Мартин Французов Малахитовое мерцание

Вскоре вышли мы, наконец, к Смоленской, решив дойти до любимого нашего итальянского ресторана на Большой Никитской. На Смоленской вдоль Садового прохожих было уже гораздо больше — было видно, что в 8 часов уже народ решил всё-таки выйти на улицу, завидев отсутствие дождей на ней. Около «Лотте» на Смоленской стоял шквал дорогих, очень крутых автомобилей заморского производства, будто из журналов про роскошную, успешную жизнь.

По прошествии где-то минут тридцати с учётом захождения нашего непродолжительного в мелкие магазинчики, посещение которых решительно точно не повлияет на линию повествования, мы, к радости, добрались до Большой Никитской, до спокойной двухэтажной семейной ресторации, достойной домашне-итальянской кухни. Ресторан внутри был не полон; скорее, даже судя по тому количеству человек, что были в нём в 9 вечера того дня, можно задать обыденный провокационный вопрос: «Ресторан был наполовину полон или наполовину пуст?». Многие сидели парами, многие — семьями, кто-то решился прийти в одиночку — но в целом, если убрать велеречивые обороты и излишнюю детальность, паста на вкус была прекрасна, оставляя открытым лишь вопрос цены, которая была необъяснимо высокой, однако не про деньги наше сказание, ведь они, без сомнения, недостойны, чтобы посвящать им целое живое литературное произведение, если только автор — не экономист, на что я претендовать и не смею.

Обсудив жизнь и дела по учёбе, устремились мы с ним в сторону Пушкинской, дабы там и расстаться. На Патриарших Прудах было как-то обыкновенно пошло, пафосно да и беспонтово, вперемешку с дешёвой псевдовысокостью, что сейчас является суровой, жестокой действительностью для данного места.

— Какие девушки… — говорю я, — тут. Жаль только, что с душой и характером у подобных частенько беда! С такими любви не будет, а если и будет что-то, то таковое явление и любовью назвать язык не повернётся. Общаться должно быть с человеком приятно, на характер решительно стоит обратить внимание; если выбирать только внешность или лишь статус, далеко не уехать.

— Времена не те… — добавил я с нотами минорных оттенков в свою мысль, когда проходили мы мимо какого-то чрезвычайно модного среди светской общественности питейного места, прозванного «Аистом».

Мимо нас шёл нескончаемый поток разных девушек, шедших то в одиночку, то парами, то порой и целыми группами: и симпатичные были, конечно, да на любой, что называется, вкус. Хотя нет, не нравится эта фраза здесь, иначе она может легко приобрести пошлый окрас, что не совсем связано с моим произведением, скорее, полностью противоречит… Или… Так вот, но мне не было до этих пассий никакого дела, ведь в голове мелькал и маячил нежным бланшево-турмалиновым светом лишь один её образ — в прекрасном и аутентичном его обличии.

У «Макдоналдса», на десерт взяв по горячему вишнёвому пирожку, когда было где-то без пятнадцати одиннадцать, мы наконец распрощались.

— Удачи тебе! — пожелал мне товарищ вслед, а я отправился обратно в свой район, полный мыслей и чувств, но жаждущий идей и способов их достойного и великого выражения.

Суббота да воскресенье прошли для меня вмиг — как одинокий ночной поезд, шедший в дождливый осенний вечер по уездным путям от деревни к деревне, проносившийся по глухим тёмно-оранжевым и багряным полям, исходившим букетами чарующих ароматов падших листьев и романтичной октябрьской услады. Выходные были престранны — мысль о ней не выходила из головы ни на секунду. Каким бы занятием я ни пытался заняться, какое бы развлечение я себе ни пытался сыскать, о чём бы другом я ни пытался подумать — в конечном итоге мысли о ней мгновенно изгоняли из моих раздумий все другие темы, которые могли туда попасть.

«Что сказать? Как сказать? А надобно ли что-то говорить? А написать ли? А стоит? А заправду я влюбился? А влюбился ли? А что значит „влюбиться“? Куда пойдём, если согласиться? Как быть, ежели откажет? С чего откажет? Зачем мне влюбляться? Почему же я влюбился? Зачем я? Почему она?» — в голове эти вопросы, словно на карусели, настоятельно, постоянно крутились вокруг моего разума, заставляя меня ежеминутно обдумывать всё. Но время неумолимо шло, и вот наступила новая рабочая неделя…

Покамест добирался в университет, поймал себя на мысли, что думаю сугубо о том, как увижу её, а не об учёбе или каких-то других моментах, чего намедни представить совершенно не мог. Захожу в кабинет, и мои глаза сразу ищут её, а спустя мгновения с сожалением опускаются в пол, когда не замечают её образ.

«Интересно, что с ней?» — задумался я, а тем временем началась пара, слушать которую, признаюсь, энтузиазм значительно снизился до минимальных значений. Но через минут пять сонная утренняя тишина, бывшая нормой и базовой вещью для первой на заре пары понедельника, прервалась её мерными, словно по тактам, шажками по кабинету. Мои глаза сразу поднялись из тетради и стали смотреть на неё, отчего я почувствовал какое-то необъяснимое жжение, какой-то жар в двух местах: в груди, где-то неподалёку от сердца, и в своей голове.

— Привет, — тихо сказал я ей, пока она шла до места своего, на что я услышал ещё более тихое, бежевое и спокойное слово «привет». Волей-неволей я начал смотреть в её сторону, на волосы и в целом на её жесты, поведение. Она сидела вельми смиренно, спокойно, холодно записывая что-то за преподавателем и доской, часто поглядывая в сторону сообщений в мобильном. Я же за этим ненароком наблюдал, всё больше чувствуя, что в груди все ярче и сильнее разгорался огонь, и мысль о ней не покидала мою голову.

«Ладно, ещё немного нужно времени. Что-то со мной происходит», — подумал я про себя и с огромным трудом и будто скрежетом постарался переключить фокус своего внимания на учёбу.

Так продолжалось несколько пар подряд. В конце последней пары преподаватель отпустила всю группу по своим делам, из-за чего в один момент мы все вышли из аудитории в сторону непосредственного выхода из университета. Но уже на выходе увидел я её одну в угольного цвета пуховичке, когда она доставала карточку, чтобы покинуть стены учебного заведения. Остальные, вероятно, были ещё в гардеробе или куда-то запропастились; я же, держа свою куртку в руках да припоминая, что ждать мне на тот момент было некого по причине отсутствия лиц таковых в университете, устремился вслед за ней к выходу, и где-то на уже подступах к институту я увидел, как она средними, но резвыми шажками бредёт в сторону нашего метрополитена. Через секунд двадцать я её окликнул, весьма громко, бойко, но очень вопросительно, по имени, на что она слегка удивлённо, но в то же время буднично обернулась и посмотрела прямо на меня, практически остановившись, снизив скорость своего удаления от меня чуть ли не до отрицательной величины.

— Ты домой? — спросил я у неё, поравнявшись с ней, шагая рядом справа.

— Да… Наконец-то! — ответила она с облегчением и лёгкой радостью, но какой-то не открытой, а слегка уловимой, как, знаете, в духи добавляют некоторые ингредиенты для придания основного аромата, а ещё какие-то — для акцентов и мелких ноток; так вот, и та её радость была слегка уловимой! Или, как, знаете, подснежники таинственные распускаются посреди снега, делая радостным всех, кто их может сыскать под пушистым морозным одеялом; так веселость её тогда могла быть легко сравнима с одним подснежником — нежным и молодым, цветущим под белыми земными облаками.

— А ты куда? — спросила она у меня и повернулась ко мне головой, посмотрев на меня выразительными своими, как мне показалось, серовато-полыневыми глазами, в которых было что-то малахитовое, это точно, и которые подчёркивались слегка изогнутыми изящными бровями.

На улице тем временем было очень серо да уныло — назойливого, мелкого моросящего дождя не наблюдалось, хотя туман не желал покидать по крайней мере наш район. Не рискнул я, признаюсь, надолго задерживать взгляд на её лице, чтобы не прослыть вызывающим наглецом, так что отвёл глаза немного в сторону, когда она сама пристально на меня посмотрела. Вскоре мы молча дошли до спуска в метро в непосредственной близости от вестибюля, около которого мы остановились сунапротив друг друга, и я начал заводить разговор на очень, исключительно отвлечённые темы, связанные с жизнью, но никак не связанные с учёбой или прочими заботами судьбы. В душе я чувствовал, что мне с каждой секундой приятнее и приятнее становилось общаться с ней, смотреть на неё, немного думать над ответами на вопросы и напрочь забывать, а как живётся в нашем сером привычном мире.

Мы стояли и общались с ней этак минут двадцать: я всё более убеждался в благородности и правильности намерений моих и я бы, уверен, мог простоять так весь день, а затем и всю ночь, пока на горизонте не приметил толпу одногруппников, издали заметивших, в том числе и меня с ней, которые через пару мгновений уже обступили нас и прервали общение тет-а-тет… Это тоже, понятное дело, здраво и неплохо, но это было не совсем тем, что мне было нужно на тот момент. Через минут пятнадцать оживлённой — по причине моего, без лишней скромности признаюсь, модераторства — беседы я со всеми распрощался, пожав каждому руку. Обняв её, взглянул ей вслед и тоже побрёл по своим делам. Голова моя гудела и одновременно пылала от, как потом оказалось, чувств и мыслей о ней.

«Как приятно и красиво, как живо и органично! Неужто это взаправду? Или мне просто кажется, что влюблён?» — подобные фразы пролетали у меня в голове, пока я вышагивал по холодной и серой улице, которая на тот момент отчего-то таковой мне вовсе и не казалась, наоборот, вельми свежей, родной, однако до крика типичной московской улицей любого спального старого района столицы, отличного от того собрата, который причислен к историческому центру.

«Походу влюбился…» — впервые по-настоящему признался себе, когда зашёл в квартиру и опустил руки под ледяные струи нёсшейся из крана воды, которые спустя несколько моих неловких движений стали стекать по моему слегка даже покрасневшему от жара лицу.

«Люблю!» — промолвил я, посмотрев на себя — раскрасневшегося, всего покрытого водой, — и вышел из ванной к своим родителям.

За обедом я старался быть примерно в обычном для себя скверном расположении духа, но держать своё привычное лицо тогда было совсем трудно, тем более что обедал я непривычно медленнее, монотоннее, чем обычно, но и материнское сердце — оно тоже не глухое. Материнское сердце и любовь его — это самая сильная любовь, существующая в мире, отчего любимая моя мама своим что ни на есть, родительским чутьём, быстро заподозрила что-то странное и неладное, спросив, когда я серьёзно задумался в одну секунду, перестал есть да стал считать ворон, глядя в пол:

— Сынок, о чём думаешь?

— Да там, — говорю я, — о разном. Всё хорошо! — сказал я максимально, насколько это было возможно в те минуты, спокойным, успокоительным тоном, слегка в конце даже заулыбавшись.

— Ты сегодня сам не свой! — как-то грустно сказала она, явно прекрасно понимая, что я думал на самом деле о чём-то серьёзном. Видно было, что она расстроилась оттого, что не готов был я об этом ей поведать.

После обеда торопился я устроить себе небольшой привычный перерыв в компании социальных сетей, как бы порой они мне ни были неприятны, но я снова начал ловить себя на той же мысли, что она и её образ из моей головы не уходят, что доставляло мне, не сказать чтобы неприятные, конечно, но вельми неясные неудобства, — с другой стороны, открывая куда большие просторы для творчества, душевных терзаний, и мыслей, и грёз.

«Может, позвать её встретиться? А куда и зачем? А если откажет? А если я передумаю? А правда ли настолько влюблён? А почему я решил, что влюблён? А вдруг я душе её не мил, ежели она мне мила? А что такое любовь?» — эти вопросы постоянно крутились в моей голове, не давая мне возможности подумать о чём-то другом, более неприятном и бренном.

На улице тем временем уже заходило солнце. В городе оно заходит, как по мне, менее красиво и более прозаично, чем где-нибудь в поле около деревни или на пляже на морском горизонте. Из окна стало видно, как на улице начало включаться освещение; огни фар автомобилей становились всё чаще различимыми глазам, небо постепенно начало обменивать свою серость на тёмно-синий окрас. Из-за общей туманности и отсутствия яркого солнца закат сегодня был чересчур скучен и банален для московского октября, не сопровождаясь ни рыжевато-розовыми просветами на небе, ни мелкими дождями.

Так и пролетел вечер: дела, конечно, были сделаны мной, но с чрезвычайной оговоркой — не все, и те, что были выполнены, были сделаны очень медленно, потому что мне всё время мучительно хотелось то послушать гармоничную музыку, то взять тетрадь с ручкой, то остудить пылавшие щёки и голову студёной водой.

На часах было за два ночи — я отчего-то без особых сил рухнул на свою кровать с намерением уснуть как можно скорее, чтобы начать новый и светлый, надеюсь, день с новыми силами, ведь планы на него были, и были они важными: я всё-таки решился попробовать позвать её встретиться — и не где-нибудь, а как раз-таки в районе «Арбатской» или даже «Тверской», чтобы пойти уже с ней в сторону Пречистенской набережной. Минут двадцать я ворочался, всё время обдумывая план своих действий на день грядущий, пока в голове отчего-то не стали всплывать воспоминания из прочитанных мною книг про любовь — среди них был Желтков со своим «Гранатовым браслетом», который, конечно, был решительно связан с любовью — отважной и нежной, но, к огромному несчастью, неразделённой; Ганин и Алферов вместе с образом «Машеньки» — тоже, согласитесь, пример чистой, красивой, белой любви, однако с не самым приятным результатом её. А также всё время вспоминалась моя пятничная прогулка по холодным и пустынным центральным улочкам Москвы, очень напоминавшая, по моим ощущениям, Москву — в плане погоды, атмосферы, каких-то эмоций, образа — бунинскую из «Чистого понедельника» — без каких-то весьма ярких красок и сногсшибательных эпитетов, однако классически выдержанную и достойную.

Уже пробило три: я всё лежал, смотря на блески огней ночных зданий, думая о ней и этих, неслучайно вспомнившихся мне книгах, на мгновение пытаясь уснуть, но очень скоро переворачиваясь на другой бок и начиная дальше обо всём думать.

Небо в ту ночь было тёмным; было видно, как оранжевые уличные фонари своим светом ломали мутный туман, спустившийся на Землю в такой, для кого-то чрезвычайно поздний, а для кого-то недостаточно ранний, час. На небе пока не наблюдалось ни единого признака скорого рассвета, ведь до него было ещё около четырёх часов. Наконец, в один момент огни и небо передо мной размылись, и я погрузился в чары сновидений — тёплые и сладкие, мягкие и чудодейственные, но такие холодные и многозначащие.

Однако и во сне тема любви меня не отпускала: я в жизни не могу назвать себя истинным поклонником и ярым сторонником постоянного чтения, познакомившись, к своему стыду, не с таким большим количеством художественных произведений, как бы хотелось или стоило прочитать поистине грамотному человеку, но мне снова стала сниться книга, а точнее — роман, мой самый любимый роман — «Герой нашего времени».

Передо мной показались Печорин, княжна Мери, гулявшие по тёмным аллеям Пятигорска, проходившие мимо сероводородных питьевых источников и бюветов с минеральными водами. Княжна Мери отчего-то у меня во сне рядом с Печориным явилась с особой, несколько даже наивной и детской радостью на пару с очень тонкой, но до бессилия приятной улыбкой на её белоснежном от французской пудры лице. Печорин же, аккуратно выбритый и солидный с виду человек, выглядел с ней тоже вполне довольным: на его лице была замечена совсем маленькая улыбочка, и обычно холодные глаза его вовсе не выглядели таковыми — наоборот, я бы сказал, что их даже слегка растопили, судя по тому, как пристально и неравнодушно он смотрел на княжну в то мгновение.

Они шли рука об руку, мерно и плавно вышагивая каждый метр по каменной дорожке, сделанной вдоль аллеи с высокими-высокими великолепными деревьями, где были высажены статные дубы, клёны, которые соседствовали с соснами. Вокруг нашей парочки гуляло множество таких же, как они, парочек, так же мерно и плавно шагавших по осеннему южному рубежу Российской империи тех времён в лучших традициях знати того времени. Княжна в моём сне постоянно хихикала, а Печорин же, напротив, был весьма скромен в своём поведении, однако всё время старался, хотя и тихо, и ни в коем случае не вычурно, сказать какую-нибудь приятность юной, кроткой княжне, которая всё больше и больше от такого расцветала с каждой секундой, как весенний цветок, который только увидел горячее, ласковое солнце после безбожных, серых, тёмных дней, сопровождавшихся до ужаса тихими и холодными ночами и крайне короткими днями.

В один момент сон резко начал расплываться; герои, сопровождавшие меня всю ночь, словно слова на мокрой бумаге стали было растекаться, из-за чего я вскоре проснулся. За окном была темень кромешная — небо было какого-то светло-угольного цвета, слегка подсвеченное и размазанное туманом, который заботливо заволок за собой все высотные здания, что были видны из окон квартиры, где я жил. Решил дойти до кухни, чтобы утолить собственную жажду, поскольку мне мучительно захотелось пить. Там мои подозрения по погоде лишь подтвердились — огромные небоскрёбы, которые обычно были ярко подсвечены, видны лишь были на 30%, словно им отрубили их большую часть, перенеся её куда-нибудь в другое место.

Спустя пару мгновений я, уже боле не измученный жаждой, погрузился в исполинский по нравственной и эмоциональной тональности сон с намерением поспать ещё часа три, иначе силы было бы даже не восстановить. Второй сон за одну в целом неспокойную ночь был совершенно одновременно и не похож на сон про Печорина, и до боли похож по причине синонимичного, скажем так, мотива произведения.

Передо мной явилась девушка, до изнеможения, если не на все 100%, похожая на неё, только, кажется, взрослее на лет пять, одетая и припудренная не совсем в ногу с нашим временем, скорее, как прихорашивались и ухаживали девицы за собой где-то век назад. Рядом с ней был молодой человек — тоже очень статный и скромный, смотревший на неё, как по-настоящему, искренне влюблённый в девушку человек, не боявшийся смотреть ей прямиком в глаза и ждавший, пока она закончит прихорашиваться в коричневой роскошной комнате с кожаной да деревянной мебелью, сидя за туалетным столиком и аккуратно, прямо-таки пальцем подкрашивая верхнюю губу с её контуром красной помадой.

— Куда пойдём, милая? — задал вопрос молодой человек девушке, рассматривавшей свои серо-малахитовые глаза и пушистые реснички в зеркало, моментально заулыбавшейся, когда услышала его слова.

— Дорогой, пойдём к Красным воротам сегодня, — ответила она, начав обуваться в собственные шикарные кожаные сапоги, явно стоившие не меньше одной, а то и двух сотен рублей.

На улице было темно, холодно и туманно — ровно так же, как и было на улице несколько минут назад, когда я выглянул в окно. На мощённых булыжными камнями и немного грязных дорогах не было машин; повсюду стояли тройки с извозчиками, предлагавшими свои услуги за пару целковых. В один момент он стал смотреть на какое-то ярко-красное архитектурное сооружение, которое я никогда до этого не видел в центре, иначе, если бы увидел, то точно не забыл никогда. Кроваво-красные ворота, по размеру бывшие сродни небольшой церкви или жилому дому в несколько этажей, были окружены тяжёлыми трамвайными рельсами и декорированы лепниной, золотыми капителями и белым барельефом. Красные ворота дополнялись восемью статуями, олицетворявшими собой главные принципы, на которых зиждилась Российская империя, а также гербами державы и её губерний.

Москва вокруг Красных ворот, в которой пребывали этот парень и, судя по всему, его возлюбленная, была совсем не той, что представала передо мной где-то век, по ощущениям, спустя: не было небоскрёбов и новых клубных домов, не было современных арт-пространств и любимой серой плитки; вдобавок заместо синих автобусов носились вокруг моих героев тройки с коричневыми лошадьми под аккомпанемент узких и крохотных трамваев.

— Пойдём, дорогой, ближе к Мясницкой: там так тихо! Трамвая, если уж на то пошло, нет, — сказала, пристально посмотрев на молодого человека, девушка и, схватив его за руку, стала удаляться вместе с ним от площади Красных ворот в сторону Мясницкой и Большого Козловского (ныне Чудовского переулка). Они стали прогуливаться там совсем не спеша. Вокруг них отчего-то не было ни души — лишь невысокие старинные дома, не успевшие ещё никак пострадать от кровавой революции, и лишь издалека доносились громкие стуки полупустых трамваев, нёсшихся вблизи Красных ворот по нынешнему Садовому кольцу.

Особенно красивой атмосфера показалась вгляной девушке тогда, когда они очутились в переулке Огородная Слобода, аккурат меж старинных домов, являющихся сейчас домами А. И. Зиминой, особняками Щербакова, усадьбой Высоцких и доходным домом Плещеева. Дома не были так шикарны, какими они являются сейчас, что показывало и словно предсказывало скорую революцию и упадок знати с дворянством, но не об истории сон мой, а о людях, героях, грёзах, любви и образе…

Так же, как и Печорин с Мери, шли, держась рука об руку нежно и в отсутствии всякого намёка на пошлость, парень и девушка — оба героя молодые, прекрасно выглядевшие, пылавшие от любви без единого аккорда вульгарности и корысти. Такое ощущение, что они словно несли в себе все лучшие характеристики двух таких неоднозначных, противоположных иногда друг другу да порой чрезвычайно широких по своему смыслу слов — слов «красота» и «любовь».

— Как же хорошо, что мы с тобой выбрались на простую человеческую прогулку — такую живую, настоящую, неподдельную. Мне так скучны и чужды в последнее время эти безвкусные капустники с лживыми и надменными людьми, с глупыми разговорами о мелочах жизни, с притворной драматизацией собственной судьбы, которая покажется небесным даром любому человеку, не попавшему на подобное мероприятие, — сказала она с заметными мажорными нотками в её голоске.

— Как правдивы Ваши слова, дорогая! Как живы они, отчаянны, но до чего обаятельны! — ответил парень ей, очень пристально и эмпатично взглянув на неё, в её резко ставшими болезненными от крика души глаза, после чего очень громко вздохнул.

— Красные ворота и чистый… Чистый понедельник, который всё изменил… — начала было она до той секунды, как начала резко размываться: черты лица её становились всё менее яркими, и через пару мгновений всё-всё погасло, а я проснулся.

«Бунин, Бунин… „Чистый понедельник“, но не совсем он. Отчего Бунин? Отчего „Тёмные аллеи“ и Красные ворота, которых уже нет как век?» — начал спрашивать я сам себя настойчиво и резко, не отойдя ото сна до конца.

«Но если и «Чистый понедельник», то почему такой? Героиня главная была в нём совсем другой наружности, но тоже, конечно, приятной — спору нет, однако же… Какой-то другой «Чистый понедельник», но почему он? Почему, собственно говоря, мне стала сниться княжна Мери с Печориным, и сразу же после этого — бунинская Москва и специфичная любовь из его искусства между девушкой и парнем, до боли похожими… Впрочем, пустой вздор… Или…», — настойчиво и упорно спрашивал я себя, пытаясь найти ответ на вопросы, всё более и более интересовавшие меня в тот момент.

«Бунин и Лермонтов — разные эпохи, разные люди, хотя темы-то, собственно говоря, схожие — любовь, однако, подходы у них к ней совершенно разные… У Бунина любовь — великая тайна; что-то грациозное, вечное, исполинское и скрывающееся непосредственно в душе нашей… У Лермонтова же, особенно в „Герое нашего времени“, любовь совсем стояла под другим углом… Но, собственно говоря, почему, во-первых, мне приснился Печорин — совершенно другой, с растаявшими глазами, искренне любящий, а во-вторых, почему героиня в „Чистом понедельнике“, приснившаяся мне, до боли души мне напоминает её?» — задал я себя вопросы таковые, внятный ответ на которые придумать становилось тяжелейшей, непосильной мне задачей.

На улице светало… Светало чрезвычайно блекло, каменно, будто в чёрно-белом фильме, однако буднично для октябрьской Москвы. Я глядел в окно, где небо не розовело, не краснело, не желтело, а словно слегка синело или серело, но очень ненасыщенно и антипейзажно, то есть далековато от понятия «красочность». Во дворе шёл одинокий мужчина в синем спортивном костюме, держа за поводок резвящуюся белую пушистую собачку, напоминавшую йоркширского терьера; он был в капюшоне, спасавшем его от мелких ледяных капель дождя. Уже через минут сорок небо приняло на себя будничный серо-белый окрас, как будто сдавшись перед задачей поразить меня своей красотой в тот день.