Мари Милас Опалённая жизнь

— Когда-нибудь настанет день, когда моя семья станет нормальной, — заключает Марк, откидываясь на спинку дивана.

— Верь в это, — ухмыляется мой лучший друг Томас, поглаживая бедро своей жены Джеммы, уютно расположившейся у него на коленях.

Эта гостиная слишком мала для всех людей, собравшихся в ней, но мне все же удается найти одинокий табурет рядом с родителями Лолы.

— Где наша девочка? — спрашивает ее отец, Джеймс Эванс. Он единственный, кто одет в костюм-тройку. Обычно он надевает его на официальные мероприятия, потому что должность мэра Флэйминга требует этого. Но, думаю, день рождения дочери тоже входит в число самых главных торжеств в жизни отца.

— Она… — я опускаю взгляд на пятно грудного молока на своей футболке. — Пошла к Лео.

— Этот товарищ спит уже три часа, — кивает ее мама, Руби. — Пора вставать, иначе ночью он опять устроит ей ад.

Как раз в этот момент в широком дверном проеме появляется «наша девочка» в новом платье с васильковым принтом. Одной рукой она держит Лео, уютно устроившегося на бедре и склонившего голову на ее плечо.

Боже, она прекрасна.

У меня, как и всегда, пересыхает во рту, когда я отмечаю изящные ключицы и шею с бледными веснушками, все еще сохранившими тепло ушедшего лета. Стройные ноги с тремя шрамами на колене, оставшимися после того, как в одиннадцать лет она упала с лошади. Васильковый цвет платья подчеркивает ее ярко-зеленые глаза, превращая эту девушку в богиню лета.

Лео сонно моргает и тянется своей пухлой ручкой к ее декольте. Лола успевает перехватить его ладошку до того, как он сожмет грудь.

— Ты только что поел, мистер. Имей совесть.

— Он истинный мужчина, милая, — говорит Руби, делая глоток шампанского.

— Согласна, — кивает Делайла, мама Нила. — Алан до сих пор не имеет совести.

Раздается новая череда ругательств от детей, которые давно не дети, и ворчание Нила:

— Вы можете хоть раз быть не такими неловкими?

— Что естественно, то не безобразно, сынок, — отец похлопывает его по плечу.

Лола опускает Лео на детский игровой коврик посреди гостиной, где Лили играет со своей дочерью Джулией. У них парный наряд, состоящий из розовых платьев.

Джулии уже больше года, поэтому неуверенными шагами она ковыляет к Лео и вцепляется в его светлые вьющиеся волосы.

Мы все шипим, представляя, как это неприятно.

— Джулия Саммерс! — Марк строго, но с нежностью смотрит на дочь. — Ты не можешь постоянно таскать его за волосы.

Лили хихикает и пытается освободить из мертвой хватки Джулии волосы Лео, который, к счастью, сохраняет спокойствие лабрадора.

— Она просто всегда берет дело в свои руки.

— Вся в мать, — хмыкает Марк.

Лола опускается на пол рядом с детским ковром, и ее спина оказывается прямо передо мной. Я ощущаю аромат ее духов, вызывающий мурашки по всему телу. Мягкий изгиб лопаток манит меня провести по ним кончиками пальцев, но, как и всегда, я сжимаю руку в кулак и отвожу взгляд.

К черту мою жизнь.

— Боже, почему я родилась в ноябре? Мам, ты не могла выбрать не такой дождливый месяц? Мы даже не можем выйти на улицу, потому что нас сдует ветром.

— Не то чтобы я могла повлиять на день твоего рождения, тебе ли не знать, — усмехается Руби.

Лола фыркает от смеха.

— Верно.

Я потираю челюсть, стараясь скрыть широкую улыбку. День родов Лолы отпечатался в моей памяти так ярко, поэтому теперь я не уверен, что его что-нибудь переплюнет.

Я ни разу в жизни не испытывал такого ледяного страха. Даже огонь, лижущий кожу, не пугал меня так сильно, как маленькая жизнь, появившаяся на свет в тот день. Ответственность за жизнь Лолы и Лео лежала в моих руках, и все, что я мог делать, — это всем своим существом добиваться того, чтобы они оба были здоровы.

До сих пор, каждый раз, когда я смотрю на Лео, перед глазами всплывает картина, как четкая фотография, на которой в моих руках оказалось теплое, живое и такое маленькое существо.

Прошло семь месяцев, а сердце не перестает замирать, когда этот ребенок смотрит на меня таким же, но, может быть, более осознанным взглядом, как когда мы впервые встретились.

В череде шумных разговоров и тостов за здоровье и терпение Лолы я забываю о ноющем чувстве тревоги, преследующем меня с того момента, как я вышел из комы. Спустя больше года мое тело все еще не мое. Такое ощущение, что за месяцы комы моя душа поселилась совсем в другом организме.

Организме, который не слушается. Организме, где все органы чувств обострены. Организме, который мне пришлось заново настраивать, как новый смартфон.

Неожиданный стук в дверь заставляет лопатки Лолы напрячься.

— Кто это?

Она опирается на руку и встает, оглядывая присутствующих, словно пересчитывая всех, чтобы убедиться, что все близкие ей люди на своих местах. Пожав плечами, она уходит, и спустя пару минут из прихожей доносятся визги, крики и сопливые шмыганья носом.

— Не могу поверить, Мия! — верещит Лола. — У тебя разгар учебы!

Взгляд ловит подергивание ноги Нила, как только он слышит это имя. Его лицо превращается в нечитаемую маску, а рука крепко сжимает стакан с виски.

— У моей самой лучшей, самой сексуальной подружки с огромными сиськами день рождения!

— Мои сиськи не такие уж огромные.

Ага, расскажите мне.

С того момента, как Лола забеременела, они увеличились вдвое, а после родов стали еще больше. Я бы не сказал, что они огромные, скорее… красивые и созданные для моих рук. Такие красивые, что приходили ко мне во снах больше раз, чем хотелось бы признать.

И вот опять все свелось к ее груди.

— Я правильно понимаю, что они… — откашливается Томас.

— Меряются сиськами? — подсказывает Люк, самый младший и самый беспардонный член семьи Саммерс.

— Да, именно это они делают, — кивает Джемма, хихикая.

— Твои больше! — ахает Лола.

— У наших девочек просто нет комплексов, — отмахивается Руби, поднимая бокал в сторону Эллы. — Это прекрасно.

В чем-то я с ней согласен, однако… у всех есть комплексы. Просто ее дочь очень умело их скрывает. Я не думаю, что хоть один человек в этой комнате, несмотря на любовь к Лоле, знает, что именно терзает ее изнутри. Ведь вечная улыбка и целый вагон неловких ситуаций, в которые она постоянно попадает, не дают никому увидеть настоящую Шарлотту Грейс Эванс.

Это не значит, что внутренний мир этой женщины известен мне больше, чем остальным. Просто… я не могу это объяснить.

Даже если Лола не чувствует связи между нами, ее чувствую я. И всегда знаю, что ее тревожит, что у нее болит и что не дает ей спать по ночам. Может, у меня нет ясных и четких ответов на некоторые вопросы и тайны, но иногда мне достаточно просто взглянуть на нее, чтобы понять, что что-то не так.

В гостиную влетают Мия и Лола, держась за руки.

— Вы не поверите, кто приехал! — восторг озаряет лицо Лолы, отчего ее глаза становятся еще ярче.

— Поверим, — кивает Марк. — Она же буквально стоит в одной комнате с нами.

Моя грудь вибрирует от смеха. Сухой юмор Марка иногда очень освежает.

— Фу, все такой же скучный, — ворчит Мия, целуя в щеки родителей и всех своих братьев.

— Тебя не было три месяца, вряд ли Марк резко станет лучиком счастья, — добавляет Люк.

— Он такой только с Лили, — говорю я, беря бутылку пива, которую мне протягивает Лола.

Наши пальцы соприкасаются на долю секунды, может, меньше, но я успеваю задержать дыхание, как какой-то подросток. Лола же даже не обращает внимания на это электричество, чуть не взрывающее бутылку пива, и улыбается Мие.

— Как тебе удалось приехать? Ты говорила, что этот семестр будет напряженным.

— Так и есть, — тяжело вздыхает Мия, опускаясь на детский коврик и заключая Лео в крепкие объятия, сопровождаемые звонкими чмоканьями в щеки. — Ого, парень, ты стал таким большим! Уверена, в следующий раз, когда я приеду, мы сможем отправиться в бар.

— Ты не поведешь моего ребенка в бар.

— Если только ты не соизволишь вернуться спустя лет двадцать, — хмыкает Нил, делая глоток виски.

Его глаза встречаются с разъяренным взглядом Мии поверх бокала.

— А я вижу, палка у кого-то в заднице сидит все так же глубоко.

— Правда? — Нил прикладывает руку к груди. — Как я счастлив, что ты призналась в своем недуге.

Люк присвистывает, а Марк протягивает ногу и пинает Нила.

Динамика между Нилом и Мией действительно кардинально изменилась с того момента, как Мия уехала учиться в Нью-Йорк. Причин этого никто не знает, но теперь они больше похожи на кошку с собакой, чем на лучших друзей, которыми всегда были.

— Не ссорьтесь, дети, — Делайла выступает миротворцем. — Давайте дружно отпразднуем день Лолы.

— Да, — хлопает в ладоши Лола. — Я жду свои подарки и торт!

Руби поднимается со своего места и направляется на кухню.

Дом Лолы, передавшийся ей по наследству от прабабушки, устроен просто и «по-старому»: от прихожей вглубь тянется узкий коридор с потертым деревянным полом, который поскрипывает при каждом шаге. Он ведет прямо к лестнице на второй этаж с крутыми ступенями и перилами, отполированными ладонями нескольких поколений.

Слева от коридора располагается гостиная, где мы и находимся, с небольшим диваном, креслами и камином, над которым висит семейная фотография Эвансов. Справа — кухня, всегда немного теплее остальных комнат, с запахом кофе, древесины и чего-то домашнего, присущего только Лоле.

Немыслимо, как хорошо я знаю этот дом и женщину, которая в нем живет.

В кухне звякает посуда, хлопает дверца шкафа, и спустя мгновение Руби возвращается с тортом, на котором горят свечи. К ней присоединяется Джеймс, и они поют для своей дочери «Happy birthday to you».

На третьей строчке присоединяются все остальные, и даже Лео что-то воркует на своем языке.

Множество свечей озаряет лицо Лолы, когда она закрывает глаза, чтобы загадать желание. Теплые отблески пляшут на ее светлой коже с крошечными веснушками, а ресницы отбрасывают тень на румяные щеки. Она распахивает веки, и ее глаза цвета свежескошенной травы встречаются с моими за секунду до того, как дым от погасших свечей прокладывает ленты по воздуху.

— С днем рождения меня, — тихо говорит она.

Гостиная взрывается аплодисментами, свистом и криками, будто Лола только что выиграла «Оскар».

— Подарки! — кричит Люк, уже таща к ней первый пакет. — По старшинству, конечно же, с меня.

— Ты младший, — хмыкает Марк.

— Зато самый красивый, — парирует Люк.

Лола заливается смехом, который я могу узнать с другого конца города, и, взяв с коврика Лео, опускается вместе с ним на диван. Он недавно научился сидеть, поэтому чувствует себя на седьмом небе от счастья, имея возможность смотреть не только в потолок или пол. Подарки летят к ногам Лолы один за другим, и она вместе с малышом рассматривают каждый.

От родителей — серьги с маленькими бледно-розовыми камушками. Лола прикрывает рот ладонью и Руби обнимает дочь так, будто она снова стала маленькой.

От Томаса и Джеммы — подарочный сертификат спа в Миссуле и шуточная открытка: «Чтобы иногда быть не только мамой, но и женщиной».

От Лили и Марка — три книги с красивыми обрезами.

От Мии — новый Kindle.

— Я знаю, ты жутко страдаешь после того, как раздавила старый своей задницей.

— Эй! — Лола бросает в нее оберточную бумагу. — Я просто была уставшей из-за коликов Лео.

Я сижу чуть в стороне, с маленькой коробкой на коленях, и чувствую, как потеют ладони. Господи, мне двадцать девять лет. Пора уже перестать задыхаться при виде Лолы.

Глупо. Мне доводилось вытаскивать людей из огня, держать жизнь в руках, смотреть смерти в лицо, и все равно сейчас я нервничаю сильнее, чем когда-либо.

Лола поднимает взгляд и встречается с моим.

— Ты долго будешь притворяться еще одним предметом мебели? — улыбается она.

— Я просто… — прочищаю горло. — Хотел подождать.

Я поднимаюсь и подхожу ближе, протягивая ей коробку. Она небольшая, аккуратно упакованная в перламутровую бумагу без банта и лишнего шума.

— С днем рождения, Лолс.

Она берет ее осторожно, словно чувствует, что внутри не какая-то безделушка. Секунда, и бумага тихо шуршит под ее пальцами. Лео сразу же начинает играть с упаковкой, пытаясь засунуть в рот каждый клочок. Я приседаю и перехватываю его слюнявые руки. Он возмущается лишь пару секунд, но, когда встречает мое подмигивание, дарит всей комнате широкую беззубую улыбку.

Я щекочу его ладошку, пока Лола аккуратно достает тонкую цепочку с кулоном в виде раскрытой книги с витиеватой «Л» по центру.

В комнате становится тише. Не нарочно, просто так всегда выходит, когда струна между мной и Лолой натягивается, издавая мелодию, слышную только нам.

Ну, или только мне.

— Гарри… — выдыхает она. — Он… он невероятный.

— Он подходит тебе, — говорю я, хотя она еще даже не надела его.

Я просто знаю, что он подходит только ей. Лола всегда хотела не только читать. Она хотела писать, путешествовать, исследовать этот безумный мир. Вдохновляться и вдохновлять.

Может, когда-нибудь она посмотрит на этот кулон и начнет это делать.

Она встречается со мной глазами.

— Можно… ты поможешь? — тихо просит она, убирая волосы с шеи и поворачиваясь ко мне полубоком.

Я встаю и подхожу ближе. Так близко, что чувствую тепло ее кожи, слышу дыхание, ощущаю, как весь мир сужается до этого жеста. Мои пальцы слегка дрожат, когда я застегиваю цепочку. Кулон ложится ей между ключиц — туда, куда я всегда запрещал себе смотреть слишком долго.

— Спасибо, — шепчет она, не оборачиваясь. — Это прекрасно.

Я отступаю на полшага. Ровно настолько, чтобы не перейти черту.

Вечер продолжается. Смех, торт, разговоры, Лео, который спустя несколько часов устает и устраивает истерику такого масштаба, что к нему присоединяется Джулия просто за компанию. Ну или чтобы мы не расслаблялись.

К концу вечера, когда многие уже расходятся по домам, Лола оказывается рядом со мной на кухне, пока я наливаю себе стакан воды.

Пейджер в моем кармане издает звук, и мы замираем.

— Итак, — говорит она, опираясь бедром о столешницу, — ты носишь его даже в туалет?

Я делаю глоток воды, не подавая вида.

— Нет, только в ванную.

Она закатывает глаза и скрещивает руки на груди.

— Почему ты с пейджером, если у тебя выходной, Гаррисон?

И вот мы перешли к полному имени.

— Так надо, — я ополаскиваю стакан и ставлю его на сушилку. — Полезно владеть информацией.

Она ничего не говорит, лишь смотрит на кулон, а потом на меня.

— Это очень продуманный подарок.

Потому что я знаю тебя.

— Потому что, вопреки мнению Флэйминга, я умею думать? — я усмехаюсь и опираюсь бедрами на столешницу рядом с ней. — Ты любишь книги.

Лола набирает, кажется, полную грудь воздуха, чтобы что-то сказать, но в итоге сохраняет молчание. Оно повисает между нами не тяжестью, а скорее облаком — густым туманом, не дающим мне открыться ей.

Столько лет мой мир начинается и заканчивается ею, и столько же лет я не могу набраться смелости, хотя никогда не был трусом. Дело не в том, что страшно быть отвергнутым. Поверьте, когда ты безответно влюблен столько лет, это уже не пугает.

Я больше волнуюсь, что это может изменить нашу… дружбу? Да, наверное, ее. Я просто не хочу потерять Лолу из-за какой-то неловкости, которая может сопроводить мою любовь, если она ее не примет.

— У тебя все еще пятно на футболке, — в конце концов тихо говорит она.

— Хочешь, чтобы я ее снял?

— Ты такой ...

— Невероятный? — приподнимаю брови я, подсказывая ей. — Неотразимый?

— Боже! — вспыхивает она, и ее молочная кожа моментально розовеет. — И как тебя терпят твои женщины.

Я прикусываю губу, чтобы не ляпнуть, что не помню, когда рядом со мной кто-то задерживался больше, чем на одну ночь. А теперь, когда моя спина выглядит, как поле боя, то и вовсе хотя бы стоял рядом.

— Я компенсирую это другими своими талантами, — я толкаю ее плечом и она, оставаясь верной своей неуклюжести, путается в собственных ногах и чуть не валится на пол.

— Ради бога, не стоит падать передо мной на колени в свой день рождения, Эванс, — я подхватываю ее под локоть и помогаю обрести равновесие. — Хотя не виню тебя, соблазн велик.

Она хрипло смеется, и мы вновь становится плечом к плечу, охраняя кухонные шкафы.

— Ты всегда рядом, Гарри, — наконец говорит она, устало кладя голову мне на плечо. — Спасибо.

Я не говорю ей «пожалуйста» или «не за что». Вообще не говорю ничего, потому что она озвучила факт. И меня не нужно благодарить за это.

Я всегда рядом, потому что хочу этого. Я всегда рядом, где бы она ни была.

Глава 2. Лола

Март

Я резко закрываю книгу, а потом открываю ее снова и перечитываю последнее предложение.

Закрываю.

И вновь, черт возьми, открываю.

— Не может быть! — кричу я шепотом в подушку, чтобы не разбудить Лео.

Он ворочается рядом со мной, и я поглаживаю его по переносице указательным пальцем. Это что-то вроде заклинания для сна. Стоит погладить переносицу, и Лео готов проспать еще хотя бы минут тридцать, чтобы его сумасшедшая мать дочитала главу.

Я удерживаю одной рукой книгу, а другой продолжаю гладить нежную кожу. Считаю, что мне нет смысла ложиться спать, если последние недели во время прорезывания зубов Лео просыпается каждые сорок минут.

Так что, пожалуй, я заглушу усталость тем, что главный герой романа только что признался нам, что вообще-то влюбился в героиню с первого взгляда. Это первая глава от его лица. На девяносто первом проценте книги.

Да вы с ума сошли?

Нельзя такое проворачивать за девять процентов до конца.

Кто запрещает? Я.

Я запрещаю, потому что сейчас мне придется вернуться и посмотреть на его поступки с совершенно другой стороны.

Так значит, он не просто так при первой встрече заставил ее облизать его ботинки? Я знала, просто знала, что в этом скрыт какой-то смысл. Ведь после этого он назвал ее хорошей девочкой. Теперь он видит ее слезы, слизывает их с щеки и говорит, что заставит ее обидчика копать себе могилу.

Мои щеки горят, а из горла рвется писк, который я сдерживаю с божьей помощью, не иначе. От чрезмерного напряжения между мной, героями и моей бедной губой, которую я сгрызла к чертовой матери от волнения, книга выпадает из рук, приземляясь прямо мне на лицо.

— Ауч, — бормочу я, потирая нос, погребенный под обложкой.

Если скосить глаза, то мне все еще видна его последняя реплика: «Я сожгу ради тебя мир и буду пировать на костях человечества».

Нет, нет, дорогой, только что ты сжег меня.

Я убираю книгу и пытаюсь остудить холодной ладонью лицо, пылающее так сильно, словно это меня, а не главную героиню, оттрахали в какой-то богом забытой часовне.

Я бы не отказалась, если вы меня спросите.

Лео кряхтит, а потом резко переворачивается на живот и вскидывает голову. На его лице появляется улыбка, как только он смотрит на меня. Что дети имеют против сна и почему они так рады пробуждению? Загадка Бермудского треугольника.

— Ну привет, букашка, — бормочу я, перетягивая его к себе на живот. — Идешь на рекорд. Целых сорок пять минут без пробуждения.

Лео утыкается носом мне в грудь и начинает искать доступ к соску, как какой-то крот. Я помогаю ему, освобождая грудь и усаживая нас так, чтобы он оседлал меня и обхватил ручками свой святой источник еды.

Громкое ритмичное причмокивание заполняет тишину комнаты.

— Не спеши, — шепчу я, поглаживая его кучерявую шевелюру.

Где раздобыть бальзам, который сделает мои волосы такими же мягкими?

И я вообще молчу про его ресницы длиной в милю. А эти ярко-голубые глаза? Им бы позавидовал даже Деймон Сальваторе. А все мы знаем, что у него самые красивые голубые глаза среди всех мужчин, и масса других достоинств.

Вернемся к моему сыну.

По моему честному и скромному мнению, он самый красивый ребенок, который когда-либо рождался на Земле. На других планетах не проверяла. Говорят, там нет жизни, но мы действительно будем верить тем, кто своими ногами стоял только на Луне?

Лео заканчивает трапезу, я целую его в лоб и похлопываю по спинке до тех пор, пока не выйдет воздух, которого он наглотался, как одичалый, когда думал, что его мать с минуты на минуту навечно прекратит грудное вскармливание.

Если честно, это действительно пора сделать.

Только вот я пока что морально не готова к тому, чтобы сын возненавидел меня и устроил истерику, которую услышала бы вся Монтана.

Говорят, что если дистанцироваться от ребенка во время завершения кормления, то все происходит легче и безболезненнее, но куда мне дистанцироваться? В другой угол комнаты, пока он будет орать, а мое сердце — обливаться кровью?

Совесть не позволит мне отдать Лео родителям, а самой попивать мартини (Боже, как я хочу мартини!) на веранде.

Я была бы дурой, если бы каждый раз отказывалась от помощи, потому что в моей ситуации без этого не обойтись. Но у меня есть грани, которые я отказываюсь переступать, даже если мама каждый раз предлагает мне переехать к ним.

Нет. Просто нет.

Это мой ребенок. И мы справляемся.

У нас все замечательно.

И если повторять это каждое утро и каждое ночное пробуждение, то можно почувствовать себя супермамой. Жаль только без плаща. Я бы выбрала фиолетовый или розовый, покрытый блестками.

Мне кажется, я бы классно смотрелась в каком-нибудь обтягивающем комбинезоне, ботфортах, как у Эластики из «Суперсемейки», и блестящем плаще. И с Лео на бедре. Мы бы спасли этот бренный мир.

Я тянусь к телефону и захожу в чат с подругами под названием, которое я считаю гениальным. И не потому, что его придумала я.

«Дурка».

Я: Как вы думаете, мне бы пошел плащ?

Черт, еще слишком рано, чтобы мне кто-то ответил.

Появляются две галочки, свидетельствующие о прочтении сообщения. Я улыбаюсь, этот чат работает как круглосуточный магазин, в котором ты резко захотел купить чипсы в полночь.

Лили: Типа дождевик?

Мия: Думаю, она о тренере.

Мия: О тренде.

Мия: О тройке.

Мия : Черт побери! Вы поняли.

Я: Да, Мия, о тренче. Не о тренде и не о тройке, но если ты можешь предложить мне тренера (желательно с поясом Адониса), то я открыта к предложениям *подмигивающий смайлик*.

Когда каждый участник диалога совершает опечатки в каждом слове, словно это олимпийский вид спорта, учишься понимать сказанное по одной букве.

Я: Я имею в виду блестящий плащ, как у супергероя.

Я: Супергероини.

Лили: Он будет кожаным?

Мия: Может, латекс, как в порно? И нет, у меня нет тренера *рыдающий смайлик*.

Я: Нет, с блестками.

Они молчат пару минут, а потом одновременно отвечают.

Лили: Однозначно да.

Мия: А почему мы обсуждаем это, если Хэллоуин прошел?

Джемма: А почему мы, черт возьми, не спим?

Я меняю Лео подгузник и смотрю на время. Пять утра.

Самое время сказать:

— Это будет хороший день. Мы справимся.

Он улыбается мне беззубой улыбкой. Его воспаленные десны такие красные, что у меня сжимается сердце.