Мария Метлицкая Московский вальс

Луция во весь голос расхохоталась.

– Жить вообще вредно, не слышала? Да и чего там вредного? Острота? Острое полезно, убивает микробы. А как вкусно, м-м-м! Попробуй, мамы сейчас рядом нет! И вот интересно, – Луция сдвинула брови, – а чем вас кормили? Кашками и супчиками, да? Могу себе представить!

«Хамка. Ест приготовленное мамой и еще ржет как кобыла. Ладно, ссориться не буду, дорога длинная. Но какая невоспитанная девица! Фу, противно. И ест руками, и пальцы облизывает. Посмотришь на нее – и есть расхочется».

И Алона отвернулась к окну.

– Знаю я таких правильных девочек! – усмехнулась Луция. – С виду паиньки, а в душе чистый ад! Только и думают о том, чтобы…

Алона не дала ей договорить.

– Чтобы что? – выкрикнула она. – По себе судишь?

Луция покачала головой:

– Нет, просто видела таких, как ты. При первой возможности бросались во все тяжкие, пили как лошади, трахались налево и направо… В один миг, вырвавшись на свободу, творили такое! И не остановить, не удержать. В общем, готовься. Скоро свобода, никаких предков рядом и никакого контроля! Ух, полетишь с самой высокой горки! Только смотри, не разбейся! Без опыта сложно.

– Ты ничего про меня не знаешь, – спокойно ответила Алона. – Тем более – что у меня внутри. Судишь всех по себе, а люди разные. И вообще, – она усмехнулась, – ешь мою еду, а говоришь гадости!

– Еду пожалела? – удивилась Луция. – Так все равно все бы назавтра стухло. А чего сама не ела, из-за меня? Я тебе настроение испортила?

«Дура к тому же, – подумала Алона. – Что с ней говорить».

Она аккуратно завернула остатки еды, убрала их в сумку, расстелила постель, переоделась в пижаму, заплела волосы в косу и легла.

Соседка еще долго чем-то шуршала, пару раз выходила в коридор, в купе запахло косметикой, лосьоном и кремом, – и вот наконец улеглась и она.

– Спокойной ночи, – сказала Алона.

– И тебе сладких снов, – буркнула та.

Через пару минут Луция уже сопела. А вот Алоне совсем не спалось.

«Хамка и грубиянка, раскрашенная развязная кукла, – не могла успокоиться Алона. – И как она поступит в театральное училище? Говорят, там конкурс пятьсот человек на место! А уж в России красивых девушек море! А здесь – ну никакой красоты! Рот до ушей, глаза уползли к вискам, нос курносый. Да и как там что разглядишь за тонной косметики! В цирк ей надо, рыжим клоуном, а не в театр! Наверняка и талантами Советская страна не обеднела. Очень странно, очень. Ну и бог с ней, завтра распрощаемся и больше никогда не увидимся. А жаль, я думала, что моя соседка окажется нормальной девушкой и у меня в незнакомой Москве будет подруга…»

Алона вспоминала дом в Смоленицах и квартиру в Братиславе. Уютную кухню со шторами в незабудках, большой цветной телевизор в гостиной и удобный диван, где они помещались втроем – мама, Данка и она. Папа сидел в глубоком кресле и цыкал на девочек, что они мешают слушать. Девочки прыскали, но замолкали.

Мама вязала свитер или платье, папа шуршал газетами, пахло кофе, ванильными булочками и теплом. Пахло домом, а что может быть слаще запаха дома?

Алона повздыхала, всплакнула и повернулась к стене. Поезд шел ровно, подрагивая на стыках, то притормаживая, то набирая скорость, яркие фонари придорожных станций на мгновение освещали купе, но тут же все гасло, и поезд вновь погружался в темноту. Что ждет ее там, за всеми этими километрами, полустанками, городами и городками, полями и лесами, мимо которых они проносятся?

Вскоре Алона уснула.

Проснулась она рано, потому что поезд резко затормозил. Алона поняла, что это остановка. Может, граница? Алона посмотрела в окно. Ничего не понятно: длинное желтое здание без опознавательных знаков, по перрону пробежали несколько мужчин в военной форме – не разглядеть, еще свои или уже чужие.

– Граница! – объявила проводница. – Приготовили паспорта! Граница, проверка! Потом доспите!

На часах было шесть утра.

– Эй, – сказала Алона соседке. – Эй, просыпайся! Граница!

Луция заворочалась и что-то заворчала.

В коридоре послышались громкие шаги.

В дверь постучали и тут же открыли. На пороге стояли чехословацкие пограничники – два молодых парня. Увидев сонных девушек, они разулыбались. Было видно, что они с удовольствием поболтали бы с девчонками.

Алона, натянув одеяло до подбородка, протянула паспорт, мечтая об одном: чтобы эти симпатичные и милые ребята поскорее ушли. А сонная Луцка, протирая глаза, села на койку, спустила ноги, ничуть не стесняясь своей «полуголой», на тонких бретельках, майчонки и голубых шелковых трусиков.

Смутились и Алона, и ребята, а Луция долго копалась в рюкзаке, чертыхаясь, и наконец выудила свой паспорт.

– Поспать не дают, – бурчала она, абсолютно не робея перед представителями власти.

Паспорта проверили, и Алона поймала взгляд одного из пограничников: покрасневший как рак, тот пялился на длиннющие стройные и красивые Луцкины ноги, на ее крепкую круглую маленькую грудь, на ее живот с ровным темноватым пупком, в котором торчало маленькое серебряное колечко.

– Все в порядке, – смущенно буркнул он, положив паспорта на столик. – Но укладываться не советую: сейчас придут советские пограничники!

Луция выругалась, легла и закуталась в одеяло. Ей, кажется, было плевать на советских пограничников. А Алона, как только закрылась дверь, тут же вскочила, протерла лицо влажной салфеткой, причесала волосы и надела спортивные брюки, лифчик и майку. Аккуратно застелила постель и села у окна. Почему-то дрожали руки.

И снова в коридоре раздались шаги и послышались разговоры. Теперь это был не чешский и не словацкий язык.

«Русский, – поняла Алона. – Мы въезжаем на территорию СССР».

Стало так тревожно, что она крепко сжала дрожащие руки. По спине потекла струйка пота.

«Вот и все, я в СССР. И почему мне так страшно? Это же самая лучшая в мире страна! Страна, первой построившая социализм, страна, спасшая мир от фашистов, страна, где все равны и царит всеобщая справедливость! Чего я боюсь? Да ничего! Просто я страшная трусиха, трясусь по любому поводу. А пример надо брать с этой, – она глянула на уютно спящую Луцию. – Вот это нервы и самообладание! На все плевать, даже на пограничников!»

Дверь открылась, и возникли два молодца, очень похожие на предыдущих.

Один из них – высокий, светлоглазый, с белесым чубом, падающим на глаз, – широко улыбнулся и громко сказал:

– Хорош ночевать!

Алона не поняла, но инстинктивно вздрогнула.

От его окрика проснулась и Луция. Неохотно повернулась, широко зевнула и протянула:

– Опя-я-ять?

С недовольным видом она села, взяла со стола паспорт и с кривоватой улыбкой протянула чубатому.

Тот листал документ, долго сверял фотографию с оригиналом, хмурил брови, снова листал, а потом улыбнулся и протянул паспорт владелице.

– Чего в Москву-то? – спросил он на русском.

На русском же услышал ответ. Луция скорчила гримаску и выученно, по слогам, отчеканила:

– На о-бу-че-ни-е!

– Хорошее дело, – усмехнулся чубатый. – На кого учиться-то?

Луция не поняла и пожала плечами.

Чубатый небрежно открыл паспорт Алоны, тут же хлопнул печать, козырнул и буркнул:

– Удачи!

И молодцы вышли из купе.

Алона громко выдохнула. Оказалось, что ничего страшного: парни как парни, улыбаются, шутят.

Луция зевнула и спросила:

– Чего он болтал?

– Спрашивал, на кого едешь учиться, – ответила Алона.

– А ты русский знаешь? – удивилась соседка.

– В школе учили, – ответила Алона. – А вы разве нет? Кажется, во всех школах был русский.

– Может, и был, – равнодушно ответила та. – Только я не ходила. Думала, зачем мне русский? Сейчас бы вот пригодился… Я вообще много пропускала. Болела много.

Алона кивнула, но уточнять ничего не стала. Не очень-то интересно.

Поезд стоял несколько часов. Пограничники ходили вдоль поезда, бродили по вагонам, курили на перроне, куда-то бегали, возвращались, – но и это закончилось.

По коридору прошла проводница.

– Все, скоро двинемся! – повторяла она, стучась в закрытые купе. – Кто хочет чаю и кофе?

Ох, как хотелось горячего кофе! Большущую чашку, а туда четыре ложки сахара! Да с мамиными ореховыми рогаликами! Алона достала любимую чашку – синюю, в желтых звездах, и пошла к проводнице.

– И мне прихвати! – крикнула вслед Луция.

«Ага, ни “спасибо”, ни “пожалуйста”! Интересно, где ее воспитывали? Пусть поднимается и сама идет за кофе! А то нашла прислугу! Невоспитанная нахалка».

Но по доброте душевной кофе соседке взяла.

Они сидели друг напротив друга и во все глаза смотрели в окно. За ним другая страна – интересно же! Но пока ничего интересного не было. Мимо проплывали поля и речушки, серебрившиеся на только взошедшем, еще беловатом солнце. Сверкали зеркальной гладью озерца, темнел густой еловый лес. Все так же, как и у них, на родине. Пока все так же.

Но после Польши и Чехословакии деревни оказались другими. Домики низкие, темные, а заборы во многих местах высокие, но покосившиеся и некрашеные. Палисадники заросшие, неухоженные. Да, деревня очень отличалась от той, которую они видели на родине. Алона вспомнила Смоленицы, и ей стало грустно.

Теперь она хорошо разглядела свою соседку, благо та наконец предстала без боевого раскраса.

«А она красивая, – подумала Алона. – Лицо тонкое, нежное. Кожа фарфоровая, прозрачная, глаза с бирюзовым отливом, высокий чистый лоб… Словно девушка с полотен девятнадцатого века».

Ох, если бы не красно-рыжая грива! Но сейчас волосы были забраны – и взору открылось прелестное, нежное и грустное лицо.

– А кто тебя провожал? – спросила Алона. – Прости, я просто не видела.

Луция грустно усмехнулась:

– Да никто. Я сирота, детдомовка. С года в детдоме. И где мои так называемые родители, не знаю и знать не хочу! Пьянь деревенская, бутылка дороже ребенка, зачем мне они?

– Прости, – пролепетала Алона. – Прости, я не знала.

Луция небрежно махнула рукой. Но в глазах блеснули слезы.

Вот оно как… А Алона думала, что она просто девочка-оторва: интернат, ранее взросление, выпивка, сигареты, мальчики. Свобода, о которой так мечтали все юные люди. Без претензий, долгих и нудных лекций, дурацких разговоров о девичей чести, страшилок и пугалок. Свобода – не только от вечного занудства, называемого воспитанием, а от всего. Во всем! В одежде, музыкальных пристрастиях, прическе, выборе друзей… Во времени, наконец! Никаких ограничений, вроде «домой ровно в девять, и ни минутой позже». Или: «С кем ты идешь, из какой она семьи?», «А мальчики, там будут мальчики?».

Этот контроль и недоверие вызывали только одно – стойкую злость. Хотелось закричать: «Вы что, меня не знаете? Не знаете, как я учусь, не знаете о моих победах? Не в курсе, что я в городской команде по волейболу? Не знаете моих подруг наперечет?» Впрочем, какие там подруги, настоящих подруг у Алоны не было. Да и чем с верной подругой делиться? Делиться было нечем, только обидами на родителей. Кому это интересно?

Была сестра – она же, наверное, и подруга. Но и сестра посмеивалась над Алоной: говорила, что ее сломали, а вот она, Дана, хотя бы сопротивляется. Только сопротивление заключалось в том, что короткую юбку она запихивала в сумку, а переодевалась в подъезде. Там же и красилась. И так же боялась отца.

– Интересно, какая она, эта Москва? – тихо спросила Луция. – Говорят, огромная – с одного конца до другого пару часов, представляешь? А я, кроме Крумлова и Братиславы, нигде не была. В самом детстве нас возили в Прагу, на экскурсию, но я тогда заболела и мне было не до красот. Спала все время, даже из автобуса не выходила. Потом еще на какой-то курорт возили: озеро, деревянный дом, неудобные кровати, куча москитов. Мы ходили покусанные и расчесанные до крови, то еще удовольствие… А нескольким нашим повезло, их отправили в «Артек»! Знаешь, что такое «Артек»?

Алона мотнула головой:

– Кажется, слышала, но не помню.

Луция небрежно махнула рукой, типа, эх ты.

– «Артек» – это лагерь на берегу моря! Огромный лагерь на тысячи человек! В основном, конечно, советские, но много и иностранцев. Отбирают по успехам и немножко из сирот, но тоже отличников. Как понимаешь, я не попала, – засмеялась она. – Но ребята рассказывали такое!

И Луция сделала большие глаза.

– Какое? – заинтересовалась Алона. – Что-то страшное?

– Дурочка ты, – вздохнула соседка. – При чем тут страшное? Прекрасное, а не страшное! Песни под гитару, концерты, народные танцы в костюмах… Костер по ночам, а вокруг костра – огромного, до неба! – все собираются и разговаривают, поют, танцуют… Но самое главное – море! Прикинь, они купались в море! И ракушек набрали, потом нам раздавали. Я в своей ракушке иглой сделала маленькую дырочку и носила на веревочке, представляешь?

Алона кивнула. Ракушка на веревке, бедная Луцка. А ей на четырнадцатилетние родители подарили золотые сережки и тоненькую цепочку с буковкой «А» – первой буквой ее имени. А в пятнадцать – настоящие взрослые японские часы. А в шестнадцать… В шестнадцать они поехали на неделю в Париж – вот такой был подарок. Но об этом она, разумеется, умолчала.

– Перед моим отъездом братец явился. Старший, Вроцик. Всем же сообщили, что я еду в Москву! Вот он и сообразил, что мне денег дадут. И тут же явился, гад. Идет, шатается, вот-вот рухнет. Морда синяя, под глазом фингал. Брюки драные, на ногах резиновые шлепанцы… Короче, стыдоба. Стоит и ноет: есть, типа, нечего, голодаем, пожалей. Пить – есть на что, а есть – нет! А у него, между прочим, двое детей. Канючит, ноет, противно… А я понимаю, что деньги-то мои не на детей пойдут, а на пьянку! Ну и послала его подальше. А перед этим сказала: отдай детей в интернат, придурок. Там они голодать не будут. А он – нет, никогда, я не сволочь какая-то! Ну и поковылял обратно. Все они, эти родственнички, позор мой и страх…

Алона молчала.

– А знаешь, какая у меня мечта? – вдруг оживилась Луция. – Выучиться и остаться в Москве! Найти там хорошего парня, например режиссера, выйти за него замуж и остаться! На черта мне возвращаться? Ничего у меня там нет, даже угла своего, да и подальше от этих родственничков, правильно?

Алона кивнула:

– Конечно, правильно. И дай бог, чтобы все сложилось!

– Но еще надо поступить, сдать два экзамена. У нас, иностранцев, другая программа. Потом получить комнату в общежитии – и обязательно заработать стипендию! Ну здесь уж я постараюсь, не сомневайся! Без стипендии мне не выжить…

Алоне, между прочим, тоже нужна стипендия: папа сказал, что без стипендии никакой помощи, мол, пойдешь побираться, в России нищих любят, всегда подадут. Мама тогда глянула на него и покачала головой, типа, думай, что говоришь! А дурочка Данка расхохоталась: «Алонка просит милостыню! Вот это картина!»

Да нет, за стипендию она не волновалась, стипендия у нее будет, должна быть. Недаром она, Алона Ковачова, лучшая по химии и физике во всей округе. Ведь не зря именно ей предложили поехать в серьезный вуз в Москве. Хотя брали ее и в Прагу, и в Братиславу – да в любой институт, где профилирующими были физика и химия. Только, к несчастью, папе пришла в голову мысль отправить ее в Москву. И кто его надоумил?

– Химия и физика? – скорчилась Луция. – Ой, хуже и страшнее нет ничего! Я в них вообще ни гу-гу! Хоть сто раз мне объясняй, все равно мимо! Да и математика тоже, – призналась она.

– Ну ты же гуманитарий, – утешила ее Алона. – У тебя другой склад ума.

– Да нет у меня никакого ума! – засмеялась Луцка. – И нет никакого склада! Просто кривляться умею, притворяться: жизнь научила. Ну и пою неплохо. На конкурсе один раз первое место взяла, – смутилась она. – И два – второе.

И через минуту добавила:

– И четыре раза третье!

Луция закатилась от смеха, но тут же посерьезнела.

– Хочешь, спою тебе свою песню? Или не свою, какую-нибудь известную. Ты кого любишь?

Алона смущенно пожала плечами. Кого она любит? Да тех, кто выступает по радио и телевидению: Карела Готта, Ивету Бартошову, Гану Загорову, Гелену Вондрачкову, Петера Надя с его группой.

Она несмело принялась перечислять.

– С тобой все ясно, – вздохнула Луция. – А группу «Фламинго» слышала? А Алеша Брихту? А Далибора Янду?

Алона покачала головой. Ей стало стыдно.

– Ну тогда слушай! – обрадовалась Луция и достала из чехла гитару.

Минут пять она настраивала ее, припадала ухом, кривилась, мотала головой, потом лицо ее посветлело, разгладилось, она кашлянула и провела пальцами по струнам.

А дальше она запела.

Такого хрустального – негромкого, но при этом звонкого – голоса Алоне слышать не доводилось. Луция пела о несчастной девушке, оставленной парнем. Слова песни были несложными, если не сказать примитивными, высокой поэзией там и не пахло, но это было трогательно и, главное, достоверно. Перед глазами на морском утесе стояла брошенная девушка – с длинными темными волосами, серыми, как у косули, глазами, глядящая вперед. Перед ней расстилалось серое Балтийское море, на которое было холодно и страшно смотреть.

Неожиданно песня оборвалась.

Алона вздрогнула и хрипло спросила:

– Она… Бросилась с утеса, прыгнула?

Луция пожала плечом:

– Не знаю. Каждый додумает сам. Может, дойдет до нее, что парень этот козел и топиться из-за него большая глупость? – рассмеялась она.

Улыбнулась и Алона, хотя губы слушались плохо.

После минутного перерыва Луция запела следующую песню.

Это была совсем другая песня: не жалостливая, а резкая, отчаянная, призывающая к свободе. Песня о Яне Палахе и Рышарде Сивеце, которые совершили самосожжение.

Алона испуганно вздрогнула и посмотрела на дверь.

«Сейчас нас услышат и… Прощай, Москва, прощай, институт».

Слава богу, песня закончилась, и Алона выдохнула.

Луция с интересом смотрела на соседку.

– Понравилось?

– Да, – замялась Алона, – но все-таки я больше люблю что-то лирическое, ну ты поняла…

Луция усмехнулась и запела Yesterday группы «Битлз».

Эту песню Алона знала и принялась подпевать.

В дверь постучали, и Алона вздрогнула.

На пороге стояла немолодая проводница с нахмуренными бровями.

– Девочки! Время послеобеденное, люди отдыхают. А вы тут концерт устроили! Пойте после пяти вечера, когда буду разносить чай, договорились? – И она улыбнулась. – А поете вы хорошо, душевно!

И закрыла дверь.

Луция пела не просто «хорошо, душевно». Луция пела… божественно. Алона, не понимающая в музыке, прекрасно это почувствовала. Ее случайно-неслучайная соседка, смешная детдомовская Луцка, была настоящим талантом.

«Хорошо бы ей повезло, – подумала Алона. – Хватит с нее горя и неприятностей. И хорошо бы, если бы исполнились ее мечты, хотя бы некоторые…»

Спать легли притихшие, встревоженные. Назавтра была Москва. Что она принесет таким разным девочкам, какие сюрпризы приготовит? Примет ли их этот большой, незнакомый и пока непонятный город? Чужой город, с другими правилами, привычками, запахами…

Как ни странно, Алона уснула тут же. А у Луции со сном всегда был полный порядок: только валилась на узкую интернатскую койку – и моментально уплывала в неизвестные дали. А иногда эти самые дали были такими прекрасными, что просыпаться не хотелось…

И главное – они разительно отличались от привычной жизни.