Полная версия:
Максим Козлов Тихий лес
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Звук двигателя стал громче. Теперь можно было различить что это не один мотор а два — трактор и грузовик. Они шли медленно, на низкой передаче, продираясь по заброшенной дороге.
Первым из-за поворота показался трактор — старый «Беларус» с кабиной без стёкол. За рулём сидел мужчина в кепке и телогрейке, рядом с ним на крыле пристроился ещё один, молодой, в камуфляжной куртке. У него на коленях лежало ружьё, не охотничье — помповое, с коротким стволом. За трактором полз грузовик с крановой установкой, в кузове сидели люди — человек шесть с бензопилами, канистрами и термосами.
Трактор остановился в двадцати метрах от завала. Водитель заглушил мотор, стало тихо — только ветер шумел в кронах и где-то далеко стучал дятел. Мужчина в кепке вылез из кабины, невысокий, коренастый, с красным от ветра лицом. Он посмотрел на транспарант, потом на завал, потом на лес.
— Выходите, — сказал он громко. — Я знаю что вы там.
Вэнс вышел из-за дерева, за ним Генри, Эллис и Дьюк. Они встали в линию перед завалом. У Вэнса в руках ничего не было, у Генри за спиной висела бензопила, у Дьюка — телефон который он держал перед собой снимая видео.
— Убери телефон, — сказал мужчина в кепке.
— Я имею право снимать, — сказал Дьюк, и голос у него дрогнул.
— Право у тебя есть, зубов у тебя скоро не будет. Убери.
Вэнс поднял руку:
— Мы здесь чтобы поговорить.
Мужчина в кепке сплюнул на землю, слюна была коричневая от табака:
— Говорить не о чем. Это частная делянка, у меня все бумаги в порядке.
— Покажите.
— Ты кто такой чтобы я тебе показывал? Прокурор? Лесник?
— Я человек который знает что эта делянка входит в водоохранную зону. Рубить здесь нельзя.
Мужчина в кепке усмехнулся, у него не хватало двух передних зубов:
— Водоохранная зона кончается в километре отсюда, я карту смотрел.
— Ваша карта врёт.
— Все карты врут, лес тоже врёт. Только деньги не врут.
Он повернулся к молодым в камуфляже:
— Уберите завал.
Молодой спрыгнул с крыла трактора, ружьё оставил в кабине. Пошёл к завалу доставая из кармана складной нож чтобы перерезать верёвки транспаранта. Генри шагнул вперёд и встал у него на пути:
— Не трогай.
Молодой остановился. Он был выше Генри но худее, на шее татуировка — паутина уходящая под воротник:
— Отойди, дядя.
— Не отойду.
Молодой посмотрел на мужчину в кепке, тот кивнул. Ударил быстро, без замаха, в живот. Генри сложился пополам но не упал — выдохнул воздух и выпрямился, лицо серое но глаза спокойные.
— Это всё? — спросил он.
Молодой ударил снова, на этот раз в лицо. Генри покачнулся, из носа пошла кровь. Он вытер её рукавом и улыбнулся, улыбка была страшная, красная.
— Лес смотрит, — сказал он.
Молодой замер. Оглянулся на лес — деревья стояли неподвижно, ничего не изменилось. Снова посмотрел на Генри и хотел ударить в третий раз, но мужчина в кепке остановил его:
— Хватит, нечего мараться. Пусть стоят, мы поедем в объезд.
— Объезда нет, — сказал Вэнс.
— Есть, через Сухой лог. Крюк в десять километров, но мы проедем.
Вэнс промолчал. Сухой лог был отмечен на его старой карте — там был брод через ручей и подъём на плато. Но на карте отца там же была пометка красным карандашом. Отец ставил красный крест там где лес был болен. Или зол. Вэнс не знал что это значит, но пометка была.
Лесорубы развернули технику. Трактор взревел, выпустил клуб чёрного дыма и пополз обратно, грузовик с краном за ним. Молодой в камуфляже сел на крыло и смотрел на Генри пока машина не скрылась за поворотом. Взгляд у него был не злой — скорее задумчивый, как у человека который только что наступил на что-то мягкое в темноте и ещё не решил хочет ли он знать что это было.
Когда шум моторов стих, Дьюк выключил запись на телефоне, руки у него дрожали:
— Они ушли.
— Они вернутся, — сказал Вэнс. — Через Сухой лог, к вечеру будут на делянке.
— Что мы будем делать?
— Вернёмся в лагерь, будем ждать.
— Чего?
— Не знаю, — сказал Вэнс. — Чего-нибудь.
Они пошли обратно к лагерю. На этот раз дорога показалась длиннее. Лес изменился — Вэнс замечал это краем глаза но не подавал виду. Деревья которые утром были по левую руку теперь стояли справа. Тропа протоптанная час назад исчезла, вместо неё была другая — шире, ровнее, усыпанная прошлогодней хвоей так аккуратно словно её подметали.
Дьюк заметил первым:
— Мы не здесь шли.
— Здесь, — сказал Вэнс.
— Нет, я помню ту сосну. Она была сломанная, сейчас она целая.
Вэнс посмотрел на сосну на которую показывал Дьюк. Ствол был прямой, без изъянов, но на коре на высоте груди был шрам — старый, заплывший смолой. Будто когда-то в дерево ударила молния, но оно выжило и затянуло рану.
— Деревья растут, — сказал он. — Шрамы зарастают.
— За один день?
— За одну ночь. Ты сам видел утром.
Дьюк замолчал.
Они вышли к оврагу. Бревно по которому переходили утром лежало на месте, но теперь оно было другое — кора свежая, будто дерево срубили только вчера. Вэнс потрогал срез, смола ещё не застыла — липкая, тёплая.
— Кто-то заменил бревно, — сказала Эллис.
— Здесь никого нет, — сказал Генри. — Только мы.
— Тогда кто?
Генри пожал плечами. Он перешёл первым, бревно пружинило под его весом но держало крепко. За ним перешли остальные.
В лагере ничего не изменилось. Палатка стояла на месте, кострище было холодным. Но на брезенте где они оставили сухой паёк лежало что-то новое. Вэнс подошёл ближе — горсть желудей, крупные, коричневые, блестящие. Они были разложены ровным кругом, как те птичьи кости в первый день.
— Кто это принёс? — спросил Дьюк.
— Никто, — сказал Вэнс. — Они упали с дуба.
— Дуб стоит в пятидесяти метрах, жёлуди так далеко не падают.
— Значит ветер.
— Ветра не было.
Вэнс не ответил. Он собрал жёлуди в карман, они были тяжёлые будто налитые свинцом.
День тянулся медленно. Солнце так и не пробило облака, свет оставался серым, плоским, без теней. Вэнс сидел у костра и чистил бензопилу. Генри спал. Дьюк пересматривал видео на телефоне надеясь поймать связь и отправить файл, связи не было. Эллис ушла к дубу.
Она стояла под его кроной и смотрела вверх. Ветви переплетались так густо что неба не было видно, только чёрная сетка на сером фоне. Кора была тёплая, она приложила ладонь — тепло пульсировало, медленно, ритмично, раз в секунду. Как сердце.
— Ты живой, — сказала она тихо.
Дуб молчал, но ветви качнулись. Ветра не было.
К вечеру вернулись лесорубы. Они пришли не по дороге — вышли из леса со стороны Сухого лога. Их было меньше, трактор остался где-то там в логу. Шли пешком, грязные, злые. У молодого в камуфляже была рассечена бровь, у водителя в кепке — порван рукав, двое из кузова грузовика хромали.
Они остановились у края делянки увидев палатку и костёр. Мужчина в кепке вышел вперёд, он больше не улыбался:
— Что вы сделали с дорогой?
— Ничего, — сказал Вэнс. — Мы были здесь.
— Врёшь. Дорога исчезла.
— Дороги не исчезают.
— Эта исчезла. Мы проехали по ней утром, вечером её нет. Только лес, густой как стена. Мы шли пешком два часа.
Вэнс посмотрел на Генри, тот пожал плечами.
— Мы не знаем о чём вы говорите, — сказал Вэнс.
Мужчина в кепке сплюнул, на этот раз слюна была красная:
— Трактор утонул в болоте. Болота там никогда не было, оно появилось за час. Мы ехали и вдруг земля ушла из-под колёс, трактор встал на брюхо. Мы вытаскивали его верёвками, потом пошли пешком. Лес вёл нас кругами, мы шли на звук. На голос.
— Какой голос? — спросила Эллис.
Мужчина в кепке посмотрел на неё, глаза красные, воспалённые:
— Женский. Она звала меня по имени. По имени которое знала только моя мать. Мать умерла двадцать лет назад.
Он замолчал. Лес вокруг стоял тихо, даже птицы перестали петь.
— Мы уйдём, — сказал вдруг мужчина в кепке. — Заберём технику и уйдём. Заплатите за простой — и уйдём.
— У нас нет денег, — сказал Вэнс.
— Тогда сидите здесь, пока лес вас не сожрёт.
Повернулся и пошёл обратно в лес, его люди потянулись за ним. Молодой в камуфляже задержался, посмотрел на Генри:
— Ты сказал утром «лес смотрит». Я думал ты псих, теперь я думаю что ты прав.
— Что ты слышал в лесу? — спросил Генри.
— Голос, мужской. Он повторял мои слова — то что я сказал утром тебе: «отойди, дядя». Повторял снова и снова, разными голосами. Как будто лес запомнил и учился говорить.
Он догнал своих и исчез за деревьями.
Ночью пошёл дождь — мелкий, холодный, осенний. Он шумел по тенту палатки, и звук этот был похож на шёпот. Вэнс лежал и слушал, думал о словах лесоруба: «лес запомнил и учился говорить». Вспомнил птичьи черепа на ветке, круг из костей, жёлуди на брезенте, голос зовущий его по имени. Лес действительно запоминал.
Сел. Рядом спал Дьюк, Эллис лежала с открытыми глазами.
— Ты слышишь? — спросила она.
— Дождь.
— Нет, под дождём. Шаги.
Вэнс прислушался. Сначала ничего, потом — да. Мягкие, тяжёлые шаги по мокрой хвое. Они обходили палатку по кругу: раз, два, три. Остановились у входа.
Вэнс взял фонарь, откинул полог и посветил наружу.
Никого.
Только дождь и мокрые стволы деревьев блестящие в луче света. На земле перед входом лежало что-то белое. Он наклонился и поднял — кость, большая берцовая кость. Человеческая, старая, чисто обглоданная будто её варили. На кости были вырезаны буквы — неровные, глубокие, словно их процарапали ножом.
«ПОСАДИ ДЕРЕВО».
Вэнс отбросил кость, она ударилась о ствол сосны и упала в мох. Дождь продолжал идти, шаги удалялись в лес — тяжёлые, влажные, чавкающие по грязи. Он закрыл полог и лёг, сна не было до утра.
Утром дождь кончился, лес парил. Туман висел между стволами — белый, плотный, как молоко. Вэнс вышел из палатки. На брезенте снова лежали жёлуди, теперь их было больше. Они были разложены не кругом а буквами: «ПОСАДИ».
Он сгрёб их ногой, жёлуди рассыпались по земле, один закатился под корень дуба.
Вэнс посмотрел на дуб. Ветви его теперь указывали на север — на ту часть леса где они ещё не были, на ту часть где на карте отца стоял красный крест.
— Мы идём туда, — сказал он когда остальные проснулись.
— Зачем? — спросил Дьюк.
— Там что-то есть, то что лес хочет нам показать.
— Лес ничего не хочет, это просто деревья.
— Ты сам в это не веришь.
Дьюк промолчал.
Они собрали лагерь: сложили палатку, упаковали рюкзаки. Генри взял обе бензопилы, Вэнс — карту отца, Эллис ничего не взяла кроме фляги с водой и ножа.
Пошли на север в туман, туда где ветви дуба указывали дорогу. Лес молчал, птицы не пели. Только шаги шуршали по мокрой хвое и где-то далеко, на самой границе слышимости, стучал дятел.
Тук. Тук-тук. Тук.
«По-са-ди. Де-ре-во».
Или это просто стук.
Красный крест
Туман не рассеялся к полудню. Он стал только гуще. Белый, влажный, он глушил звуки и скрадывал расстояния. Деревья выступали из него внезапно, как столбы из воды. Сначала ствол, потом ветви, потом снова ничего.
Вэнс шёл первым. Он держал компас в левой руке и карту в правой. Карта намокла, но чернила не поплыли. Красный крест, поставленный отцом, был всё так же ярок, будто его нарисовали вчера. Он находился в трёх километрах к северу от делянки, в низине, отмеченной как «Сухой лог».
— Сухой лог не сухой, — сказал Генри. Он шёл вторым и смотрел под ноги. Земля чавкала, вода выступала из мха при каждом шаге.
— Лесорубы сказали там болото, — отозвался Дьюк. — Трактор утонул.
— Трактор не тонет в болоте которого вчера не было.
— Значит оно было всегда, просто они не заметили.
— Болото не появляется за один день.
— Здесь всё появляется за день. Деревья, тропы, голоса.
Дьюк замолчал. Он думал о том что сказал. Это звучало как бред. Но он видел сосны которых не было вчера, он слышал шаги ночью, он держал в руках кость с вырезанными словами. Бред стал реальностью, а реальность отступила как туман в котором они шли.
Эллис замыкала цепочку. Она шла и слушала лес. Лес звучал иначе чем вчера. Не было птиц, не было ветра в кронах. Был только ровный, низкий гул — тот самый что они слышали утром у делянки. Он шёл из-под земли. Или из стволов. Или из воздуха. Она не могла понять.
— Гул, — сказала она.
Вэнс остановился:
— Я слышу.
— Что это?
— Может вода, подземная река.
— Здесь нет подземных рек, скала.
— Значит что-то другое.
Он пошёл дальше. Гул не стихал, становился громче по мере того как они углублялись в лес. Теперь его слышали все. Дьюк зажал уши ладонями, но это не помогало — гул проходил сквозь руки, сквозь кости, прямо в голову.
— Я больше не могу, — сказал он.
— Можешь, — сказал Генри. — Это просто звук, он не делает больно.
— Делает, он давит.
— Это страх давит, не звук.
Дьюк опустил руки. Гул остался, но теперь он казался не громче, а просто везде. Как дыхание огромного зверя спящего под корнями.
Через час они вышли к краю низины. Туман здесь редел, разрываемый чем-то что поднималось снизу — теплом. От земли шёл пар. Вэнс остановился у последнего ряда деревьев и посмотрел вниз.
Сухой лог не был сухим. Он был затоплен. Вода стояла чёрная, маслянистая, без ряби. Из неё торчали стволы мёртвых деревьев — голые, серые, без коры. Некоторые были повалены и лежали полузатопленные как утопленники. Посередине лога, накренившись на бок, стоял трактор. Вода доходила ему до середины кабины, кабина была пуста.
— Там что-то есть, — сказала Эллис.
— Где?
— Под водой, у корней.
Вэнс прищурился. Вода была тёмная, почти непрозрачная, но у основания мёртвых деревьев что-то белело. Не кости — что-то крупнее, геометрически правильное.
— Камни, — сказал он. — Фундамент.
— Здесь был дом?
— Или что-то другое.
Он достал карту. Красный крест стоял точно в центре низины. Отец не писал что здесь, он просто поставил крест. Вэнс помнил как отец рисовал карту: сидел за кухонным столом, пил чай и водил карандашом. «Здесь не ходи», — сказал он тогда. «Почему?» — «Потому что я так сказал». Отец никогда не объяснял, он просто знал.
— Нам нужно спуститься, — сказал Вэнс.
— Зачем? — спросил Дьюк. — Там вода, там трактор, там ничего нет.
— Там то за чем мы пришли.
— Мы пришли спасать лес от вырубки. Лесорубы ушли, мы победили, можно возвращаться.
— Они не ушли, они где-то здесь. И лес не спасён, он ждёт.
— Чего?
— Не знаю. Узнаем когда спустимся.
Он начал спускаться по склону. Земля была скользкая, глинистая, ноги ехали. Вэнс хватался за ветки кустарника чтобы не упасть. Ветки были холодные и мокрые, с них капало. Гул стал громче, теперь он пульсировал — не ровно, а толчками, как сердце.
Остальные пошли за ним.
Внизу у кромки воды гул стал невыносимым. Дьюк сел на корточки и закрыл голову руками. Генри стоял расставив ноги и смотрел на трактор. Эллис подошла к воде и опустила в неё руку. Вода была тёплая, как суп.
— Она живая, — сказала она.
— Вода не может быть живой, — сказал Вэнс.
— Эта может.
Вынула руку. С пальцев стекала не вода а что-то более густое, слизистое — прозрачное но тянущееся нитями. Эллис вытерла руку о штаны.
— Нам нужно туда, — сказал Вэнс указывая на фундамент.
— Там глубоко, — сказал Генри. — По пояс, может больше.
— Здесь есть бревна, сделаем плот.
— Бревна гнилые, не выдержат.
— Выдержат. Они мёртвые но крепкие.
Генри посмотрел на него, потом на бревна, потом снова на Вэнса:
— Ты говоришь как твой отец.
— Ты не знал моего отца.
— Я знаю таких людей. Они говорят с лесом, лес им отвечает. Это плохо кончается.
— У нас нет выбора.
Генри пожал плечами, достал топор и пошёл к ближайшему поваленному дереву. Оно лежало наполовину в воде, наполовину на берегу. Кора с него слезла, древесина была серая, трухлявая с виду. Генри ударил топором — звук был глухой, но древесина не раскрошилась. Она была твёрдая внутри, как железо.
— Странное дерево, — сказал он.
— Здесь всё странное, — сказал Вэнс.
Они сделали плот из трёх брёвен, связали их верёвкой которую Генри носил в рюкзаке. Верёвка была альпинистская, тонкая но прочная. Плот получился узкий, шаткий, но держал на воде одного человека.
— Я поплыву, — сказал Вэнс.
— Нет, — сказала Эллис. — Я легче, плот выдержит меня лучше.
— Ты не знаешь что искать.
— Ты тоже не знаешь.
Вэнс помолчал.
— Ищи фундамент. Там должно быть что-то: камень с надписью, или яма, или не знаю. Что-то что объяснит почему отец поставил здесь крест.
Эллис кивнула, сняла рюкзак и сапоги. Вода была тёплая, но ей не хотелось мочить ноги в этой слизи. Ступила на плот — он качнулся но устоял. Генри подал ей длинный шест который вырубил из молодой ели:
— Отталкивайся от дна, там должно быть твёрдо.
Эллис оттолкнулась, плот медленно поплыл к центру лога. Вода расступалась перед ним без всплеска, будто не хотела чтобы её тревожили. Эллис смотрела вниз. Дно было близко, она видела его сквозь чёрную воду — ровное, глинистое, с редкими камнями. И костями. Их было много, они лежали вперемешку — мелкие и крупные, старые, обросшие тёмным налётом. Звериные или человеческие, сверху не разобрать.
Плот ткнулся в фундамент. Эллис ухватилась за край камня. Камень был грубо отёсанный, поросший мхом. Подтянулась и встала на него. Вода здесь доходила до щиколотки. Фундамент уходил под воду квадратом — три метра на три. Внутри квадрата была яма, глубокая. Из неё поднималось тепло и тот самый гул.
Эллис заглянула в яму. Темно. Достала фонарик из кармана куртки и посветила вниз.
Луч выхватил ступени — каменные, стёртые, уходящие во тьму. На стенах ямы висели корни, толстые как канаты. Они спускались сверху от мёртвых деревьев и уходили в глубину. Они пульсировали — медленно, ритмично, в такт гулу.
— Здесь ход! — крикнула она.
— Что внизу? — спросил Вэнс с берега.
— Не вижу, темно.
— Не спускайся, жди нас.
Но она уже ступила на первую ступень.
Ступени были скользкие от слизи. Эллис держалась за корни чтобы не упасть. Корни были тёплые, они вздрагивали под ладонью как живые. Она спускалась медленно, считая ступени: одна, две, три. На десятой гул стал тише — или уши привыкли.
Посветила вниз. Лестница кончалась, дальше шёл коридор. Стены земляные, укреплённые досками. Доски старые, потемневшие, но крепкие. На них были вырезаны буквы — такие же как на кости.
«ПОСАДИ ДЕРЕВО».«ПОМНИ».«ДЫШИ».
Эллис пошла по коридору. Он вёл вниз под уклон. Воздух стал теплее и пах землёй, грибами и чем-то сладким как гниющее мясо. Она зажала нос но запах проникал сквозь пальцы.
Коридор кончился. Она вышла в круглую комнату: земляной пол, земляной потолок с которого свисали корни. В центре комнаты стояло дерево. Живое. Оно росло здесь под землёй без света. Ствол тонкий, искривлённый, с бледной почти белой корой. Ветви тянулись к потолку и врастали в него, становясь теми самыми корнями что свисали сверху. Листьев не было, вместо них на ветвях висели предметы.
Эллис подошла ближе. На ветке висели часы — мужские, на старом кожаном ремешке. Они шли. Секундная стрелка двигалась, но не вперёд — назад.
На другой ветке — очки в тонкой стальной оправе, как у Дьюка.На третьей — фляга, старая, алюминиевая, с вмятиной на боку. Точно такая же как у Генри.На четвёртой — нож с костяной ручкой.
Эллис отступила на шаг. Она поняла. Дерево собирало их вещи. Не те что были при них сейчас — те что были с ними в прошлом. Или будут в будущем. Или...
Она не успела додумать. Сзади раздались шаги — тяжёлые, влажные. Обернулась.
В коридоре стоял человек. Высокий, в старой телогрейке и кепке. Лицо в тени, но она узнала его по очертаниям. Мужчина из бригады лесорубов, тот что сидел за рулём трактора, тот что говорил про мать.
— Вы нашли, — сказал он. Голос глухой, будто шёл из-под воды.
— Что это за место? — спросила Эллис.
— Суд.
— Какой суд?
— Корней. Лес судит тех кто его убивал. Кто рубил, кто жёг, кто продавал.
— Я не рубила.
— Ты пришла с теми кто рубил. Ты свидетель.
Шагнул вперёд, свет от фонарика упал на его лицо. Глаза были белые — не белки, а вся роговица, молочно-белая, без зрачков. Он был слеп. Или мёртв. Или что-то третьё.
Эллис попятилась, спина упёрлась в ствол дерева. Кора была горячая, она обжигала даже через куртку.
— Что вам нужно? — спросила она.
— Мне ничего. Я уже отдал — трактор, зрение, память. Я посадил дерево и ушёл. Теперь я сторож, жду следующего.
— Следующего кого?
— Того кто придёт с красным крестом на карте. Того кто знал и забыл.
В коридоре послышались ещё шаги — быстрые, лёгкие. Вэнс. За ним Генри и Дьюк. Они вбежали в комнату и остановились увидев человека в кепке.
— Отойди от неё, — сказал Вэнс.
Человек в кепке повернулся к нему, белые глаза уставились в лицо Вэнса:
— Ты пришёл. Сын лесника, того что ставил кресты.
— Откуда вы знаете моего отца?
— Все знают. Лес помнит. Он помнит каждого кто входил с топором. Твой отец входил, он не рубил — только смотрел и рисовал карту. Лес его отпустил. Но крест остался. Крест это приглашение, для тебя.
— Я не принимаю приглашений от деревьев.
— Примешь. Все принимают. Твой отец принял. Он вернулся сюда через двадцать лет, один, ночью. Он посадил дерево.
— Какое дерево?
— То на котором висят ваши вещи.
Вэнс посмотрел на дерево. На ветке висели часы. Он узнал их — часы отца. Он помнил их на отцовском запястье. Отец носил их до самой смерти, после похорон часы пропали. Вэнс думал что их украли в больнице.
— Это его дерево, — сказал человек в кепке. — Он посадил его вместо себя. Дерево растёт и собирает то что вы потеряли, то что вы забыли, то что вы убили.
— Я ничего не убивал.
— Врёшь.
Голос прозвучал не из уст человека в кепке — он пришёл от дерева, или из стен, или из земли под ногами. Вэнс почувствовал как вибрирует воздух.
— Ты убил, — сказал голос. Теперь он был женский, старческий. Тот самый что звал его по имени в первую ночь. — Ты убил дерево. Одно. Давно. Ты забыл. Лес не забыл.
Вэнс закрыл глаза. Он не хотел вспоминать, но воспоминание пришло само.
Ему было шестнадцать. Приехал на дачу с друзьями, они пили пиво, жгли костёр. Кто-то предложил срубить молодую ель на спор. Вэнс взял топор, ударил три раза. Ель упала, они сожгли её в костре. Он не думал об этом пятнадцать лет. Это было глупо, по-детски, неважно.
— Важно, — сказал голос. — Каждое дерево важно. Каждое помнит. Ты должен посадить новое.
— Я посажу. Я посажу много. Я за этим пришёл — спасать лес.
— Спасать не сажать. Спасать — стоять с плакатом. Сажать — отдавать себя. Твой отец отдал. Он посадил дерево и умер через год. Сердце. Это плата.
— Я не верю.
— Поверишь.
Гул усилился. Стены комнаты задрожали, с потолка посыпалась земля. Дерево в центре засветилось — белая кора стала прозрачной, и внутри ствола Вэнс увидел движение. Там текла не смола, там текла кровь. Или что-то похожее на кровь — густое, красное, пульсирующее.
Человек в кепке отступил в тень:
