Мария Метлицкая Московский вальс

Девочки с восторгом загомонили.

– То-то же! – довольно сказал шофер. – Лучший город земли! А вы не пугайтесь: привыкнете! Привыкнете и полюбите, это я вам обещаю! В этот город нельзя не влюбиться. Я сам из приезжих. Правда, приехал давно, в пятидесятые, после смерти усатого. Другая она тогда была, Москва. Свободная, просторная, люди лбами не сталкивались, плечами друг друга не задевали. Машин было мало, наперечет. Воздух был чистый. Нет, ей-богу! Липы везде, ясени, тополя… А сирени сколько! Море сирени. Акация, черемуха! Ну и потянулись людишки. Заводов понастроили, фабрик. Моя на парфюмерной работала, духами пахла. Не знаете, что такое парфюмерная? А где пудру разную делают, ну, поняли? А по-русски вы хорошо говорите, в школе учили? И правильно, великий язык! И, вишь, пригодился!

Шофер засмеялся и вздохнул:

– Одно плохо: далеко вы друг от друга, в разных концах. Ну, ничего, в центре встречаться будете, посередине, чтоб никому не обидно, правильно? А центр у нас… – Он на секунду зажмурил глаза. – Центр вселенной! Не верите? Потом убедитесь! Красная площадь, Царь-колокол, Царь-пушка! А Оружейная палата? А Алмазный фонд, а Грановитая? Дух замирает – какие богатства в нашей стране! А музеев сколько, а театров? – Он покачал головой. – Да где еще такое есть? Говорю вам: влюбитесь – и уезжать откажетесь, вот увидите! Вспомните еще дядю Мишу!

– А в магазинах как? – с ехидцей спросила Алона.

Детдомовку Луцию это не очень интересовало.

– В магазинах? – переспросил дядя Миша. – Как, как… Хреновато!

Он рассмеялся.

– По-чесноку говорю: хреновато. С колбасой плохо, с мясом. С сыром не лучше. За всем очереди, это да. Но голодных нет, да и участки дачные для чего даны? А чтоб ро́стить, правильно? Мы со своей ростим, а потом закатываем. Огурцы, помидоры, ягоды всякие… Все, что растет! Так и живем, на природных, так сказать, богатствах родных просторов!

Дядя Миша бросил взгляд в зеркало и примолк: девчонки дремали. Вернее, дремала тощенькая рыжуха, смешная и пестрая. А высокая, дородная и красивая, держалась, но и ее глаза тоже были полузакрыты.

«Воспитанная, – подумал дядя Миша. – Силится, чтоб не уснуть: у нас же диалог…»

Он замолчал, приглушил радио и стал ехать плавнее. Пусть, мол, девчонки поспят, с поезда ведь.

«Хорошие девки, – думал дядя Миша. – Неглупые. За сто верст едут, чтоб образование получить. А моя – дура, тьфу! Все под боком, мамка, папка, а она…Тьфу, непутевая!»

Стало обидно.

Девчонки еще спали, когда дядя Миша затормозил у общаги на Бориса Галушкина возле ВДНХ.

«На выставку сходят, увидят, что да как в Стране Советов, – мелькнуло у него. – Эх, молодость! Пролетает, как…»

Слова не подобрал, ну и черт с ним. Просто любил он этот город и эту страну. Любил и гордился.

«Не за колбасу ж любят отечество, правильно? А за…»

– Приехали? – сбил его с мысли сонный голос смешной рыжухи.

– Станция Березай, кому надо – вылезай! – пошутил дядя Миша.

– Какая станция? – нахмурилась рыжая. – Мне такую не надо!

– Эх, иностраночки… Не понимаете нашего народного творчества! – вздохнул дядя Миша и подбодрил: – Твоя улица, не робей! Читай, – кивнул он на угол дома. – Вишь, что написано? Улица Бориса Галушкина! Ну, разглядела?

Читала по-русски Луция не очень, да и говорила куда хуже Алоны.

«Ну, ничего, подтянется, куда денется…»

– Алонка, – Луция потрясла подругу за плечо. – А я приехала…

Голос дрожал. Смелая-смелая, а страшно… С Алоной было спокойнее. Да и привыкла она к ней. Детдомовские привыкают быстро, а прикипают, глупенькие, еще быстрее.

Алона проснулась, огляделась, охнула и выбралась из машины.

– Я тебя провожу, – твердо сказала она. – Провожу и устрою, а потом спокойно уеду. Да, и самое главное – телефон! Мне надо знать твой телефон! Ну не твой, общежития!

Луция кивнула. Губы ее дрожали, хотелось расплакаться. А это бывало нечасто…