Мартин Французов Малахитовое мерцание

© Мартин Французов, 2026

ISBN 978-5-0069-9960-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Осенний сон

«Жизнь слишком загадочна, чтобы любить её по-настоящему, и слишком жестока, чтобы наслаждаться ею сполна», — автор.

В Москве наступил перламутровый октябрь — на этот раз он сопровождался длинными туманными днями, порой с непродолжительными навязчивыми ливнями и моросящими дождиками. Вечерние же поры были особенно прекрасны — из-за мокрых улиц и холодного тумана, нависшего над городом, в центре Москвы, да и в целом по округе людей было крайне мало; улицы были пустынны, особенно красивы и величавы. В районе между «Парком культуры» и «Кропоткинской» на улицах вечером воскресенья, когда дул леденящий, северный, одинокий ветер, не встречались ни прохожие, ни обычно шныряющие из угла в угол автомобили.

В этот далеко не погожий для многих, но приятный денёк гулял я с товарищем в этом районе в преддверии новой рутинной рабочей недели в моём учебном заведении. Близ Остоженки дул настолько сильный ветер, будто имевший главной своей целью разогнать всех, кто осмелился выйти наружу в такой вечер воскресенья, что хотелось просто-напросто сидеть дома и делать что-то полезное, иначе очень бесполезное. С ним говорили мы совсем на отвлечённые темы, намеренно и начисто позабыв студенческие наши дела, грядущие заботы и надобности. По пути до Патриарших, до которых отчего-то критически захотелось добрести, в одиночку идущие люди периодически пробегали мимо нас, не подавая никаких признаков внимания к нам или интереса. Уже ближе к Патриаршим наконец стали слышны звуки машин, носившихся по полосам Садового кольца, да людей, куривших аккурат возле роскошных ресторанов и создававших в воздухе за счёт сигаретного дыма целые картины с сюжетами.

На Патриках (как их стало модно называть в последние годы) было, однако, непривычно тихо и смиренно для нынешних реалий, когда это место скорее стало нарицательным словом, не всегда имеющим положительный окрас. Да и затем даже в «Макдоналдсе», культовом «Макдоналдсе» на Тверской — одном из самых публичных мест Москвы, где тысячи человек влюблялись, клялись, ругались, смеялись, плакали, надеялись, — были свободные места, что не самый частый случай для выходного дня в такой крупной агломерации. Вскоре тепло распрощались мы, пообещав встретиться уже в университете.

Атмосфера у нас была спокойная, приветливая, так что приходить можно было не только за тем, чтобы просто учиться. Но я пишу сейчас не об этом… Рабочая неделя шла неинтересно: семинары, лекции, общение, дом — и такой бесконечный серый круг. В пятницу я уже договорился встретиться в центре с другим товарищем, чтобы пройтись, хотя и погода на неделе стояла не самая прекрасная: моросило часто да настойчиво, было ветрено — постоянно — и холодно; были лужи — много, и все мутные от упавшей в них листвы.

Но я стал замечать, что всё чаще на той неделе мой взгляд останавливался на одной из вгляных девушек. Ненароком я стал подмечать, что смотрю в её сторону гораздо чаще, чем в остальные, что мне, к слову, было приятно. В общении, по моей наблюдательности, она была мила и очень комфортна, весьма тактична и последовательна, однако что-то загадочное было в тех чертах, в том образе… Впрочем, и собой она была недурна — неспроста я со стороны пытался всё взглянуть в её грациозные изумрудно-серые глаза, на каштановые длинные волосы.

«И чего я смотрю на неё, отчего же? Пустой вздор!» — подумал я и постарался сфокусироваться на материале и информации, которой нам давали очень много, но изрядная часть которой была не самой полезной.

Она в общении со мной, впрочем, вела себя по-приятельски: темы разговоров никогда не претендовали на тот момент на лучшие философские сцены из фильмов-победителей Каннского фестиваля и не могли быть достойны отдельных глав книги, но, стоит отметить, что беседы, что меж нами были, были приятны мне до глубины души.

Наступили выходные — желанные и долгие, за которые я бы, наверное, забыл многие детали, произошедшие в одну из самых спокойных, плавных и трудных недель за последние времена, если бы не один момент… В ночь на пятницу спалось мне непривычно некомфортно: сон постоянно прерывался, а в нём сюжет был один — мне приснилась она, её красочный образ. Я просыпался, ложился, снова просыпался, а сюжет снова никак не изменялся — она не уходила из грёз ни на секунду.

«Прямо как „Машенька“ у Набокова», — подумал я, в очередной раз проснувшись в шесть утра.

Но в сонных мечтаниях не было никакого замысловатого сюжета, не было драмы или развития пьесы — я просто видел её образ, точно таким, каким он был в реальной жизни и каким он являлся. Ночь была мучительна, но чертовски приятна… Что ещё могу сказать, вернее, написать…

Наутро я встал и первое, что мне пришло в голову:

«Что со мной происходит? Это что-то новое! Неужели в роман начинаю попадать…» — подумал я, взглянув на часы, на которых горели яркие цифры: 8:16.

«Сна, верно, больше уже не будет, так что стоит вставать», — решил я и проснулся.

В районе шестнадцати я встретился с товарищем близ университета — беспросветно лил назойливый холодный дождь, крыши домов были окутаны лёгкой прозрачной природной пеленой и люди, собравшиеся вокруг, всё скорее спешили спрятаться в подземку, чтобы настойчивые мелкие капли своей мелодией не оставляли крупных капель на их одеяниях. В метро внутри было на редкость душно — особенно несвободно и дискомфортно. На станцию каждые секунд двадцать вываливались огромные толпы людей, которые, пока спускались на коричнево-фасолево-серый перрон — мрачный и скучный — отряхивали свои зонтики.

В новом поезде — нечастом госте на нашей Замоскворецкой ветке — передо мной показалось множество студентов вузов, спешивших в пятничную пору, близкую к вечеру, домой или на прогулки.

К счастью, спустя минут двенадцать всё кончилось, так как с шумом и без почестей оказались мы на Тверской. На Тверском бульваре повсюду блестели мутные зеркала на земле, порой впитавшие в себя осеннюю, я бы сказал, раннеосеннюю листву, ещё не такую багряно-оранжевую, как листва в начале ноября, но уже, конечно, не в традиционном своём зеленом платье. В лицо дул арктический глухой ветер, однако нам с товарищем он совсем не мешал беседовать о жизни, и об учёбе, да и о других пустяках.

— Может, мы отошли от реальности? — спросил он в один момент у меня…

— Да… Не знаю… Может, реальность слишком часто меняется — ответил я ему, пока проходили по Тверскому вниз к Никитской. Длинный парк, если его так можно назвать, на Тверском бульваре ещё не успел отойти от летнего сезона, инда столы для тенниса, лежаки и корт для падел-тенниса были покрыты острыми, как ножи, дождевыми каплями.

— Как быстро всё меняется! — сказал я другу, поглядев на грустное, несчастное поле для пикника, всё в лужах и листьях, вспоминая, как жарким июльским днём мы ровно на этой поляне кидали большие серые тяжелые шары для петанка.

В центре, если бы не бесконечно носящиеся с двух сторон бульвара автомобили, было совсем тихо и камерно, будто в зрительном зале достойного театра. Поскольку уже был вечер и благодаря цвету пасмурного неба невозможно было бы что-либо разглядеть, включалась на зданиях лимонно-желтая подсветка и оранжевые фонари. Орнаменты зданий, стоявших и справа, и слева от нас, подчёркивали свою изящность при помощи работающих светодиодных ламп. К шикарным зданиям, к завидным жилым и не только помещениям, всё время подъезжали роскошно одетые люди — в костюмах, отстиранных до белизны и отглаженных до блеска, и платьях, пышных и нарядных, поверх которых были коричневатые и бланшевые шубки, которые вместе с костюмами шли в многочисленные пафосные заведения, расположенные в левой части Бульвара, если по нему спускаться.

Пятница — Москва, хоть в холод, хоть в слякоть, хоть в темень, гуляет, конечно, по-разному, по возможностям, но никто не отказывает себе в подобном удовольствии. В тех заведениях кипит жизнь — светская, идеальная, беззаботная, порой донельзя иллюзорная, что и не сразу скажешь, въявь ли это всё иль нет. Столы в тех местах ломятся от всяческих изысканных деликатесов и игристого; темы, звучащие в разговорах, если и связаны с какой-то проблемой, то эта проблема настолько пустяковая, что другим она может показаться сплошной издёвкой. Капустники, про которые писал Бунин и которые стали скучны, а впоследствии противны главной героине «Чистого понедельника», сейчас никуда не делись — они всё так же проходят в роскошных местах нашего времени, имеют приватный и закрытый характер, понять который доступно далеко не каждому жаждущему этого. Я в таковых мероприятиях личного участия не принимал, однако вполне уверен, что от тех капустников наши современные мероприятия если и отличаются, то только темами для светских бесед, телефонами и угощениями.

А с другой стороны Тверского бульвара виднеется Театр имени Пушкина; выглядывала церковь с куполами и пару других домов, мимо которых постоянно носились машины. Жизнь там была заметно скромнее, спокойнее, diminuendo1, чем слева. По аллее шли мы себе к Никитскому, поскрипывая обувью по дорожке из какой-то смеси грунта, песка да пыли. Люди, особенно шедшие вверх, совсем никуда не спешили, спокойно, шаг за шагом отдаляясь от нас в противоположном направлении. У здания ТАСС мы остановились, решив подумать, как бы нам построить наш маршрут дальше.

— К набережной? — спросил я.

— К набережной! — немного подумав, сказал друг.

— По Гоголевскому бульвару, — неожиданно добавил он, на что я одобрительно кивнул.

На Никитском бульваре, посредине которого раскинулись стенды с живыми фотографиями какого-то художника, явно авантюриста и экстремала, так как добрая половина из них была точно сделана в свободном полёте, было ещё более пустынно и безжизненно, чем на Тверском. Небо приняло уже более тёмно-морской цвет, но, к счастью, за прошлые страдания наши дождь полностью отступил, пригласив на подмену себе только ветер.

Спустя минут восемь оказались мы подле Арбата — кровеносной артерии центра Москвы; Арбат никогда не спит, он всегда полон сил, энергии и готов манить к себе всех, кого только можно. Машины, светя друг в друга и смотря друг другу в светящиеся глаза, пролетали как лучшие минуты жизни: быстро и навсегда. Подсветка в образе российского триколора на фасаде нового отеля «Космос», лишь, кажется, летом открывшегося на радость нашим отельерам и гостям города, напоминала о том, что и в настоящем нашем есть хорошее.

— Какой красивый отель! — сказал я другу и показал на подсветку, яркую и неоновую, на стеклянном фасаде чудного современного здания. Кто знает, может, через сотни лет об этом «Космосе» будут так же говорить, как о легендарных «Метрополе» и «Национале» … Кто знает, кроме времени — самого точного мыслителя.

Вышли на Гоголевский — необычайно мрачный да тёмный в тот момент, если бы не рыжие фонари, ослеплявшие вблизи своим огнём. Каким-то немыслимо тихим и камерным мне показался в те минуты этот бульвар, его постоянные скамейки и столы, высокие деревья, люди, гулявшие в тот момент по нему. Стало тем временем совсем темно: на небе не осталось ни одного светлого пятнышка, а только глухое одиночество и беспросветная тьма.

«Неужто и у нас в жизни такое?» — подумал я про себя. «Отчего мы так и существуем — зарождаемся в свете розово-жёлтых лучей раннего рассветного солнца, озаряя счастьем всех вокруг нас, появляемся на свет — и начинается солнечный день. Затем растём, развиваемся, взрослеем, подобно солнцу в ясный знойный летний денёк с утра, когда с каждым часом, с каждой минутой, с каждой секундой оно становится всё сильнее и сильнее.

Дале мы переходим уже к взрослой жизни: начинаем работать, творить, влюбляться, страдать, сочувствовать, смеяться, плакать, становиться сильнее, и с каждым мгновением становимся всё лучше, и наконец доходим до высшей нашей жизненной точки — мы находимся, будто солнце в зените, когда оно озаряет всю округу теплом да напоминает о том, что вот где самая настоящая жизнь. Пока мы в зените, нам всё нипочём, всё можно выправить и усовершенствовать, улучшить, всё можно восстановить… Нужно жить — жить так, чтобы перед собой нестыдно было и о тебе помнили, желательно лишь хорошее; не забывали, ведь когда говорят о солнце, оно у нас ассоциируется с собственным ярким образом, находящимся посередине неба, не прикрытым ни облаками, ни хмурыми тучами.

Затем же зенит проходит, и солнце начинает опускаться всё ниже и ниже, светя не так ярко, грея не так тщательно — так и мы начинаем стареть, меняя свои жизненные принципы, вдобавок, по-другому расставляя приоритеты на будущее, становясь более задумчивыми, более расчётливыми, опытными и рациональными.

После наступает самый сложный этап нашей беспокойной жизни — это её закат: он не всегда может быть ярок и грандиозен, он не всегда может быть печален, но он есть, как и земной закат. Закат может быть незабываемым, красивым и запоминающимся, а может быть сер, трагичен, но одно верно точно — после него на небо наступает глухая, пустынная, бездушная, одинокая темнота, после которой в нашей жизни уже не будет ничего… Уже не будет эстетичного рассвета или романтичного дождя, пугающего грома или грандиозной молнии: останется только тёмная неизвестность и исполинская тишина. Наша жизнь похожа на солнечный день, но ей никогда не стать солнцем, потому что солнце встаёт и заходит каждый день, спит, и начинается у него новая жизнь. У нас же всего одна попытка, чтобы родиться, сделать всё, что в наших силах, чтобы прожить жизнь не напрасно, а затем уйти в мир иной — в неизвестность».

Подумал я об этом, взглянул на непроницаемое, беспросветное небо — и мне стало как-то холодно. Я настолько почувствовал себя в душе всеми покинутым, что сложно даже подобрать по этому поводу какие-то слова, не говоря уже о лексических и словесных приемах.

— Ты слышишь меня? — задал мне вопрос друг.

— А? Что? О чём ты? — спросил я у него, головой будучи ещё в своей пучине мыслей и одиночества.

— Уши прочисть! — услышал в ответ я.

— Да я задумался! Извини… — сказал я, но уже вернулся мысленно к Гоголевскому.

Мы вышли к «Кропоткинской» — здесь народу уже стало гораздо больше, но все скорее спешили из или в метро, не особо интересуясь прогулкой по ночной осенней постдождевой Москве — такой умиротворённой, душевной, одинокой и никем не тронутой. Показался весь серо-белоснежный, покрытый строительными лесами в очередной раз Храм Христа Спасителя, монументально смотревшийся посреди тёмных зданий и выделяясь своей безупречно яркой белизной, золотом куполов.

— К набережной? — перебил я товарища, когда мы стояли перед светофором меж «Кропоткинской» и храмом.

— Да, куда же ещё? — ответил он, и мы перешли длинную, хорошо заасфальтированную дорогу, и пошли по небольшой дорожке к набережной справа от Храма. Вскоре показался Дом Перцовой — очень старое краснокирпичное здание, стоявшее прямо перед Пречистенской набережной.

— Какой роскошный дом! — сказал друг.

— Написано, что это Дом Перцовой и что открыт он был чуть больше века назад, — ответил я, не сводя глаз с таблички на этом здании.

Снаружи виднелись элементы цветной майолики, что значительно выделяло это архитектурное сооружение посредь всех остальных домов, встречавшихся повсеместно. Дале пробежало перед нами несколько машин, роскошных и быстрых, с рёвом моторов устремлявшихся в сторону Парка Культуры, и перед нами наконец предстала Москва-река — немного грязная и мутная, зелёная да ничуть не прозрачная, но широкая, а также показался Кремль — самое-самое главное место для каждого, для кого Россия — больше, чем страна рождения. Ещё открывался достойный вид на бывший цех, а ныне модный гастрорайон «Красный Октябрь» и внушительный памятник Петру.

— Давай постоим пару минут, — сказал я другу, — хочу смотреть! Любоваться… — после чего неподвижно смотрел в сторону Зарядья, а затем Третьяковки и начал думать о том, как же там было красиво.

Яркие огоньки на ресторане «Красного Октября» отражались в воде и размывались, верхушка корабля Петра светила чем-то красным, словно маяком, набережная подле него и Третьяковка были осветлены другими белыми мелкими огнями. Снизу, под моим лицом возле ладоней, которыми я опёрся на борт набережной, лежало много красивых, слегка уже подвядших цветочков совсем разной цветовой гаммы: и лиловые, и красные, и жёлтые — все они были посажены лишь месяца два назад, а уже с наступлением холодов и дождей обильных, впрочем, их состояние становилось хуже.

В голове пронеслась, когда стоял и смотрел на эту дивную, ночную, одинокую Москву, одна лишь мысль — как бы хорошо было, если бы она сейчас гуляла тут рядом со мной и видела всю эту красоту здесь. Как бы это было органично, просто, но очень, знаете, манерно да по-особенному эстетично — прогуляться с ней именно в такую осеннюю пору, когда на улицах нет людей, когда Москва особенно таинственна и спокойна, когда погода сама тебе открыто и искренне говорит: «Влюбляйтесь, сейчас самая лучшая пора для этого».

«Набережная, разговоры, глухая тишина и почти никого вокруг, бунинская любовь и бунинская осень», — размышлял я, смотря на отражение огней домов в Москве-реке. Компания товарища мне была и так уж очень приятна, но мысль о ней тоже неспроста возникла и всё больше начинала понемногу согревать меня изнутри и моё слегка холодное сердце.

— О чём думаешь, друже? — спросил у меня товарищ.

— Да о девушке одной… Нам было бы славно, если бы я мог показать ей здешние места, — сказал я.

— Ну… Можешь позвать, попробовать, — сказал он и тоже пошёл смотреть куда-то в тёмную, покрытую веснушками ночных огней речную даль.

— Подумаю, друже, нужно время, — сказал я товарищу, предложив пойти в сторону Фрунзенской набережной.

— Пошли! — сказал он, после чего побрели мы к Фрунзенской набережной.

Справа стояли статные старинные дома, где теперь были посольства, резиденции и институты, после которых шли шикарные жилые комплексы с квартирами, заработать на которые крайне затруднительно, если не невозможно. Снова показались рестораны, модные и роскошные, хотя с виду вельми минималистичные, но они были практически полными в районе семи часов вечера. Покамест проходил, заметил, что в одном заведении сидело чрезвычайно много девушек, обладавших, бесспорно, притягательной наружностью и ухоженностью, однако сидели они прямо-таки толпами и очень плотно, хотя подобных заведений по Москве, конечно, сотни, если не больше.

У моста, соединявшего парк Горького и метро «Парк Культуры», мы решили повернуть в сторону Остоженки, чтобы по ней пойти в сторону Пречистенки, а от неё уже в сторону МИДа. Вот здесь, среди старых домов, широких улиц рядом с узкими тёмными улочками и жилыми двориками, открылась та самая настоящая, старая, шикарная, неподдельная Москва — без реновационного мейкапа, без роскошных закрытых жилых комплексов и люксовых спорткаров, разных входных групп… Классическая, старинная Москва со своими прикрасами, понятными далеко не всем. Остоженка была чересчур светла и пустынна — показался только один нёсшийся к остановке электробус вместе с несколькими девушками, спешившими куда-то в сторону Садового кольца.

«Какая просторная светлая улица, вот тут бы с ней гуляли!» — снова промелькнула у меня в голове мысль, но я уж решил об этом умолчать. Пока шли к Пречистенке, постоянно показывались всё новые и новые дома — старые купеческие, а ещё доходные, на каждом из которых висела, каждая в своём особом стиле, табличка.

Погода стояла совсем ясная, лишь только мокрая опавшая цветная листва и нечастые лужи напоминали о закончившемся пару часов назад дожде. На Пречистенке было привольно и атмосферно, классически выверенно и благородно в плане общественного порядка с общей атмосферой. Показалось монументальное здание усадьбы Охотниковых, покрытое всё строительными лесами по причине ремонта в находившейся в том здании музыкальной школе. В окнах строения виднелись мешки со строительным хламом, голые стены и безликие школьные парты.

— Пойдём! Я тебе покажу двор, где много раз бывал, — сказал товарищ мне.

— Может, не надо нам? — ответил я с напряжённостью в голосе.

— Пойдём, пойдём! — сказал товарищ, словно прыжками устремившись туда.

Повернув в сторону дворика со стороны Кропоткинского переулка, мы не спеша вступали шаг за шагом на территорию этого славного старинного московского подворья на Пречистенке, расположившегося меж стен усадьбы и двух, стоявших подле друг друга старинных московских домов — одного цвета бордово-рыжего, другого — лимонно-солнечного.

— Ой, как здесь красиво! — сказал я, смотря на это дивное место, всюду покрытое разными растениями и высокими, давно посаженными деревьями. Подо мной шуршали сотни оранжево-зелёных листьев, особенно много было листиков клёна — идеально геометрически созданных природой и таких огромных, ярких, словно были взяты из какой-то музейной экспозиции. Старинные дома тоже были подсвечены, но, знаете, они так идеально вписывались в этот сад, что, если есть какие-то идеалы в жизни, точнее, примеры их если будут необходимы, то таковое место может стать реальным образцом нечто образцово-эстетичного. Дома, стоявшие среди огромных деревьев вперемешку с листвой, в окружении других растений этого сада, были как декорация из фильма (кстати, товарищ сказал, что кино там постоянно действительно снимали и продолжают снимать, поскольку место для Москвы уникальное).

Мне, признаюсь, трудно описать словами и передать при помощи эпитетов всю ту атмосферу, царившую на тот момент там, где стояла глухая, исполинская, пустая тишина, какую в Москве никогда практически нельзя поймать. Лишь хруст мокрых листьев под ногами немного нарушал этот консонанс, и порой ещё ветер двигал ветки деревьев по своему желанию, что превращалось в небольшую, но органичную музыкальную композицию.

«Как же тут тихо, как же красиво…» — подумал я про себя, посмотрев на кроссовки, находившиеся в полном одиночном окружении огромными кленовыми фигурами, одну из которых я взял в руки. Этот листик был особенно наряден по последнему писку моды осеннего сезона, а именно: в оранжевый фрак с красно-зелёными аксессуарами и ботинками. Он как будто сошёл с какого-то принтера и был вырезан из бумаги настоящим мастером.

«Какой дивный листок! Была бы она сейчас со мной — я бы сейчас ей такой подарил. Интересно, понравился бы ей?» — подумал я.

— Как же здесь, дружище, красиво. Она… Тоже красивая девушка… — сказал я уже вслух товарищу, немного засмущавшись из-за такого прямого своего высказывания.

— Я всё понял. Ты просто влюбился — в этом и дело! — спокойно да с доверительным тоном сказал он мне.

— Не знаю… — не стал я отрицать в ответ. — Ну да ладно, забудем. Пойдём в сторону «Смоленской».

Шли до «Смоленской» мы улочками посреди жилых старых домов и роскошных ресторанов. На одной из улиц показался даже «Музей русского казачества», о существовании которого в этом районе я никогда достоверно не знал. Мы всё шли и шли по многочисленным улочкам, подходя всё ближе к Смоленской, говоря обо всём, о чём только можно, — даже о казаках вместе с дворянами принялись в один момент беседовать.

Однако я всё чаще стал замечать, что где-то в глубине души сейчас, на ту секунду, точнее, главным в моей голове было лишь одно слово — «ОНА»: оно как-то произвольно у меня кружилось в голове, как-то проконтролировать это было нельзя, но упразднять подобное сладострастное озарение не было никакого желания. В голове всё чаще всплывал её образ — каштановые волосы, серые глаза с каким-то тёмно-зелёным отливом, брови да в целом притягательное лицо её появлялись где-то в моей голове всё чаще, чаще.

Тем временем вышли мы к МИДу, но не со стороны Смоленской и Садового кольца, а со стороны как раз Пречистенки — здание не с привычной мне стороны показалось чудовищно огромным, громоздким и устрашающим, в особенности если сравнивать с милыми старинными домишками — теми, что виднелись минут этак 20—25 назад на Пречистенке.

— И как такое люди умудряются проектировать, а потом ещё, вдобавок, аккуратно построить? — сказал я другу с любознательно-вопросительным тоном.

— А вот так. Больше знать будешь — раньше состаришься, — сказал он мне и засмеялся, а я в лад за ним.