Марина Хамицевич Выше всех

Либо это очень профессиональный фотошоп, во что я очень сильно надеюсь, либо я даже не понимаю что и думать. Ведь ни одного из этих детей я в жизни не видел, и уж точно не помню себя в этом санатории. Мои родители хоть и обеспечены, но всегда отдавали меня в лагерь. Санаторий для нас был дороговат. Родители не хотели тратится на это, а откладывали деньги на моё обучение.

Очередной звонок отвлек от дальнейших размышлений.

– Марк, нам нужна предсказуемость, – сказал Станислав Иосифович, главный инвестор, высокомерный щегол чья заслуга лишь в том, что он принял фирму от своего отца. – Проект сильный, но скандал вокруг него становится токсичным.

Я ответил, что это фоновый шум, а проект – это актив.

Он сказал, что шум влияет на стоимость актива.

На этом месте мне захотелось предложить ему вложиться в кладбищенскую тишину, но я сдержался. Не из благородства. Просто такие фразы плохо смотрятся в деловом разговоре, даже если их не произносить вслух.

Я взял телефон, вышел из машины и направился к кафе.

Внутри было теплее, чем я ожидал, и громче, чем хотелось. Над стойкой гудела старая кофемашина, поэтому я пошёл подальше от нее. За соседним столиком таксист в серой толстовке доказывал девушке с ноутбуком, что навигаторы испортили город.

– Раньше человек знал улицы наизусть, – говорил он, стуча пальцем по столу. – А теперь телефон сказал направо – он и в клумбу направо.

– Раньше человек еще письма голубями отправлял. И помои под ноги сливал, – не поднимая глаз от экрана, ответила девушка. – Давайте не всё возвращать.

Из динамиков под потолком тянулся старый джаз, в котором саксофонист играл так, будто уже хотел пойти домой.

Я выбрал столик у стены, с хорошим обзором зала и выходом в двух шагах. Не из осторожности. Просто привычка. Пространство должно быть под контролем.

Инга вошла следом. Я не звал её в кафе, но она вышла из машины вместе со мной, а значит спорить поздно, она уже все решила.

– Ты можешь ехать домой, – сказал я, снимая пальто.

– Могу.

– Но не поедешь.

– Вы после разговора с инвесторами выглядите так, будто сейчас купите половину города из вредности. Я хочу быть рядом, чтобы вовремя отобрать ручку.

– У меня с собой только карандаш.

– Тем более.

Она села напротив, положила телефон и планшет на стол. Экран тут же вспыхнул входящим звонком.

– Если это юристы, скажи им, что ночью документы тоже ложатся спать.

Инга взглянула на номер.

– Это как раз юристы.

– Видишь? Даже они не верят в сказки.

Она приняла вызов и поднялась.

– Да, слушаю. Нет, сейчас не отправляйте в общий чат. Сначала мне. Да, Марк Андреевич видел публикацию. Нет, комментарий без согласования не даём.

Она отошла к стойке, но голос в маленьком кафе всё равно доносился до меня.

Инга вернулась к столику и я наконец отвлёкся от созерцания не очень хорошей отделки.

– Они нашли только часть архива, – сказала она. – По подземным помещениям запрос уйдёт утром. Ещё юристы просят вас ничего не писать Нине Шаховой.

– Я выгляжу как человек, который пишет сумасшедшим журналисткам после полуночи?

– Вы выглядите как человек, который может одной фразой устроить нам неделю пожара.

– Несправедливо. Иногда хватает двух слов. Это даже фразой не назовёшь.

Она хотела ответить, но к нашему столику подошла пожилая официантка. Поставила перед Ингой чай, передо мной – кофе. Я не успел сделать заказ.

– Я не говорил, что буду кофе, – заметил я.

– А вы пришли в кафе и по вам сразу видно, что чай вам уже не поможет, – сказала она сухо.

Инга тихо кашлянула, пряча улыбку.

Я посмотрел на чашку. Чёрный кофе, без сахара. Именно так, как я люблю.

– Смело.

– В моём возрасте это называется опыт.

– А если бы я не пил кофе?

– Тогда вы бы выбрали другое кафе.

Она уже собиралась отойти, но задержалась. Взгляд ее скользнул по моему телефону, по статуэтке премии, которую я зачем-то забрал из машины и теперь поставил на край стола, потом вернулся ко мне.

– Высоцкий, значит, – сказала она.

Инга удивлённо подняла глаза.

Я медленно взял чашку.

– Фамилия есть в открытых источниках.

– Конечно. Сейчас всё в открытых источниках, кроме совести и хорошей колбасы.

– Неожиданное сравнение.

– Жизненное.

Тамара Павловна усмехнулась уголком губ. Не заискивающе, не дружелюбно. Так усмехаются люди, которые видели слишком много уверенных мужчин и всех пережили.

– Люди с фамилией Высоцкий всегда выбирают места повыше, – сказала она.

Кофе оказался горячим, но я всё равно сделал глоток. Горечь сразу легла на язык, обволакивая рот. Лучше, чем большинство разговоров за этот день.

– Вы знаете много людей с этой фамилией?

– В Семиреченске все всех знают. Так же как и все знают обо всех. Просто не хотят этого показывать.

– Удобно.

– Очень. Люди приходят ночью, думают, что их никто не видит, а потом удивляются, откуда родилась новая сплетня.

Инга перестала пить чай. Я почувствовал это боковым зрением.

– И что город знает обо мне? – спросил я.

Тамара Павловна поставила на стол маленькую сахарницу, хотя я сахар не просил.

– Что вы не любите лишних вопросов.

– Это не город знает. Это по мне видно.

– Вот и я о том.

Она отвернулась, но я остановил её:

– Тамара.

Она чуть прищурилась.

– Прочитали табличку. Молодой, внимательный. Приятно.

– Вы сказали про фамилию не просто так.

– А вы всегда ищете подвох там, где место имело банальное любопытство?

– Профессиональная привычка.

– Тогда расслабляйтесь иногда. От такого груза спина устаёт.

Инга не выдержала:

– Вы знали семью Марка Андреевича?

Я бросил на нее взгляд. Она выдержала его спокойно. Конечно. Сегодня все решили, что могут помогать мне без разрешения. Тамара Павловна посмотрела на Ингу внимательнее.

– Семью – громкое слово. В городе люди пересекаются. Кто-то в школе, кто-то в поликлинике, кто-то в очереди за нормальной колбасой. Раньше очереди были полезнее интернета. Там слухи хотя бы проверялись соседками.

– Вы знали моего отца? – спросил я.

Она помолчала. Кофемашина за её спиной снова загудела, у стойки парень в куртке попросил капучино с собой и стал нетерпеливо постукивать банковской картой по столешнице. Тамара Павловна даже не обернулась.

– Ваш отец любил сидеть у окна, – сказала она наконец. – Не здесь. В другом месте. Любил, чтобы все было видно.

Ответ вроде был, а смысла в нём как кот наплакал. Или смысла было слишком много, и он не хотел сразу помещаться в голову.

– Где?

– В Семиреченском окон много, Марк Андреевич.

– Вы хорошо помните мое отчество.

– Мне его только что ваша помощница на всё кафе объявила. Девочка вон у окна теперь тоже знает.

Девушка с ноутбуком подняла руку, не отрываясь от экрана: – Я ничего не слышала, но если понадобится – загуглю.

Таксист фыркнул: – Вот! Я же говорю, телефоны испортили людей.

– Это не телефон, это ноутбук, – устало сказала она.

– Одна байда.

Их спор вернул в помещении прежнюю легкость. Шум, чашки, пар, разговоры. Но мой столик будто отделился тонким стеклом. Тамара стояла рядом, Инга смотрела на меня, а я вспоминал фразу неизвестного отправителя:

«Вы ведь тоже смотрели вверх».

Тоже.

Не «вы смотрели». Не «ты смотрел». Именно «тоже». Слово со связью, которую я пока не видел.

– Вы слышали о слушаниях по «Ласточке»? – спросил я.

Тамара усмехнулась.

– Милый мой, в этом районе быстрее узнают о слушаниях, чем о повышении пенсий. О первом все спорят, второго все ждут. А вы что думаете?

– Да да.

– Вы против проекта?

– Я против людей, которые заходят в старые места с чистыми ботинками и уверяют, что грязи там больше нет.

Инга осторожно поставила чашку.

– Мы проводим обследование территории.

– Конечно проводите. Сейчас без обследования даже лавочку покрасить нельзя. Только город не всегда в документах лежит.

– А где он лежит? – спросил я.

– В людях, которые до сих пор помнят, где им велели молчать.

Злость начала туманить разум. Да что это официантка о себе возомнила? Теперь даже отдохнуть спокойно не могу. А все из-за того, что в этом городе люди боятся потревожить призраков прошлого. Как будто неизвестно, что душа улетает к Богу и никак не может остаться здесь так надолго.

– Вам тоже велели молчать? – спросил я.

Тамара Павловна посмотрела на меня так, будто я наконец задал не самый глупый вопрос, но всё равно не тот.

– Мне велели работать.

– В «Ласточке»?

– Я много где работала.

– Это не ответ.

– Зато честнее некоторых ответов, которые дают с трибуны.

Инга резко взглянула на неё. Я поднял руку, останавливая. Не нужно. Тамара не была противником в привычном смысле. Она не давила, не требовала, не снимала меня на телефон. Она просто делала свет маленькое дело.

– Вы слушали мое выступление? – спросил я.

– В записи. Соседка прислала. Она у нас теперь политический обозреватель, потому что научилась пересылать файлы по ссылке.

– И?

– Говорите красиво.

– Обычно после такого следует «но».

– А вы умный, сами и поставьте.

Я рассмеялся коротко, без веселья.

– Тамара, вы ведь понимаете, что намёки – плохой способ разговаривать со мной?

– А вы думаете, со мной хорошо разговаривать приказами?

– Я не приказываю.

– Пока да.

Она забрала пустое блюдце с соседнего стола и отошла к стойке. Парень с картой тут же оживился:

– Еще одно капучино.

– Не надо так орать, – рявкнула она. – Я старая, но не глухая.

Девушка с ноутбуком прыснула в чашку. Таксист одобрительно хмыкнул:

– Вот это правильно. Молодёжь надо ставить на место.

– Дядь, вы мне один раз поездку отменили из-за пробки, не вам говорить про свое место, – отозвался парень.

Кафе жило своей ночной, упрямой жизнью. Люди спорили, пили, ждали такси, писали отчёты, смеялись у окна. Они не думали о старом санатории, подземных помещениях, архивных папках и мальчике на выцветшей фотографии. Или делали вид, что не думали. В Семиреченске это часто было одно и то же.

Я допил кофе. Он действительно оказался хорошим.

– Не смотрите на неё так, – тихо сказала Инга.

– Как?

– Как на свидетеля, которого можно допросить.

– А она кто?

– Человек, который о вашей семье что-то помнит.

– Мне не нужно, чтобы меня помнили посторонние.

Инга наклонилась ближе:

– Тогда зачем вы так напряглись? Я посмотрел на неё. Она не отвела взгляд. Смотрела на меня как на равного. В этом была её проблема. И ценность.

– Потому что за два дня слишком много людей решили, что знают обо мне больше, чем я сам.

– А если знают?

– Тогда они ошибаются в главном.

– В чём?

– В том, что это даёт им власть говорить со мной подобным образом. Я уважаю возраст и поэтому не нагрубил этой тётке, плюс я, устал и на пререкания совершенно нет сил.

Инга выдохнула через нос, будто удержалась от фразы, которая могла испортить нам обоим вечер.

Умная женщина.

Телефон снова завибрировал. Я напрягся, но это был не аноним. Сообщение от инженера: «По архивному плану есть расхождение. Завтра уточню. Не критично».

Не критично.

Любимая формулировка людей, которые ещё не поняли, где треснула плита: в стене или под ногами.

Я заблокировал экран.

– Что там? – спросила Инга.

– Завтра уточнят.

– Плохо, раз ночью тебя беспокоят.

– Я тоже так думаю.

Мы немного посидели молча. За окном проехал автобус, почти пустой, с синим светом внутри. На остановке женщина поправляла шарф ребёнку, тот вертелся и пытался наступить в лужу. Обычная сцена, простая, без подтекста. Я вдруг поймал себя на том, что смотрю на них дольше, чем нужно.

«Хватит, Марк. Не превращайся в человека, который ищет знаки в автобусах».

Я поднялся.

– Поехали.

Инга кивнула и стала собирать вещи.

У стойки Тамара протирала чашку. Я подошёл расплатиться, хотя понимал, что карта сейчас станет просто поводом продолжить разговор.

– Сколько?

– За кофе или за совет?

– А совет уже был?

– Нет. Я думаю, брать ли с вас предоплату.

– Попробуйте.

Она назвала сумму за кофе. Я приложил карту. Терминал пискнул.

– Совет будет бесплатный, – сказала она. – Не ходите по старым коридорам с людьми, которые знают план лучше вас.

Я убрал карту в бумажник.

– Вы говорите так, будто эти коридоры существуют.

– Все возможно.

– Тамара.

– Марк Андреевич.

Она произнесла моё имя спокойно, но в этом спокойствии была странная тяжесть. Не угроза. Не жалость. Печаль.

– Вы были в «Ласточке»? – спросил я.

Она поставила чашку на полку.

– Многие были.

– Я спрашиваю конкретно вас.

– А я отвечаю так, как могу.

– Или так, как хотите.

– Разница есть только для тех, кто привык получать всё сразу.

Я усмехнулся.

– Вы всегда так разговариваете с клиентами?

– С ночными – да. Днём люди проще. Им нужен кофе и булка. Ночью им зачем-то нужен совет.

Инга уже стояла у двери. Я почувствовал, что разговор упирается в стену.

– Мы ещё увидимся, – сказал я.

– Кафе работает круглосуточно.

– Я не об этом.

– Доброй ночи.

На улице от холода закололи щеки. Дверь кафе закрылась за нами мягко, оставив внутри гул, голоса и жёлтый свет. Инга застегнула пальто и пошла к машине, но у пассажирской двери остановилась.

– Она вас знала?

– Нет.

– Марк.

– Она знала такую фамилию. Это не одно и то же.

– Вы сами в это верите?

Я посмотрел на вывеску. «После» горело ровно. «Полуночи» снова мигнуло и на секунду погасло.

– Я верю в то, что завтра мне нужно закрыть вопрос с архивными планами, успокоить инвесторов и не дать чокнутой журналистке превратить стройку в экскурсию по старому хламу.

– А эта официантка?

– А Тамара варит хороший кофе и любит драматичные фразы.

Инга не спорила. Просто села в машину и закрыла дверь. Я задержался на улице еще на несколько секунд. В окне кафе было видно, как Тамара убирала чашки со столика у стены. Потом на мгновение подняла голову и посмотрела прямо туда, где стоял я.

Я не стал махать. Она тоже.

По дороге домой Инга молчала. Я был ей за это благодарен. Телефон лежал в кармане тяжёлым прямоугольником, будто внутри него оставалась не фотография, а целый чужой архив.

Я тогда не видел, что произошло после нашего ухода.

Тамара дождалась, пока дверь кафе перестала покачиваться от сквозняка, поставила мою чашку в мойку и несколько минут занималась обычными делами: вытерла стойку, отдала капучино парню, прикрикнула на таксиста, который снова начал спорить о навигаторах. Потом, когда в зале стало тише, она нагнулась и достала из-под стойки плоскую картонную папку.

Внутри лежала старая фотография санаторного двора.

Та самая, которую Марку прислал аноним.

Группа детей внутри одного из помещений «Ласточки». Кусок вывески. Лица, смотрящие в объектив с разной степенью послушания.

Тамара долго смотрела на мальчика во втором ряду.

На мальчика, который держался слишком дерзко для своего возраста.