Мария Рита Кель Время и собака. Депрессии современности

Впервые осознав, что нахожусь во власти болезни, я, помимо прочего, почувствовал необходимость возмутиться термином «депресcия». Большинству людей известно, что депрессия ранее именовалась меланхолией – в английском языке соответствующее слово появилось в 1303 году, и несколько раз фигурирует у Чосера, который, используя его, похоже, был в курсе патологических особенностей данного явления. «Меланхолия» и по сей день выглядит как более подходящее и точное слово для обозначения наиболее тяжелых форм этого расстройства, но место уже захвачено существительным с невыразительным звучанием, лишенным какого-либо веса, нейтральным термином, использующимся для обозначения экономического спада или углубления в земле; в общем, это крайне безликое наименование для столь серьезной болезни.

Уильям Стайрон «Зримая тьма»[41]

Что фрейдовская теория меланхолии может сообщить психоаналитику о лечении депрессий? Очень мало, почти ничего. Тем не менее, в дискуссиях на эту тему, где я недавно принимала участие, равно как и в различных текстах, посвященных этому вопросу, нередко можно встретить смешение картин депрессии и меланхолии. К ним подходят без различения, как если бы они были одним и тем же. Однако это не так. «Депрессивные» черты меланхолика: негативное отношение к окружающей действительности, упадок духа, отсутствие самоценности, саморазрушительные фантазии, соматические страдания и множество других проявлений психической боли – могут эмпирически походить на характеристики депрессивного субъекта. Однако подобно тому, как истерические кризисы и бредовые мыслительные конструкции невротиков навязчивости нельзя спутать с симптомами психозов, так и феноменологическое сходство между грустью и подавленностью меланхоликов и депрессивных субъектов не является проявлением одной и той же психической структуры.

Такое смешение, возможно, обязано тому факту, что Фрейд, чей текст «Скорбь и меланхолия» (1915) стал новаторским вкладом в понимание клиники меланхолии, не посвятил теме депрессий ни одного труда. На тот момент понятия депрессии, депрессивных состояний и маниакально-депрессивного психоза еще не были выведены из ведомства психиатрии и не были помещены в компетенцию психоаналитической клиники, тогда как термин «меланхолия» уже получил свое толкование в рамках психоанализа. История употребления понятия «меланхолия» в западной культуре началась с Аристотеля. Оно ассоциируется с чувствительностью, оригинальностью, благородством духа и другими качествами, характерными для созидательного гения. О подобных свойствах человеческой души в своих наблюдениях за симптомами меланхолии Фрейд не упоминает.

Фрейдовская теория меланхолии учредила одновременно два разрыва. В сфере клинической практики текст 1915 года сделал меланхолию из нозологической единицы психиатрии понятием, применяемым в психоаналитической клинике. В другой области, области истории идей, этот текст освободил понимание меланхолии от влияния домодерной традиции, со времен греческой Античности наделявшей людей меланхолического склада преимущественно возвышенными чертами.

В этом эссе я пытаюсь оценить современное состояние депрессий на основе двух связанных между собой линий размышления. В том, что касается клиники, важно отметить, что, несмотря на высокое сходство симптоматики меланхолии и депрессий, психоанализ не ставит между ними знака равенства. В более общем контексте, контексте «недовольства культурой», я пытаюсь показать, что локализация страданий депрессивного субъекта наследует тому месту, которое занимали меланхолики в традиции мысли, предшествовавшей Фрейду, – месту социального симптома. На уровне предварительных соображений к своей теории меланхолии (1915) Фрейд высказывается осторожно. Во введении к работе «Скорбь и меланхолия» он отмечает хрупкость понятия меланхолии, определение которого на тот момент было «шатко также и в описательной психиатрии».[42] Далее Фрейд пишет, что страдания меланхолика принимают различные клинические формы, усложняя создание единого представления о болезни. (Вероятно, здесь эмпирически смешивались проявления меланхолии и депрессии?) Кроме того, некоторые симптомы меланхолии заставляют предположить, что она имеет соматическую природу, что еще больше усложняет обнаружение психогенеза ее клинической картины. Тогда Фрейд вводит условия, которые утверждают отказ от попытки дать универсальное определение, что, как может показаться, умаляет эвристичность размышлений:

[… ] наш материал ограничивается небольшим числом случаев, психогенная природа которых не подлежит никакому сомнению. Таким образом, мы с самого начала отказываемся от притязаний на универсальность наших результатов и утешаем себя тем соображением, что с помощью современных исследовательских средств мы едва ли сможем обнаружить что-нибудь, что было бы нетипично если не для целого класса поражений, то уж хотя бы для маленькой их группы.[43]

Отказ от каких-либо претензий на универсальность не помешал, однако, этому тексту учредить разрыв с парадигмой лечения меланхолии, выработанной под влиянием психиатрического знания XIX – начала XX веков. Фрейд не только представил точку зрения, полностью отличную от психиатрических классификаций Пинеля, Эскироля, Крепелина, Сегласа, Котара[44] и других, но и, предположив, что бессознательной первопричиной жалоб и самообвинений меланхолика является подавленная ненависть к рано утраченному объекту любви, сделал попытку отойти от долгой традиции мышления о меланхолии, берущей начало в Античности, становящейся в Средние века и Возрождение и давшей свои плоды в рамках упадочнических течений романтизма XVIII и начала XIX века.

Психоанализ и интериоризация символической функции

В работе «Скорбь и меланхолия» представлен лишь один из множества прецедентов смены парадигмы, которую осуществил Фрейд в отношении медицинских и психологических знаний своего времени. С открытием бессознательного психоанализ не только пошатнул устойчивость изобретенного им же субъекта модерности, но и стал одним из участников революции в устройстве субъекта, спровоцированной модерностью. Субъект психоанализа сформировался среди противоречий и тупиков, возникших в результате становления индивидуализма, – субъективного образования, отсутствовавшего в домодерных обществах. Модерный индивид произошел из потрясения, вызванного в лоне христианства Реформацией, которая, помимо прочих переворотов, привела к новой форме религиозного индивидуализма.[45] Зрелось модерного индивида, в свою очередь, приходится на период расцвета и укрепления европейских буржуазных государств XVIII века. Индивид – это оранжерейный плод, выращенный в рамках относительно молодого института, модерной нуклеарной семьи. В своей книге «Политическое бессознательное»[46] Фредрик Джеймисон кратко излагает те обстоятельства, при которых началось становление психоанализа:

Возвращаясь к тому новому событию, каким стало появление психоанализа, следует четко понимать, что автономизация семьи как приватного пространства внутри зарождающейся общественной сферы буржуазного общества и как «специализации», качественно отличающей детство и семейное положение от другого биографического опыта, – всего лишь черты куда более общего процесса общественного развития, который включает в себя также автономизацию сексуальности.[47]

Делающий ставку на разум ценой вечного надзора со стороны совести,[48] вынужденный стать господином собственных импульсов и господствующего образа Другого, живущий в состоянии непрерывной боеготовности в условиях яростной конкуренции зарождающейся капиталистической экономики, индивид был обречен страдать от симптоматических последствий вытеснения, которые сопутствовали его притязаниям. Для Адорно не подлежит сомнению то, что индивидуалистический идеал являет собой шаг к освобождению от домодерных форм субъективности, превращая людей «из детей в личности». Верно, однако и то, что в качестве субъекта индивид отмечен невозможностью своей полной реализации, поскольку существует лишь за счет того самого вытеснения, которое его расщепляет.

В силу проявлений недовольства, манифестированных в этой новой форме субъективности, медицинские исследования душевных заболеваний неизбежно требовали новых теоретических подходов. Фрейд вышел за рамки медицинских наук своего времени, изменив способ исследования так называемых душевных заболеваний: от классификации симптомов и изучения коры головного мозга он перешел к выслушиванию бессвязных, на первый взгляд, речей истериков и психотиков, где обнаруживают себя образования бессознательного. Открыв универсальность бессознательного, которое расщепляет индивида (делая из него субъекта), Фрейд в то же самое время демистифицировал претензии наследников Просвещения на суверенитет разума и сделал возможной символизацию некоторой доли вытесненного – разумеется, не всего – с помощью речи.

В то же время, в отличие от долгой западной традиции осмысления меланхолии как в искусстве, так и в философии, Фрейд, выстроив гипотезу о нарциссических истоках страдания меланхоликов на основе самых тесных и ранних связей семейной жизни, оставил за скобками множество проявлений меланхолии, которые зиждутся на пересечении интимной жизни и социальной связи. Фрейд никогда не игнорировал воздействия невротических симптомов на различные аспекты публичной жизни.[49] Однако произведенный психоанализом сдвиг в понимании душевных заболеваний: смещение внимания на изучение частных, семейных истоков недовольства – имеет свой смысл. Модерный индивид, подсчитав свой символический долг исходя из аффективных параметров частной жизни, расплачивается неврозом[50] за вытеснение коллективного измерения и общественных связей, которые, хотя и отрицаются, тем не менее определяют его существование.[51]

Какова та традиция мысли, которая придавала меланхолии социальный смысл и с которой порвал психоанализ? Меланхолия до Фрейда – но также и до того, как она была понята в качестве нарушения, которое следует лечить при помощи психиатрической медицины, – рассматривалась как форма недовольства, сообщающая о разладе между некоторыми членами того или иного общества и условиями социальной связи. Меланхолик от Античности до эпохи романтизма изображается как человек, утративший свое место близ Другого в его воображаемом обличье.[52] Домодерный меланхолик, поглощенный размышлениями, сожалениями, сомнениями и изысканиями, пребывал в поисках новых указаний, которые помогли бы ему адекватным образом ответить на вопрос о том, чего же хочет от него Другой. В этом смысле «старые» формы меланхолии могут быть поняты как вариации социального симптома. Они представляют ценность для понимания условий включения субъектов в социальную связь, существовавших на протяжении истории. По той же самой причине начиная с Возрождения меланхолические страдания стали считаться признаком достоинства и способствовать общественному признанию. Задумчивая погруженность меланхолика в себя, его обостренная чувствительность, принимаемая за проявление гениальности,[53] придавали его симптомам вид обещания, способного разрешить недовольство культурой, – что сродни задачам психоаналитического лечения. Разница, однако, в том, что для психоанализа симптом выступает тем, что будет рассматриваться при попытке излечения неблагополучия субъекта, взятого в своей сингулярности, – Фрейд никогда не касался возможности «лечения» больших социальных симптомов, – в то время как «старые» формы меланхолии, вероятно, могут быть поняты как выражение социального симптома par excellence.

К ряду исторических обстоятельств, сопутствовавших становлению психоанализа в конце XIX века, относится утрата стабильных ориентиров, которые со времен феодализма и вплоть до периода буржуазных революций обусловливали принадлежность индивида к социальной среде.[54] В модерных обществах, с их социальной мобильностью и большей свободой индивидуального выбора, условия включения в сообщество и правила общежития становились все более абстрактными. Сложность символических структур с самых ранних этапов развития капитализма превратила недоступное поле Другого в (сознательное) знание социальных субъектов.

В эпоху модерности Другой есть бессознательное.[55] Это предположение согласуется с некоторыми идеями, которые Лакан резюмировал в формуле «бессознательное – это политика».[56] Тем не менее, включения образований бессознательного в поле Другого[57] недостаточно для того, чтобы поддержать мою идею о том, что подобное положение специфично для модерной субъективности. Право продолжать свои рассуждения исходя из этой гипотезы дают мне два пассажа из текстов Фрейда. В первом из этих отрывков, в работе «Тотем и табу» (1914), Фрейд анализирует, как первобытные общества учреждали свои тотемические способы репрезентации пра-отца, а также наложенные от его имени предписания-табу, попутно приходя к выводу, что неврозы «пытаются частными средствами создать то, что в обществе возникло благодаря коллективной работе».[58] На основании этого утверждения можно полагать, что в обществах, где коллективные репрезентации отцовской функции обладали высокой степенью связанности, люди были свободны от необходимости конструировать невротический ответ на конфликт между удовлетворением влечений и Законом.

Сходную гипотезу несколько десятилетий спустя предложил Клод Леви-Стросс. В 1949 году он завершает свою статью «Эффективность символов»[59] утверждением, созвучным предположению Фрейда. В начале этого текста, анализируя эффективность мифа при шаманическом лечении, Леви-Стросс пишет, что миф, наподобие психоаналитического бессознательного, представляет собой «поиски утраченного времени»: «Отличие психоанализа от шаманизма, хотя он, по существу, является современной формой последнего, определяется в основном тем, что в современной машинной цивилизации место для мифологического времени остается только в отдельном человеке».[60]

В эпоху модерности миф не исчезает, однако меняется его положение: из коллективной традиции он становится «индивидуальным достоянием».[61] Для Леви-Стросса бессознательное образовано на основе мифологических структур, носителями которых в определенный момент перестали быть древние шаманы, и которые были инкорпорированы в лишь на первый взгляд индивидуальный психический фонд.[62] «Бессознательное перестает быть прибежищем индивидуальных особенностей, хранилищем личной истории, которая делает каждого из нас существом уникальным. Термин „бессознательное“ обозначает символическую функцию».[63]

Здесь меня интересует не столько концепция мифа Леви-Стросса, сколько тот конкретный способ, которым он работал с этой символической функцией, называемой бессознательным. Бессознательное является транссубъективной функцией, которая в «механической цивилизации» покинула поле традиций, передаваемых неким коллективно признанным агентом, – в данном случае шаманом (либо же любым другим духовным авторитетом) – и переместилась в поле (так называемых) индивидуальных репрезентаций. Сделала она это посредством некой психической инстанции, о загадках которой модерные люди вынуждены спрашивать себя поодиночке.

Можно сказать, что подсознание – это индивидуальный словарь, в котором каждый из нас записывает лексику истории своей индивидуальности, и что бессознательное, организуя этот словарь по своим законам, придает ему значение и делает его языком, понятным нам самим и другим людям (причем лишь в той мере, в какой он организован по законам бессознательного).[64]

Каковы условия передачи между поколениями дискурсивных форм Другого, определяющих место субъекта и поддерживающих социальный порядок? В древних обществах такая передача могла осуществляться способом, отличным от конституирования Сверх-Я, наследника эдипова комплекса. Второй способ, согласно Фрейду, определяет прогресс цивилизации, достигнутый в эпоху модерности. Здесь я возвращаюсь ко второму отрывку из произведения Фрейда, о котором упомянула выше, и перехожу от работы «Тотем и табу» к тексту «Будущее одной иллюзии» 1927 года.[65] Во второй части, совершив переход «из экономической в психологическую сферу» при анализе развития запретов, различающихся от одной цивилизации к другой, то есть «средств, способных служить защите культуры»,[66] Фрейд пишет, что интериоризация принуждений явилась историческим прогрессом по сравнению с другими формами социального принуждения.

Неверно, что человеческая душа с древнейших времен не проделала никакого развития и в противоположность прогрессу науки и техники еще и сегодня остается такой же, как в начале истории. Один из примеров такого психического прогресса мы можем здесь привести. Наше развитие идет в том направлении, что внешнее принуждение постепенно становится внутренним, поскольку особая душевная инстанция, Сверх-Я человека, включает его в свои заповеди.[67]

В тексте 1923 года «Я и Оно» Фрейд уже установил бессознательный характер образования этой психической инстанции, Сверх-Я, представляющей в индивидуальной психической реальности символический Закон. Для психоанализа невротик – это тот, кто старается подчиниться требованиям Сверх-Я, как если бы тем самым ему удалось вернуть субъективную утрату, постигшую его в коллизии эдипова комплекса, и восстановить (невозможное) единство с Другим.[68] Поскольку Другой является символической транссубъективной функцей, то здесь мы возвращаемся к лакановскому положению, согласно которому бессознательное – это политика.

Очевидно, что фрейдовский психоанализ затрагивает политическое измерение субъекта бессознательного, но это не его предмет. Точно также последствия психоаналитического лечения не являются напрямую политическими. Фрейдовский психоанализ возник как стратегия работы с частным измерением индивида, рожденного в условиях модерной нуклеарной семьи. Его основная теоретическая конструкция, эдипов комплекс, касается всех наиболее интимных и индивидуальных отношений субъекта в период его конституирования.

Приватизация меланхолии и рост числа депрессий

После краткого обзора некоторых социальных условий, которые окружали появление психоанализа, и с целью доказать тезис, согласно которому в эпоху модерности Другой становится бессознательным, я возвращаюсь к фрейдовской теории меланхолии. Я планирую определить ту революцию, которую эта теория осуществила по отношению к домодерным способам понимания места, занимаемого меланхоликом в социальной связи.

Фрейдовская теория меланхолии стремилась к альтернативному объяснению той совокупности проявлений душевного страдания, которую Крепелин в 1883 году окрестил «маниакально-депрессивным психозом».[69] В действительности Фрейд тоже вынужден был признать манию частью меланхолического комплекса:

Впечатление, о котором уже говорили многие исследователи-психоаналитики, состоит в том, что содержание мании ничем не отличается от содержания меланхолии, что оба болезненных состояния борются с одним и тем же «комплексом», которому при меланхолии Я, вероятно, уступает, тогда как при мании Я преодолевает его или отодвигает в сторону.[70]

Манию можно считать мимолетным триумфом над меланхолией; бессознательная борьба между Я и сверх-Я, в которой победу периодически одерживают обе инстанции, превращает маниакальное и меланхолическое состояния в две неотделимые друг от друга стороны одной и той же психической структуры.

Применяя означающее «меланхолия» к депрессивным циклам этого мучительного душевного недуга, Фрейд, вероятно, стремился обозначить разницу между своим теоретическим подходом и крепелиновским диагнозом маниакально-депрессивного психоза. Однако побочным эффектом этой операции стала приватизация