Марина Хамицевич Выше всех

Глава 2. Суеверное общество

Районный Дом культуры выглядел так, будто его проектировали глубоко обиженные люди. Давящий серый потолок, желтый свет, выцветшие афиши кружка бальных танцев, стенд с фотографиями ветеранов труда и запах хлорки – всё это я оценил едва зашел. Как по мне, то это все должно было лишь отбить желание в принципе посещать подобные места.

Если сегодня мне хотели показать, за кого я должен бороться, он выбрал удачную декорацию.

В зале шумели. Пенсионеры занимали первые ряды, как территорию, которую им обещали в личное пользование еще при строительстве ДК. Молодые жильцы из новых домов стояли у стен с телефонами, снимали всё подряд и переглядывались с жужжащими прешептываниями, будто пришли не на слушания, а на спектакль. В углу помощник из администрации нервно листал папку, облизывал палец почти перед каждой страницей. Отвратительная привычка.

Я прошел к сцене под смешанный гул. Кто-то зашептал мою фамилию. Кто-то сказал громче:

– Вот он, который заборы наши сносить собрался.

– Заборы у вас сами падают, – тихо сказала Инга справа от меня.

Я едва заметно улыбнулся.

– Осторожнее. Начнешь говорить правду вслух – тебя полюбят не те люди.

– Я переживу.

Инга несла ноутбук и папку с распечатками, хотя вся презентация была на флешке, в облаке и у меня на планшете. Она любила резервные варианты. Я называл это тревожным расстройством, она – профессионализмом. Спор мы не закрывали уже четыре года.

На сцене стоял длинный стол, покрытый бордовой тканью с потемневшими пятнами от прежних собраний. За ним сидели мэр города, представитель администрации, главный инженер проекта и женщина из комитета по благоустройству, которая всю дорогу до ДК забрасывала меня сообщениями с просьбой «быть помягче». Я не ответил. Иногда молчание – лучший способ не обещать невозможного.

Я сел в центре, положил перед собой телефон и поймал взглядом знакомую фигуру. Конечно же она тоже втиснулась в первые ряды, чтобы все мы уж точно увидели и вспомнили женщину из видео: Нину Шахову.

Она сидела у прохода, держала блокнот прижатым к груди и смотрела на меня так, будто уже все знает и пришла меня разоблачить. Только теперь я вспомнил, что видел её раньше на городских эфирах: журналист, независимый канал, неприятная манера задавать неудобные вопросы. Не самая громкая и яркая в профессии, зато цепкая. Таких сложнее игнорировать: они не из тех кто громко кричат, они методично копают. К сожалению, в большинстве случаев благодаря их упорству и твердолобости и приходится сидеть здесь и объясняться.

Сегодня Нина была без оператора. Только телефон на маленьком штативе и диктофон в руке. Свет ДК делал её черты резче, но ей это шло. Она смотрела внимательно, с насмешкой, и мне сразу захотелось поставить её на место. Не грубо. Красиво. Представитель администрации постучал по микрофону. Колонки хрипнули, зал недовольно загудел.

– Уважаемые жители, начинаем общественные слушания по проекту комплексного развития бывшего детского санатория «Ласточка» и прилегающего к нему территории.

– Громче! – крикнули с третьего ряда.

– Да куда громче, у меня слуховой аппарат звенит! – возмутилась женщина в синей шапке, не снятой даже в помещении.

– Выключите телефоны! – добавил мужчина у стены.

– Ага, чтобы потом сказали, что мы тут ничего не говорили, – отозвался молодой парень с камерой.

Зал загудел, подхватывая реплику. Слушания ещё не начались, а люди уже нашли способ быть недовольными друг другом. В этом смысле Семиреченск был стабилен.

Администратор покраснел и посмотрел на меня с мольбой.

Я взял микрофон.

– Добрый вечер, – сказал я спокойно.

Гул не исчез сразу, но стал тише, переходя в шипение.

– Меня зовут Марк Высоцкий. Я представляю архитектурное бюро, которое разработало концепцию будущего квартала на территории бывшей «Ласточки». Я понимаю, что у многих из вас есть вопросы. Часть из них основана на реальных опасениях, часть – на слухах. Сегодня мы попробуем отделить одно от другого.

– А кто будет отделять? Вы? – крикнул кто-то слева.

– Если вы позволите, начнем с презентации проекта, – ответил я. – Потом перейдём к ответам на вопросы. К сожалению перемены, в большинстве случаев, пугают. Да. Я это тоже понимаю. Но сами посмотрите, город растёт и там где тридцать лет назад рос лес теперь стоит новый микрорайон. Только заброшенная территория стоит, как памятник былой славы. Но аварийное состояние помещения не позволяет сделать там ремонт, а долгий простой превратил когда-то крепкое здание в руины.

В первых рядах фыркнула, но та открыто возмущается перестали. Небольшая победа. Зал нельзя переубедить сразу, его нужно подкармливать маленькими кусочками.

Свет приглушили. На экране за моей спиной появился первый слайд: вид сверху. Территория «Ласточки» в нынешнем состоянии ,а в противовес ей чистая геометрия нового квартала. Стеклянные корпуса поднимались уступами, между ними шли зеленые террасы, прогулочные дорожки, детский центр, спортивная зона, подземный паркинг.

– Сейчас участок отрезан от района забором, – начал я. – Внутри аварийные корпуса, неосвещённые проходы, опасные конструкции. Мы предлагаем открыть территорию, связать её с парком, создать рабочие места, общественные пространства и жилье высокого класса.

– Высокого класса – это не для нас, – сказала женщина из первого ряда.

– Инфраструктура и общий вид будет целостным, – ответил я.

– А квартиры?

– Квартиры будут доступны тем, кто их купит.

По залу прокатился смешок. Женщина поджала губы. Да, не самый мягкий ответ. Зато честный. И если выбирать между честностью и обещанием невозможного, я всегда выбирал то, что потом проще защищать юристам.

Я продолжил презентацию. Показал разрезы, транспортную схему, озеленение, новые пешеходные связи. На слайдах всё выглядело безупречно: свет, стекло, дерево, аккуратные фигуры людей, кафе на первом этаже, дети на площадке, пожилые пары на скамейках. Я знал силу картинки. Люди могут спорить с документами, но перед красивым будущим часто теряются. Пока я говорил, зал постепенно стихал. Не потому что согласны. Скорее из любопытства. Даже ярые противники любят смотреть, как им предлагают жизнь лучше прежней.

– Старый главный корпус, – сказал я, переключая слайд, – по предварительному заключению не подлежит безопасной эксплуатации. Мы рассматриваем варианты сохранения отдельных элементов фасада в новом общественном пространстве. Не бутафория, а уважительный знак к истории города. Но превращать аварийное здание в музей страха я не считаю разумным.

– А подземная часть? – прозвучал голос из прохода.

Я не сразу повернулся. Не потому что растерялся. Просто узнал голос.

Нина Шахова подняла руку, хотя уже говорила. Отличная привычка: сначала нарушить порядок, потом сделать вид, что соблюдаешь.

– Представьтесь, пожалуйста, – попросил чиновник.

– Нина Шахова, журналист. У меня вопрос к Марку Андреевичу.

– После презентации будет блок вопросов, – заторопился помощник мэра, листая бумаги с такой силой, что одна страница выскользнула на пол.

– Вопрос как раз по презентации, – сказала она. – На ваших схемах указаны два подвальных уровня старого корпуса и технический коллектор. Но в архивном плане санатория есть еще участок подземных помещений, который не отражен в ваших материалах. Почему?

Зал оживился. Слово «подземных» действовало на людей как кость на голодную собаку. Несколько телефонов тут же поднялись выше.

Я посмотрел на экран, затем на Нину.

– Потому что мы работаем с актуальными инженерными данными, а не с любительскими копиями неизвестного происхождения.

– Это копия из городского архива, – ответила она. – На ней стоит инвентарный номер.

– Прекрасно. Архивы полны людей, которые могут вытащить оттуда все что им вздумается. Но уверяю вас, ваша информация устарела.

– Устарели помещения под землёй?

В зале кто-то хмыкнул. Нина не повышала голос, но держалась крепко. Вцепилась в тему и не собиралась отпускать. Мне даже стало интересно, кто дал ей план. – Устарела информация о них, – сказал я. – Часть ходов засыпана, часть – демонтирована, часть – ошибочно нанесена на схему, ещё на этапе проекта, а потом план был изменён из-за непрактичности проекта. Такое случается с объектами, которые десятилетиями переходили из ведомства в ведомство.

– То есть вы не знаете, есть они там или нет?

Хороший ход. Рассчитанный на публику.

Я улыбнулся.

– Я знаю, что перед началом любых работ территория будет обследована согласно нормам. Георадары, экспертизы, допуски, безопасность. Это скучные слова для журналиста, который любит громкие заголовки, но именно они отличают проект от страшилки.

– Тогда почему этих помещений нет в открытой версии проекта? . – Потому что открытая версия проекта не обязана включать каждое техническое изменение между архивной копией и фактический постройкой. Скорее всего в архив принесли изначальный проект, но в ходе строительства он был изменён.

– А жители, по-вашему, не имеют права знать, что находится под их районом?

– Жители имеют право на достоверную информацию, которая, конечно же поступит в открытые источники. А драматичные намеки оставьте на ночь, будете рассказывать страшилки в кругу друзей.

Её взгляд стал жестче. Она уже поняла, что я не дам ей разогнать тему так, как ей нужно. В этом и была разница между интервью и слушаниями: здесь вокруг сидели люди, которых можно было не только напугать, но и успокоить. Я умел второе лучше, чем она первое.

Вдруг с середины зала поднялась пожилая женщина в коричневом пальто. Она держалась за спинку кресла, пальцы у неё дрожали, но голос оказался громким.

– Были там помещения. Были. Я в прачечной работала, когда санаторий еще принимал детей. Ночами машины приезжали. Детей вывозили не как всех, не утром или днем с родителями, а поздно, а то и вообще в ночи. Заворачивали в одеяла и развозили. Я сама видела.

Гул поднялся мгновенно.

– Что вы несёте? – раздраженно сказал мужчина в дорогой куртке у стены. – Опять байки!

– Дайте ей договорить! – крикнул кто-то.

– Какие машины? Какие дети? – вмешался помощник мэра, окончательно потеряв бумаги. – У нас слушания по градостроению, а не балаган со старыми сказками. Ещё скажите, что эти дети там живут? Нет там никого! Вся территория первично обследована. Санаторий не работает уже тридцать лет. Доступ на территорию охраняется. Для постройки нового здания достоверность старых планов не так важна.

– Так документация у вас без половины подвала! – выкрикнул парень, спрятавшийся за телефоном.

Женщина в пальто пыталась продолжить:

– Они потом возвращались другие. Я соседку знала, её мальчик после смены…

– Уважаемые, прошу соблюдать регламент! – перебил мэр. Микрофон заскрипел, люди застонали. – Все воспоминания можно обсудить за столом с подругами, мы же собрались совершенно по другому поводу.

– Но скандал же! – ответили из зала.

Я молчал, давая шуму подняться. Это полезно. Когда люди кричат одновременно, они быстрее устают и начинают искать того, кто их успокоит.

Журналистка смотрела на пожилую женщину, потом на меня. Она явно хотела связать подземные помещения, ночные машины и мой проект одной красивой верёвкой. Журналисты любит такие истории.

Я включил следующий слайд. На экране возникла схема: обследование грунта, демонтаж аварийных конструкций, ограждение опасных зон, общественный контроль.

– Давайте остановим балаган И продолжим. Впредь попрошу не перебивать. Время для вопросов будет после презентации и поверьте, каждого из вас выслушаю. А саботировать слушания и перебивать оратора, чтобы вас заметили не самый лучший пример для подражания, – сказал я в микрофон, тем самым своей репликой поставив зазнавшуюся активистку на место.

Зал не сразу, но стих.

– Я уважаю ваши воспоминания. Правда. У каждого района есть истории, которые передаются на кухнях, во дворах, на лавочках. Иногда в них есть что-то от правды. Иногда – страх, который прожил дольше фактов. Ведь слух есть ни что иное как испорченный телефон. Все же играли в эту игру в детстве? Тогда вы точно знаете, как именно распространяются, слухи.

Пожилая женщина обиженно фыркнула и села.

– Я не выдумываю.

– Я не сказал, что вы выдумываете, – ответил я мягче. – Я сказал, что проект нельзя строить на воспоминаниях. Если у вас есть конкретные данные, фамилии, даты, передайте их комиссии. Мы готовы изучить всё, что относится к истории этого места.

– А если комиссия опять закроет глаза? – спросила Нина.

Я повернулся к ней.

– Нина, вы хотите ответа или чтобы я за вас придумал заголовок к вашей же статье?

По залу прошел смешок. Она не дрогнула.

– Я хочу понять, почему вы так уверены, что там нет скрытой части.

– А я хочу понять, почему вы так уверены, что она есть и имеет отношение к нашему проекту.

– Потому что документы не сходятся.

– Документы часто не сходятся до полного обследования объекта. Для этого и существуют специалисты. Не блогеры, не городские легенды, не люди, которые видели машину в темноте тридцать лет назад, а специалисты.

Зал разделился на два лагеря.

Часть недовольно зашумела, часть зааплодировала. Мои сторонники – представители инвестора, молодые жители, несколько предпринимателей из района – подхватили хлопки сразу. Аплодисменты быстро стали громче. Не буря, но достаточно, чтобы администрация выдохнула. Нина стояла в проходе, телефон на штативе продолжал записывать. Я видел, как у нее напряглись пальцы на блокноте. Злить ее оказалось веселее, чем я думал. Сломать – сложнее.

– Вы называете людей суеверными, когда они задают вопросы? – спросила она, перекрывая хлопки.

Я дождался, пока аплодисменты стихнут, и ответил уже спокойнее:

– Это ваши слова. Не придумывайте за меня фразы, это не профессионально. Ваши статьи не будут значить абсолютно ничего, если люди будут знать, что это ваши выдумки. Боюсь, что по части придумывания историй существует другая профессия. А что насчет ваших слов: я называю суеверием привычку заменять факты тревожными совпадениями. Если у вас есть документ – передайте его официально. Если у вас есть вопрос – задайте его в рамках регламента. В отведенное для этого время. Если у вас есть желание устроить из слушаний фарс, боюсь, вы ошиблись местом. Хотя, признаю, ваша попытка неплохая.

Теперь засмеялись громче. Даже чиновник прикрыл рот ладонью. Нина нервно улыбнулась краем губ, а в глазах виделась ярость.

«Не понравилось. Какая досада».

Дальше слушания пошли по привычному маршруту. Люди спрашивали про парковки, деревья, шум, детский сад, стоимость квартир, заборы и сроки. Один мужчина пятнадцать минут доказывал, что новый квартал перекроет ему вид на закат, хотя жил он на втором этаже дома, окна которого выходили на гаражи. Инга незаметно передавала мне уточнения, инженер отвечал за цифры и сроки, чиновник так старательно засыпал обещаниями, что уровень лапши на моих ушах очень быстро дошёл до критической отметки.

Но тема подземных помещений Так и висела в воздухе. Я чувствовал это по тому, как люди возвращались к ней косыми вопросами:

– А обследование будет независимое?

– А старые планы покажете?

– А доступ общественникам дадите?

– А если там опасно?

Опасно. Удобное слово. Им можно объяснить всё: закрытые ворота, отсутствующие планы, чужое молчание.

Я отвечал уверенно. Другого от меня и не ждали. Залу нужна была опора, и я ее давал. Красивые слайды снова сменяли друг друга: двор без машин, зелёная крыша, прозрачный холл, вид на реку. Будущее выглядело чистым, дорогим и хорошо освещенным. Прошлое на его фоне казалось тесным чуланом, в котором кто-то зачем-то продолжал шарить руками по пыльным полкам. Когда слушания закрыли, люди не сразу расходились. Они собирались группами, спорили, махали руками, показывали друг другу записи на телефонах. У выхода две пенсионерки ругались с парнем в худи:

– Вам лишь бы всё снести!

– Мне лишь бы район не выглядел как декорация к унылому сериалу!

– Сам ты декорация!

Я прошёл мимо, не вмешиваясь. Народная демократия в естественной среде обитания.

Инга шла рядом и быстро печатала сообщение.

– Юристы уже запросили у архива копии по подземной части, – сказала она. – Если Шахова права, нам нужно понять, почему этого нет в нашем пакете.

– Она не права. Она удачно разгоняет толпу.

– Это разные вещи?

– Для эфира – нет. Для проекта – да.

Инга убрала планшет.

– Вы слишком резко её приложили.

– Она пришла за тем чтобы меня унизить.

– Она пришла за ответом.

Я остановился у выхода из зала и посмотрел на неё.

– Инга, люди вроде Шаховой не приходят за ответом. Ответ заканчивает историю. Ей нужна дверь, за которой будет следующая дверь. За этой журналисткой стоят только громкие слова. И ни одного доказательства.

– А если за ней действительно помещение? – тихо сказала Инга.

Я не успел ответить.

У стенда с афишами стояла та самая журналистка. Уже без телефона на штативе, даже без блокнота. Она явно ждала меня, но делала вид, что читает объявление о наборе в хор «Родные напевы». Слабая маскировка, такое клише, что ещё в школе уже подобное вычисляли.

– Марк Андреевич, – сказала она, когда я подошёл.

– Нина, если это продолжение вашего цирка, то я отвечу вам только после крепкого кофе.

– Это без протокола.

– Тогда тем более. Без протокола люди часто говорят лишнее.

Она посмотрела на Ингу.

– Можно на минуту вашу помощницу?

Инга не двинулась.

– Всё, что касается проекта, можно сказать лично мне.

– А если это касается не проекта?

Я почувствовал, как внутри коротко и неприятно щелкнуло. Слишком много людей за последние дни стали произносить фразы с двойным дном. Сначала неизвестный номер. Фото. «Вы ведь тоже смотрели вверх». Теперь Нина со своим архивным планом.

Я кивнул Инге:

– Подожди у машины.

Она не сразу подчинилась. Обиделась. Потом всё же ушла к выходу, каблуки негромко постучали по старому паркету и растворились в общем шуме.

Мы с Ниной остались у стенда. Рядом две женщины обсуждали, сколько теперь будет стоить аренда, мальчик лет десяти тянул мать за рукав к автомату с шоколадками, из зала выносили складные стулья. Обычный районный вечер, в котором кто-то аккуратно подкладывал под мой проект шредер.

– Кто дал вам план? – спросил я.

Нина усмехнулась.

– Вы даже не спросили, настоящий ли он.

– Я его ещё даже не видел.

– Источник не назову.

– Разумеется. Тайна источника, свобода прессы, благородная поза на фоне облупленного ДК.

– А вы всегда общаетесь с насмешкой?

– Только когда собеседник приходит с архивной гранатой, естественно спрятанной где-то непонятно где, и делает вид, что её правда самая верная.

Ей понравилась фраза. Она не улыбнулась, но взгляд смягчился.

– Ваша открытая документация неполная, – сказала она. – И вы это знаете. Я заметила как вы нервничал.

– Вы переоцениваете мою мимику.

– Нет. Я видела вашу руку.

Я опустил взгляд. На большом пальце еще оставалась темная полоска от грифеля. После первого дня слушания я думал, что стёр её. Не стёр.

– Поздравляю, вы раскрыли заговор.

– Вы нервничаете, когда речь заходит о «Ласточке».

– Я раздражаюсь, когда непроверенные сведения пытаются выдать за факт.

– Вы сказали, что лично внутри старого корпуса не были.

– Верно.

– Но говорите о нём так, будто знаете о нем больше всех.

Я посмотрел на нее внимательнее. Нина не давила. Это было хуже. Давление можно отбить, а это уже провокация.

– Я архитектор, – сказал я. – Я принимаю решения исходя из данных, а не по ощущениям.

– Тогда вам должно быть интересно, почему часть данных исчезла.

– Мне интересно, кто хочет сделать из этого спектакль.

– А мне – кто не хочет, чтобы туда заглянули.

Мимо прошел помощник мэра, прижимая к груди папки. Одна снова выскользнула, он поймал её коленом, смутился и поспешил дальше. Нина проводила его коротким взглядом.

– Завтра я подам запрос в архив официально, – сказала она. – И в комитет. Если подземные помещения есть, это станет публичным.

– Делайте свою работу, Нина.

– Я и делаю.

– Только не путайте расследование с желанием уколоть человека, который вам не нравится.

– Вы мне не не нравитесь.

– Какая лживая формулировка. Я должен быть польщен?

Она чуть наклонила голову.

– Вы мне интересны.

Я заинтересовался таким напором. Достал телефон, чтобы проверить время, хотя он мне для этого был не нужен.

– Обычно после такой фразы люди либо пишут хороший материал, либо очень плохой. Зависит от качества проведённой вместе ночи.

– Вы не тот герой, которым я могла бы заинтересоваться.

– Герои – для сказок. В проектах есть заказчики, сроки и бюджет.

– И прошлое.

– Прошлое не имеет права держать город за горло.

– А если город сам проглотил не ту историю?

Я устал от её метафор. От её напора. От того, что в голове снова всплыло старое фото: дети у корпуса, мой поднятый подбородок, обрезанная подпись, три буквы внизу.

Экс…

Я сделал шаг к выходу.

– Раз уж вы сами же испугались своей попытки откровенно провального флирта, то хорошего вечера, Нина. И совет: если хотите бороться с проектом, найдите аргументы покрепче местных страшилок.

– У меня все будет.

– Не сомневаюсь. Люди с вашей позицией обычно не ложатся спать, пока не испортят кому-нибудь жизнь.

Она не сразу ответила. Дождалась, пока я пройду пару шагов, и только потом сказала тихо, так что это услышал только я:

– Странно, что вы так уверенно говорите о месте, где, по вашим же словам, никогда не были.

Глава 3. После полуночи

После разговора с инвесторами я понял две вещи.

Первая: люди, которые называют себя партнёрами, очень быстро вспоминают слово «риски», когда в городских пабликах появляется слово «дети».

Вторая: если я сейчас поеду домой, то проведу полночи у окна, глядя на северо-запад Семиреченска и убеждая себя, что территория «Ласточки» – просто участок земли с плохой историей и хорошей кадастровой перспективой.

Убеждать себя я не любил. Слишком много в этом было от слабости.

Поэтому я свернул с проспекта, проехал две улицы вдоль старого трамвайного кольца и остановился у кафе с вывеской «После полуночи». Вывеска горела с перебоями: слово «После» светилось мягким янтарным, а «полуночи» мигало через раз. Явно после прошедшей грозы иллюминация пострадала.

Семиреченск после одиннадцати становился совсем другим. Дневной лоск сползал с фасадов, в витринах отражались редкие прохожие, мокрый асфальт ловил свет фар, а из крайних переулков На востоке тянуло холодом реки.

Я заглушил двигатель, но не сразу вышел. Телефон лежал на соседнем сиденье. За последний час он успел заварить мне нервы лучше любого кофе.

Инвесторы сначала поздравили меня с премией. Потом аккуратно спросили про активистов. Потом уже неаккуратно – про безумную тётку с видео, архивные планы и моё детство в «Ласточке», которое непонятно как всплыло в комментариях.

Уж последнее было полным абсурдом.

Так я мог сказать, если бы вчера не увидел анонимное фото. Сопоставив его с другими фото я понял что внутри все дико похоже на интерьер “Ласточки”. Если бы не мой заточенный на деталях глаз я бы заподозрил безумца в фотошопе.