визиты в университет обрели более, скажем так, душевный мотив… Она не была чрезвычайно ярка и броска, в том числе и в общении со сверстницами, как я мог наблюдать в течение занятий, когда они что-то обсуждали друг с другом. Судя по отдельным словам, доносившимся до меня, беседы их были связаны с учёбой. Порой моментами она поглядывала в мою сторону, иногда и на меня тоже, но её взгляд надолго не задерживался, причиной чего служило чёрт знает что, так что смею отказаться от дальнейших комментариев по данному поводу, отдавая приоритет развитию сюжета, который разворачивался передо мной в тот день.

В очередной раз взглянув на неё, когда она повернулась профилем в мою сторону, невольно подумал: «Какие всё же у неё красивые глаза! Оливковые, кажется, с примесью антрацита…». Покамест задумался, прозвучал от преподавателя вопрос про задачу, ответ на которую я прекрасно знал, так что я поднял руку и начал отвечать, к слову, весьма сбивчиво в начале, поскольку душой, точнее, сердцем я всё ещё мыслил о её очах, а разум пытался отыскать в уме ответ на вопрос, вернее, ключ к вопросу, заданному преподавательницей. Однако в итоге когнитивные процессы пересилили меня и мои чувства, и ответы на все вопросы были очень буднично и стандартизировано даны.

Дале прозвенел звонок, означавший конец на сегодня парам — а значит, ответам и мыслям о ней, — подумает наивный читатель, — но как бы не так, точнее, по первому — да, действительно, на сегодня пришёл небольшой конец, но вот по второму вопросу притязания я ещё имел, но решительно необходимо было понять, что же делать… У выходной (вернее, входной) группы я распрощался с большей частью приятелей, не завидев среди них её. «Ушла уже, что ли?» — немного расстроившись, подумал я, выйдя уже на улицу и достав свои наушники с намерением послушать хорошую музыку, идя к дому быстрым шагом. Погода была-то, к слову, очень приятной для осени: дождь сошёл на нет, оставив после себя лишь расплывчатые лужи на асфальте, в которых лежали грязные красные, жёлтые, оранжевые листья, напоминавшие старые палитры художника, где за долгое время его трудов уже успели смешаться все цвета радуги и не только.

Несмотря на то что время близилось к 17:30, на улице ещё не было темно; солнце решило напоследок, в конце дня, тоже показать свою силушку, избавившись от конкурентов в виде туч, облаков и других спутников депрессии… Или периодов очень глубоких мыслей, кто как называет, — к слову.

Так вот, иду я под минорные аккорды быстрым шагом в сторону метро, как где-то в семи метрах от меня замечаю до боли, душевной боли знакомую походку, узнаваемую мной тёмную куртку, кроссовки да и распущенные волосы каштанового цвета. Ни на секунду не сомневаясь, словно ужаленный какой-то иглой (хотя, метафорично если, то так и есть), я добавил немного темпа и, поравнявшись с ней, как и намедни, позвал её по имени и сказал: «Привет!» — чего она, однако, немного даже испугалась. Но, взглянув на меня, спокойно и ровно ответила: «Привет!», на что я, не особо в тот момент думая, куда можно развернуть разговор, с лёгкими нотами любопытства попытался спросить: «Ты домой сейчас?» — у неё, направлявшейся в сторону подземки!

Одним словом, «отличный» и «логичный вопрос», хотя это и не одним словом, но тем не менее это не отменяет практическую бесполезность его, подобного тому, как человек, заметив захлёбывающегося в воде, приветливо спросил бы: «Вы не тоните случайно?». К счастью, та история кончилась благополучной и долгой жизнью двух людей… «Чем же кончится наша, если она ещё толком не началась?» — хороший, резонный и правильный вопрос, донельзя актуальный в моём случае.

Справедливости ради тот вопрос её практически не смутил, обескуражив скорее меня, чем её.

— Да. А ты сейчас куда? — задала вопрос теперь она, ответив на мой.

— Не знаю… Вроде тоже домой собирался: вечером занятия, — честно признался я, не завидев никакого подвоха или подсказки в данном вопросе.

— Понятно… — несколько равнодушно ответила она и слегка призадумалась, хотя у меня начало складываться такое впечатление, что она собиралась уже пойти за неимением темы для разговора, что, конечно, в тот момент меня никак не могло устроить, так что я попробовал зайти очень, очень издалека…

— А как ты добираешься? — спросил я у неё, и уже с этой темы начал разворачиваться монологово-диалоговый разговор на тему города, транспорта и всего, что с этим связано; я понимал, что в этом и есть мой шанс найти с ней комфортный разговор… Отвечала она вполне охотно, совсем не украдкой поглядывая на меня, почти не отвлекаясь на мобильный, который, ладно уж, грешен тоже использовать порой чрезмерно часто.

Вблизи глаза её широкие, покрытые лёгкой вуалью из пушистых ресничек, заправду были антрацитово-полыневыми, переходя в изумрудный, что ли, или, знаете, в малахитовый. Ногти были выкрашены аккуратным маникюром, подчёркивавшим её очень тонкие длани, на которых виднелись какие-то небольшие украшения. Беседа всё продолжалась; на душе мне было хорошо, сердце горело, а какое-то внутреннее предчувствие, будто я должен был ещё что-то сделать, никак не покидало меня, ещё более довлея надо мной и не отпуская. Пару раз, пока мы общались, проходили несколько человек из нашей группы и, попрощавшись с нами, исчезали где-то в подземке. Тем временем волей-неволей, время-то шло, становилось всё ближе к шести: солнце перестало греть, и небо стало каким-то необыкновенно для октября малиново-жёлтым — с насыщенными оттенками розового золота на вырисовывавшихся узорах собственной синевы.

Разговор уже пошёл про Москву: про её улицы и красоты, хотя уже из-за заката становилось заметно ветренее и холоднее. Когда была в диалоге небольшая заминка, вызванная телефонными звонками мне, она немного засуетилась, замешкалась, достала телефон, посмотрела время.

— Ой, мне кажется, мне уже пора… — сказала она, оглянувшись в сторону вестибюля метро.

— Конечно, без проблем, — ответил я, в то время как она принялась приобнять меня на прощание и, сказав «пока», развернулась было в противоположную от меня сторону, однако дале мне решительно сложно сказать, что меня сподвигло на этот поступок, любимый мой читатель, — чувства или судьба, как бы ни была последняя ко мне ревностна и груба со мной… Но я громко окликнул её по имени, на что она в этот раз заметно удивлённо обернулась. Я сделал к ней шаг вперёд и тихо, очень-очень робко и стеснительно, камерно, взволновавшись и точно сильно-сильно покраснев, так как я отчётливо ощутил в те секунды, как у меня запылали щёки, будто их ошпарили кипятком, спросил:

— Не хочешь в пятницу погулять по центру Москвы? — слегка застеснявшись, отведя глаза в пол.

Сама же она, немного как-то засмущавшись явно не от самого ожидаемого вопроса на тот момент, слегка, едва уловимо улыбнувшись и немного прищурившись от откуда ни возьмись взявшегося в ту секунду солнца, ушедшего совсем за горизонт буквально через пару мгновений, сказала:

— Ну можно, пойдём! — и с любопытством поглядела на всего раскрасневшегося меня, в душе явно желавшего в тот момент, чтобы она сказала «да». Я мысленно, говорю честно, не ожидал встретиться с положительным ответом, но, услышав благоволительную фразу, весьма удивился да настолько, что, громко, непроизвольно и очень удивлённо, но с отчётливой радостью в голосе сказал:

— Правда?!

Она немного засмеялась, улыбнулась и сказала:

— Да! — и обняла ещё раз меня на прощание.

— До завтра, — сказал я, застыв в ступоре как какой-то египетский сфинкс из Гизы, слегка улыбаясь и всё ещё разгорячённый, как будто после парной, где сидел так долго, что забыл, как холодна на самом деле к нам реальность.

Тем временем на Ленинградке, где было тёмно-сине-голубое небо с жёлтыми просветами далеко-далеко на западе, в стороне Тушино, уже включили яркое освещение. Огоньки проносившихся мимо меня машин помогали идентифицировать их, но тогда мне было как-то совсем не до них, хотя города, благоустройство их я правда люблю, как понял это про себя в последнее время. Простояв ещё минуток этак пять в небольшом шоке — не столько даже от ответа, положительный характер которого стал для меня истинным изумлением, а от предложения своего, которое в голове вроде и крутилось, но было нежданно-негаданно сказано мной, — наконец я оклемался, всё-таки достал свои наушники и в совершенно другом расположении духа отправился домой по вечерним московским тихим и спокойным улицам, где ещё не успела наступить суета из-за спешивших с работы уставших людей с портфелями и на автомобилях.

В районе уже горели рыжие фонари, однако, поскольку небо ещё было далеко от своего тёмного ночного окраса, видимость была максимальная. Шёл я вельми оптимистичным, что для меня было неестественным состоянием по жизни, так как повседневно я в душе никогда и не являлся позитивным человеком, всегда думая скорее о минорном настоящем и будущем, чем о светлом и радостном.

«Как быстро стемнело сегодня…» — подумал я, взглянув на постепенно темневшее небо, то и дело припоминая события двадцатиминутной давности. «Как всё-таки привольно и свободно дышится осенью! Никогда так не чувствуется мерцание природы, как осенью! Так ровно, мерно и чисто», — снова подумал я, когда уже стремительно приближался к своему подъезду.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ослабление звучности, постепенный переход от громкого звучания к тихому; тише (итал.)