Максим Козлов Нелюбовь

— Можно, — сказал Данилов. — Красота — это активность медиальной орбитофронтальной коры, которую мы измеряем в баллах по шкале BOLD-сигнала. Страдание — это активность передней поясной коры и островка. У меня в лаборатории есть приборы, которые делают это каждый день. Если вы считаете, что ваше страдание неизмеримо, — придите, я измерю.

Философ побагровел. Анна, сидевшая рядом с Даниловым, чуть заметно улыбнулась.

— Вы лишаете человека тайны, — сказал Линдквист примирительно. — А без тайны жизнь теряет смысл.

— Смысл — это тоже нейрохимический процесс, — ответил Данилов. — Выработка дофамина при достижении целей. Если вам нужна тайна, чтобы вырабатывать дофамин, — это ваше право. Но не выдавайте это за науку.

Дискуссия продолжалась ещё час. Спорили, перебивали, жестикулировали. Психолог из Калифорнии пыталась примирить стороны, говоря о биопсихосоциальной модели, но её никто не слушал. Анна выступила с коротким замечанием о том, что понимание механизмов не отменяет феноменологического опыта, но и не делает его магическим. Данилов смотрел на неё и думал, что она говорит именно то, что он сам хотел бы сказать, только лучше — мягче, дипломатичнее. Он не умел так. Он умел только бить фактами.

После круглого стола к нему подошли несколько человек. Кто-то спорил, кто-то благодарил, кто-то просил автограф на книге. Данилов расписался на трёх экземплярах «Любви не существует» и на одном салфетке — девушка-студентка сказала, что книга изменила её жизнь. Он кивнул и забыл её лицо через секунду.

Анна ждала его у выхода.

— Вы были в ударе, — сказала она.— Я был собой.— Знаю. Поэтому и говорю — в ударе.

Они вышли из здания. Снег прекратился, и сквозь облака пробивалось что-то похожее на солнце — редкое для ноября, почти забытое. Анна предложила пообедать не в отеле, а где-нибудь в городе. Данилов согласился. Они нашли ресторанчик на набережной — старый, с деревянными балками под потолком и свечами на столах. Свечи. Это было слишком. Слишком романтично. Данилов чуть не сказал об этом вслух, но смолчал.

Они заказали рыбу — какую-то местную, название которой он не запомнил. Анна говорила о своей работе, о том, как трудно получать гранты в Швеции, о том, что она подумывает переехать в Америку. Данилов слушал и вдруг поймал себя на мысли: а что, если бы она переехала к нему? В его лабораторию? В его город? В его квартиру?

Он одёрнул себя. Это безумие. У него контракт. У него жена. У него жизнь, выстроенная как идеальный график.

— О чём вы думаете? — спросила Анна.— О работе, — соврал он. Соврал впервые за долгое время. Раньше ему некому было врать.

После обеда они гуляли по городу. Анна показывала ему остров Юргорден, где стоял старый военный корабль, превращённый в музей. Они ходили по палубе, трогали деревянные перила, читали таблички. Данилов не интересовался историей — она была для него просто последовательностью событий, лишённой научной строгости. Но здесь, рядом с Анной, даже старый корабль казался чем-то значительным. Или не корабль. А то, что она стояла рядом, и ветер с залива трепал её волосы, и она смеялась, когда он сказал что-то про шведскую бюрократию.

Смеялась.

У неё был хороший смех. Негромкий, как будто она смеялась в себя, а не наружу.

Данилов вдруг понял, что хочет, чтобы она смеялась ещё. Чтобы он был причиной этого смеха. Это было новое желание, не связанное ни с сексом, ни с работой, ни с выгодой. Просто желание. Просто хотеть.

— Завтра ваш доклад, — сказала Анна, когда они возвращались в отель. Уже темнело — в ноябре темнело рано, часа в четыре. Фонари отражались в мокрой брусчатке.— Да.— Волнуетесь?— Нет. А нужно?— Нет. Но люди обычно волнуются.— Я не обычно.

Она остановилась. Они стояли на маленьком мосту через канал. Вода была чёрной, маслянистой, в ней дрожали огни.

— Михаил, — сказала она, и он заметил, что она впервые назвала его по имени без «профессор» и без отчества. — Можно задать личный вопрос?— Задайте.— Вы счастливы?

Вопрос ударил его, как разряд дефибриллятора. Счастлив. Он не задавал себе этот вопрос никогда. Вернее, задавал, но в другой формулировке: «Эффективна ли моя жизнь?» На этот вопрос ответ был «да». Эффективность высокая. Продуктивность выше среднего по отрасли. Целевые показатели достигаются. Но счастье? Это ненаучный термин. В психиатрии используют «субъективное благополучие», но и его он у себя не замерял.

— Я не знаю, — сказал он. И это была правда.

Анна кивнула, как будто ожидала именно такого ответа.

— Я тоже не знаю, — сказала она. — Я изучила счастье вдоль и поперёк. Знаю все нейромедиаторы, все структуры, все корреляции. Могу измерить его у любого человека. А у себя — не могу. Как будто прибор не работает на операторе.

— Может быть, счастье — это не состояние, а процесс? — сказал Данилов, удивляясь сам себе. Он никогда не говорил таких вещей. Это было ненаучно, почти поэтично.— Может быть. Но процесс требует движения. А я стою на месте. И вы... мне кажется, вы тоже.

Она посмотрела на него, и в этом взгляде было что-то, от чего у Данилова перехватило дыхание. Не метафорически — реально перехватило, диафрагма сжалась, воздух застрял в трахее. Он знал физиологию этого ощущения — спазм гладкой мускулатуры бронхов под влиянием вегетативной нервной системы. Но знание не помогало. Воздуха всё равно не хватало.

— Анна... — начал он и не закончил.

Потому что она вдруг сделала шаг вперёд и поцеловала его.

Это не было похоже на поцелуи с Еленой. С Еленой поцелуи были частью протокола — определённая продолжительность, определённая интенсивность, без лишней слюны. Этот поцелуй был другим. Он не поддавался измерению. В нём был вкус кофе и холода, запах её духов — что-то цитрусовое, — и ещё что-то, чему не было названия. Данилов стоял, не отвечая, не отстраняясь, просто позволяя этому происходить. Его мозг, его прекрасный, тренированный мозг, который всегда находил объяснение всему, сейчас молчал. Ни одной мысли. Только ощущения.

Она отстранилась первой.

— Простите, — сказала она, и голос у неё был ниже обычного, с той самой хрипотцой, которую он заметил в первый вечер. — Я не должна была.— Нет, — сказал он. — Не должны были.

Но он не хотел, чтобы она извинялась. Он хотел, чтобы она сделала это снова. И ещё. И ещё. Его тело говорило на языке, который был старше его теорий, старше науки, старше всего, что он знал.

— Я пойду, — сказала Анна. — Увидимся завтра. На докладе.

И ушла. Быстро, не оборачиваясь. Её шаги затихли на том конце моста.

Данилов остался стоять. Снег снова пошёл — мелкий, колючий. Он стоял и смотрел на чёрную воду, и в голове, наконец, включился внутренний голос. Тот самый, который всегда комментировал, анализировал, раскладывал по полочкам.

«Итак, — сказал голос. — Что мы имеем? Поцелуй. Инициирован объектом А.Б. Продолжительность — ориентировочно семь секунд. Субъективная оценка — находится за пределами шкалы. Физиологические реакции: тахикардия (пульс около ста десяти), гипервентиляция, спазм диафрагмы, предположительно — активация симпатической нервной системы. Нейрохимический профиль: резкий выброс дофамина, норадреналина, возможна активация опиоидной системы (обезболивающий эффект — обрати внимание, что холод перестал ощущаться). Диагноз: острая фаза романтической влюблённости. Прогноз: при продолжении контакта — усиление симптомов, пик через три-шесть месяцев, плато, спад. При прерывании контакта — возвращение к базовому уровню через две-четыре недели. Рекомендация: прервать».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.