Мари Милас Опалённая жизнь

Глава 4. Лола

Я собираю волосы в высокий хвост, натягиваю леггинсы, которые обещали эффект пуш-ап и «второй кожи» (наглая ложь), и надеваю на уши спортивную повязку цвета розового зефира.

Ветер все еще кусается, а мне ни в коем случае нельзя болеть. Любой кашель или насморк с грудным ребенком на руках приравнивается к прохождению девяти кругов ада. Про температуру я вообще молчу.

Лео внимательно наблюдает за мной из своей спортивной колесницы, как строгий тренер, оценивающий форму. Я натягиваю на него новую шапочку кофейного цвета с маленькими ушками, как у медвежонка.

— Ох, Лео, мама сегодня так облажалась, — продолжаю причитать, вспоминая свое утреннее фиаско. — Но ничего, сейчас мы побегаем, и жизнь наладится, верно?

Ведь у всех этих мам в интернете всегда все замечательно. Они бегают по утрам с идеально спящими младенцами в коляске, улыбаются в камеру с сияющей кожей, будто проспали часов восемь без пробуждений, а не сорок минут. Их леггинсы не впиваются в бока, волосы лежат так, словно они успели уложить их с утра пораньше, а не завязать резинкой за доллар из отдела у кассы.

Их дети не орут.

Не плюются морковкой.

У них идеальная кухня с сияющей техникой из нержавеющей стали и совсем нет отпечатков ладоней на зеркалах и холодильнике. Видимо, эти мамы успевают готовить, когда дети спят, а не ползают под ногами, когда они переворачивают панкейки. А еще их малыши не стягивают с них штаны, пытаясь овладеть навыком ходьбы, пока они моют посуду.

Я толкаю коляску к выходу и мысленно представляю, как кто-нибудь фотографирует нас со стороны. Ведь всех этих интернет-мам всегда кто-то фотографирует на пешеходном переходе.

Фильтр: «Вдохновение». Подпись: «Быть мамой — это счастье». В реальности — я уже вспотела, хотя еще даже не начала бежать.

Когда мы выходим на улицу, Флэйминг встречает нас запахом сырой земли и булочек с корицей, которые уже успела испечь моя соседка Линда. Мать двоих детей, к слову.

А что успела сегодня я? О, разослать всем фотографию своей задницы.

Я щелкаю тормоз на коляске, проверяю ремни — дважды — и начинаю легкий бег. Лео подпрыгивает на кочках, широко раскрывая глаза, будто мы бежим не по тротуару, а по сафари-парку.

— Это называется кардио, малыш, — пыхчу я. — Полезно для сердца. И для психики.

Прохладный воздух сковывает дыхание, напоминая, что весна в Монтане — это когда солнце светит так, будто на дворе июль, а ветер хлещет по щекам, как в январе.

Мы пробегаем через всю нашу улицу, и я понимаю, что в глазах уже темнеет, хотя не прошло и десяти минут. Минуя дом почтальонши Глории, которая зачем-то поливает клумбу, на которой только-только растаял снег, я выбегаю на соседнюю улицу, а мне в спину звучит:

— Доброе утро, Лола! — кричит она так, будто находится на другом конце штата.

— Доброе! — машу я, стараясь выглядеть человеком, который любит бег.

Мимо проезжает пикап с подростками в кузове. Один из них поднимает кулак в воздух:

— Вперед, мэм! У вас отличная задница для мамочки!

О боже, они видели мое фото? Или они просто невоспитанные жертвы пубертата? Или у меня и правда отличная задница… для мамочки? Что это вообще значит? И когда я стала «мэм»?

Неужели я больше не Лола и не женщина? Я давно поняла, что уже давно не та, кто когда-то танцевала на барной стойке «Пей или уходи» после трех маргарит, но…

Я же не только мама, верно?

Я ускоряюсь, будто могу убежать от этого осознания.

Правда, мое тело явно не подписывалось на такие драматичные рывки. Поясница возмущенно ноет, а сустав в бедре щелкает так выразительно, словно аплодирует моим амбициям. Поблагодарим за это роды. Их подарки продолжают радовать меня каждый день.

Мы выбегаем на Мейн-стрит и вынужденно останавливаемся у светофора, который, судя по всему, работает в зависимости от настроения и атмосферного давления. Он то мигает желтым, то внезапно гаснет, то включает сразу все цвета, будто пытается устроить дискотеку на главной улице города.

Перед пешеходным переходом тормозит пикап мистера Грега, соседа Лили. Он великодушно машет мне рукой, пропуская, несмотря на красный свет.

— Спасибо! — улыбаюсь я и перебегаю дорогу, толкая коляску.

Совершенно случайно я бросаю взгляд на лобовое стекло. И замираю. Из-под приборной панели со стороны руля медленно поднимается… голова миссис Трент. Ее волосы цвета фуксии растрепаны, а малиновая помада смазана.

Я моргаю.

Она тоже моргает.

Мы смотрим друг на друга через стекло, и в этот момент мне хочется официально лишить себя зрения.

Она что…

Нет.

Нет-нет-нет.

Я не хочу знать, что ее голова делала в районе ширинки мистера Грега. Просто не хочу. Я резко отворачиваюсь и продолжаю бежать, стараясь вытеснить из головы любые сцены с участием этих двоих.

Флэйминг — маленький город, и иногда я бы не отказалась, чтобы даже в пикапах были шторки.

— Видишь, Лео, — пыхчу я, ускоряясь, — вот почему нам нельзя останавливаться. Никогда.

Остается надеяться, что совесть миссис Трент проснется и она сохранит фотографию моей задницы в тайне так же, как и я сохраню ее… да что бы там они ни делали.

Мы пробегаем мимо пожарной части. Ворота закрыты, но я все равно бросаю взгляд, потому что сердце делает странный скачок. Я все еще не разобралась в неуместных кульбитах в животе и с ускоренным пульсом при мысли о пожарном, с которым за последние несколько лет у меня возникла связь.

Лео начинает ерзать. Потом хныкать. И, в конце концов, переходить в режим сирены.

— Нет, — шепчу я. — Мы же только начали быть спортивными.

Он выгибается, краснеет, и через секунду Флэйминг узнает, что Лео Эйприл Эванс ненавидит бег так же, как и его мать.

Прохожие оборачиваются, собака у аптеки начинает лаять в ответ, а птицы на тротуаре разлетаются в разные стороны от шума. Самые умные мамы около детской площадки на центральной площади, конечно же, шепчутся:

— Наверное, он хочет есть.

— Я думаю, она просто плохо его одела и ему холодно.

— Мой в таком возрасте, конечно, так себя не вел.

— Она что, не в силах успокоить собственного ребенка?

Я притормаживаю и делаю все возможное, чтобы не повернуться к ним и не зарычать, как бешеная собака. Мне всегда было легче избегать конфликтов, как, видимо, и всего, что меня окружает. Я всегда сбегала в книги, потому что единственный выбор, который мне приходилось делать на странице, — блондин или брюнет. Брюнет, конечно же, всегда побеждал.

С рождением Лео я начала ощущать, как эмоции, которые подавляла в себе всю жизнь, вырываются на свободу. С каждым днем становится все труднее и труднее сдерживаться. Почему никто не говорил, что материнство делает нас по-настоящему свирепыми, когда дело касается детей?

— Все хорошо, — шепчу я, наклоняясь к Лео и поглаживая его пухлую щечку. — Ты не в рекламе подгузников. Ты настоящий ребенок. Можешь злиться на этот дурацкий бег и на этих сучек.

Он не в восторге от моей поддержки, но перестает кричать и просто недовольно хныкает.

Через пять минут я уже не бегу, а иду быстрым шагом, одной рукой качая коляску, другой поправляя повязку, которая сползла набок и теперь делает меня похожей на теннисистку, проигравшую три сета подряд.

Когда мы доходим до супермаркета, я решаю, что заслужила шоколадку.

— Быстро зайдем и выйдем, — говорю я Лео, притормаживая около доски объявлений.

Мои глаза пробегают по цветастым листовкам.

«Продам козу. Не спрашивайте почему».

Надеюсь, речь не про Пушинку с ранчо «Дыхание». Нил не избавился бы от нее даже при угрозе апокалипсиса.

«Митинг против сноса фонарного столба. 13 марта, в 15:00».

«Разыскивается три курицы. Пожалуйста, позвоните, если найдете, и не готовьте их на ужин».

«Куплю уличный туалет. Срочно».

«Пастор Джо напоминает, что в это воскресенье состоится прямой эфир с Богом».

И ни одного предложения или объявления, связанного с книгами. Неужели никто не читает? Я давно думаю организовать книжный клуб, но, когда вижу подобные объявления, начинаю думать, что населению Флэйминга намного интереснее искать кур, чем вдыхать аромат книжных страниц.

Лео начинает хныкать еще до того, как автоматические двери супермаркета закрываются за нами. Внутри пахнет кофе из автомата у кассы, бананами и чистящим средством с запахом лимона, въевшимся в шахматную плитку пола.

Я беру тележку. Потом понимаю, что у меня коляска. Значит, корзину. Нет, неудобно. Лучше буду складывать в нижний отсек коляски. Хотя нет — не поместится, и что-нибудь вывалится.

Стоп, ты же пришла за шоколадкой, Лола.

Но мне еще нужно молоко, и яйца, и хлеб. А еще у Лео закончилась каша мелкого помола. И не помешало бы захватить туалетную бумагу.

Боже!

Я все-таки хватаю тележку и кое-как управляю двумя транспортными средствами на непослушных колесиках в узких проходах магазина.

Лео переходит к полноценной истерике примерно на моменте выбора макарон, которые я не собиралась покупать, но вспомнила о них в последний момент. Мой малыш громко и драматично рыдает, придерживаясь пауз на вдох и оценку ситуации вокруг.

— Все хорошо, — шепчу я, одновременно хватая молоко и йогурт. — Мы сейчас быстренько скупим половину магазина и поедем домой.

А как мы поедем? Я же не на машине.

Ладно, я смогу привязать пакеты к ручке коляски. Должно сработать, верно? Это лучше, чем возвращаться домой, пересаживать Лео в автокресло и ехать в магазин, снова начиная сначала.

Лео взвизгивает, когда видит отдел с какой-то яркой игрушечной ерундой, и я пролетаю мимо, как ужаленная, лишь бы он ничего не схватил.

Еще пара отделов, и вроде мой список продуктов укомплектован в корзине. Миссис Кларк у кассы уже смотрит на меня с выражением «я пережила троих детей, и ты переживешь».

— Добрый день, детка, — говорит она так спокойно, будто Лео не орет на весь супермаркет.

Уже день? Совсем недавно было утро.

— Добрый, — выдыхаю я, одновременно качая коляску ногой и выгружая продукты на ленту.

Лео решает, что сейчас самый подходящий момент проверить пределы своих вокальных возможностей. Его крик отражается от стеклянных дверей холодильников с замороженной пиццей и возвращается ко мне эхом.

— О, легкие хорошие, — одобрительно кивает миссис Кларк. — Певцом будет.

— Или диктатором, — бормочу я.

Я тороплюсь и хватаю шоколадку (за которой вообще-то и пришла) у стойки импульсивных покупок. Потом еще одну на случай, если первая не справится с моим эмоциональным состоянием.

Пока миссис Кларк пробивает молоко, хлеб и кучу всего, что вообще не планировалось покупаться, я пытаюсь одновременно успокоить Лео и вспомнить, взяла ли вообще с собой банковскую карту.

Взяла!

Я расстегиваю куртку и достаю ее из спортивного лифчика чуть ли не с победным кличем. В очереди позади меня начинается яростный спор по поводу парковочных мест и цен на продукты. Кто-то швыряет на ленту колбасу и кричит:

— И сколько она стоит? Там нет ценника!

— Не кричи, Билл, сейчас я позову администратора.

Вся очередь стонет, когда миссис Кларк встает из кресла и медленно, почти лениво идет за администратором. Слава богу, я уже все оплатила и мне не придется ее ждать.

Быстро сваливаю покупки в пакеты, хватаю коляску и пулей вылетаю из магазина. Кто-то вежливо предлагает помощь, и я автоматически говорю «нет, спасибо», потому что Лола Эванс сильная и самостоятельная женщина, которая явно справляется.

Дыхание успокаивается, как только свежий воздух овевает разгоряченную кожу. Этот поход в магазин оказался более энергозатратным, чем моя долбаная пробежка. Я покачиваю ногой коляску, а сама пытаюсь найти в пакете шоколадку, чтобы хоть чуть-чуть скрасить этот день.

Но что-то не так.

Я не сразу понимаю, что именно.

Просто слишком… тихо.

Мое сердце останавливается с таким же визгом, как шины автомобиля на мокром асфальте.

Я вскидываю голову.

И действительно смотрю.

Смотрю не на коляску, а на тележку супермаркета, которую продолжаю покачивать ногой.

О боже.

О БОЖЕ.

В голове становится так тихо, будто кто-то выключил звук во всем мире. Я бросаю пакеты и резко разворачиваюсь, срываясь на бег.

— Нет-нет-нет-нет.

Коляска.

Где коляска?

Мои ноги начинают двигаться быстрее, чем мысли. Я бегу обратно ко входу, не чувствуя земли под кроссовками. Перед глазами мелькает темнота, а все тело покрывается ледяным потом.

Автоматические двери разъезжаются, и я врезаюсь в кого-то твердого и теплого.

— Тише-тише, все в порядке.

Я поднимаю голову.

Гарри.

Он держит одной рукой коляску, а другой прижимает Лео к себе, будто так и должно быть. Мой сын уже не кричит. Он внимательно изучает лицо Гарри, держась пухлой ладошкой за воротник его худи.

Господи, храни этого мужчину.

Глава 5. Лола

Интересно, меня лишат родительских прав прямо сейчас или повременят, чтобы сохранить интригу?

Я хватаюсь за грудь, ведь иначе упаду прямо здесь. Колени так дрожат, что приходится удерживать себя в вертикальном положении силой воли.

— Он решил остаться в отделе с печеньем у кассы, — говорит Гарри тихо, наблюдая за моим приступом паники. — Похоже, выбирал между овсяным и шоколадным.

— Я… я оставила его… — голос дрожит, а холод в теле сменяется резким жаром. То ли от стыда, то ли от нервного срыва, к которому я лечу быстрее, чем космический корабль.

Гарри смотрит на меня внимательно, но без упрека.

— Ты просто оставила его присмотреть за сладостями.

— Ты был в магазине? — шепчу я, пытаясь успокоиться. Из глаз рвутся слезы, которые становится сдерживать все сложнее.

Я готова разрыдаться. Ну что я за мать? Как можно забыть собственного ребенка?

— Только вошел, когда ты вылетела из него, как из ада, — уголок его губ дергается. — Сначала я подумал, что Лео остался с твоими родителями, но потом…

— Ты услышал, как он плачет, — закрываю глаза. — Я ужасная мать. Почему никто не позвал меня? Или все подумали, что я решила его бросить? Наверное, уже набирают номер службы опеки. Как думаешь, мне стоит…

— Остановись.

Гарри одной рукой берет меня за плечо, и мир перестает рассыпаться. Его пальцы твердые, как якоря, брошенные в бушующую воду. Он не встряхивает меня, лишь удерживает и заземляет мой разум.

Его ладонь скользит выше. Пальцы мягко касаются моей челюсти, приподнимают подбородок.

— Посмотри на меня, — говорит он тихо.

И я поднимаю глаза.

В его взгляде нет ни упрека, ни жалости. Только сосредоточенное спокойствие, которым при желании можно накрыться, как одеялом в холодную ночь. Его большой палец едва касается кожи под ухом, там, где пульс выдает меня с головой.

— Дыши.

И почему-то именно в этот момент воздух снова находит дорогу в легкие.

— Твое сердце стучит так громко, что его слышит даже охранник Отис в библиотеке.

— Он глухой, — задыхаясь, выдавливаю я.

Гарри смотрит на меня с выражением «в этом и суть», а потом становится серьезнее.

— Все подумали, что ты пошла относить пакеты в машину. Они развлекали Лео и даже спорили, на кого он больше похож — на тебя или на какого-то таинственного серфера из Калифорнии.

— У нас в радиусе пятисот миль нет серферов. И я не спала с серфером.

— Ну, они же этого не знают, — подмигивает он.

Я глубоко вдыхаю. Адреналин медленно отступает. Слезы все-таки вырываются и скатываются по щекам. Я тянусь к Лео, а Гарри без колебаний передает его мне.

Я прижимаю сына к груди так крепко, что он возмущенно фыркает.

— Прости, прости, прости… — шепчу я, утыкаясь носом в его мягкую шапочку с медвежьими ушками.

Лео смотрит на меня спокойно, будто не орал на весь магазин меньше пятнадцати минут назад.

— С ним все в порядке, — низкий голос Гарри продолжает успокаивать меня. — Он даже успел очаровать половину магазина.

Я нервно смеюсь сквозь слезы, которые Гарри смахивает большим пальцем.

Мы оба замираем, словно только сейчас поняли, что за последние минуты слишком часто прикасались друг к другу.

Мы друзья. И это нормально.

Но почему я чувствую опустошение, когда Гарри резко одергивает руку?

— Я перепутала коляску и тележку, — нервно покусываю губу. — Я качала тележку ногой, Гарри. Тележку.

Он фыркает, явно сдерживая смех. И этот звук вырывает истерический смешок и из меня.

— Я думала, у меня сердце остановилось, — признаюсь я. — Я буквально перестала дышать.

— Я видел, — говорит он и направляется к пакетам. — Ты бежала, будто за тобой гнался медведь.

— Лучше бы медведь, — бормочу я, вдыхая сладкий аромат Лео.

Мне нужно надышаться им, чтобы точно успокоиться. Гарри берет пакеты и возвращается к нам.

— Пойдем, я провожу вас, а то вдруг ты не найдешь свой дом. Думаю, на сегодняшний день с тебя достаточно, Шарлотта Грейс Эванс.

Я толкаю его в крепкое плечо, а Лео тянется к Гарри, цепляясь за его рукав, и вдруг широко улыбается.

Ну конечно. Ведь он снова нас спас.

— Не умничай, Гаррисон, — недовольно бормочу я, но улыбка все равно растягивает губы.

Я оглядываюсь на магазин и вижу за стеклянными дверями миссис Кларк и еще пару женщин, с интересом наблюдающих за нами, как за каким-то телешоу в прямом эфире.

Они не выглядят осуждающими. Скорее… любопытными. И, возможно, слегка разочарованными, что драма закончилась так быстро.

— Гарри, — шепчу я, — они точно знают, что я забыла ребенка, потому что…

Он тоже оглядывается, и все женщины быстро разбегаются по своим делам, как только встречаются с ним взглядом.

— Они уже обсуждают это.

— Конечно, — соглашается Гарри. — Но к обеду появится новая тема. В этом городе информационный цикл часа три, не больше.

Я слегка расслабляюсь, потому что это правда. Но тревога внутри все равно рвет и мечет. Неужели так сложно быть просто нормальной мамой? Я уже даже не стремлюсь стать лучшей…

Ладно. Кого я обманываю? Стремлюсь.

Найдите мне хоть одну адекватную женщину, которая не пытается покорить материнство как Эверест. Желательно без кислородной маски, сна и с ребенком на бедре.

Я усаживаю Лео в коляску, пристегиваю, и следующие десять минут мы идем в тишине. Гарри несет пакеты так, будто это легкий рюкзак, а не моя попытка закрыть все жизненные потребности семьи на неделю вперед.

Веки Лео начинают медленно закрываться, но он борется со сном до последнего. В конце концов, его тело и разум сдаются, и он начинает мирно сопеть.

Небо яркое, но ветер все еще бодрит так, будто у него ко мне личная неприязнь. Честно сказать, у меня к себе тоже личная неприязнь.

— Ты как? — спрашивает Гарри, когда мы поворачиваем на мою улицу.

— Я… — запинаюсь, потому что не знаю, как правильно ответить, не звуча королевой драмы. — Вроде бы нормально. Но минут двадцать назад мне казалось, что я могу лечь на асфальт и не встать.

— Загорать еще рано, асфальт не прогрелся, — шутливо замечает Гарри. — Но ты бы хорошо смотрелась в бикини.

Последнюю фразу он произносит слишком быстро, будто изо всех сил старался удержать ее в себе. Я смеюсь, смотрю на него снизу вверх и вдруг ловлю себя на мысли, что он выглядит так, будто его невозможно сбить с ног. Даже если жизнь будет усердно пытаться.