Максим Козлов Нелюбовь

Контракт

Утром в понедельник Данилов проснулся ровно в шесть сорок пять, за пятнадцать минут до будильника. Он всегда просыпался раньше будильника. Это была привычка, выработанная годами лабораторной работы, когда каждая минута сна рассчитывалась по формуле, выведенной им самим: оптимальная продолжительность — семь часов двенадцать минут, отклонение — не более девяти минут. Он лежал на спине, глядя в потолок, на котором трещина в штукатурке напоминала разветвление нейронной сети. Трещина появилась три года назад, и Данилов каждый раз думал, что надо бы замазать, но не замазывал. Она была точной копией дендритного древа пирамидального нейрона гиппокампа, и это его забавляло.

На кухне уже гудела кофемашина. Жена вставала раньше.

Их квартира была просторной и светлой, с окнами на южную сторону, в новом доме на Мичуринском. Квартира была куплена в ипотеку, оформленную строго пополам, как и всё в их браке. Мебель — шведский минимализм, который они выбрали вместе, сравнив тридцать четыре варианта по десятибалльной шкале эргономичности. Никаких картин на стенах, кроме одной — репродукция схемы синаптической передачи из атласа Кахала, подаренная коллегами на свадьбу. Надпись на рамке: «Всё есть химия».

Данилов спустил ноги на пол. Паркет был холодным. Он нащупал тапочки — ровно на том месте, где оставил их вечером. Жена приучила его к порядку, за что он был ей благодарен. В молодости, в аспирантуре, он жил в свинарнике, и это отвлекало. Беспорядок создаёт шум в рабочей памяти, снижая продуктивность на двенадцать-пятнадцать процентов. Теперь каждый предмет имел своё место, и Данилову это нравилось. Нравилось — не то слово. Он не любил слова «нравится». Он предпочитал «оптимально». Это оптимально, когда вещи лежат на своих местах.

На кухне сидела Елена. Она просматривала журнал «Nature Neuroscience» на планшете и пила зелёный чай. Никакого кофе — кофеин повышал у неё тревожность, она проверяла это на себе в течение полугода, вела дневники, строила графики, потом предъявила ему результаты. Он не спорил. Спорить с данными глупо.

— Доброе утро, — сказал он.— Доброе, — она не подняла глаз. — Сегодня оценка.— Я помню.

Он налил себе кофе без сахара и сел напротив. Кофе был именно той температуры, которую он предпочитал — шестьдесят два градуса. Елена каким-то образом всегда подгадывала так, чтобы кофе был готов к его приходу. Возможно, она слышала его шаги. Возможно, у неё было внутреннее чувство времени. Данилов не спрашивал. Это была одна из тех мелочей, которые делали их партнёрство эффективным.

Их браку было девять лет. Точнее — девять лет и четыре месяца.

Они заключили контракт на десять лет.

Данилов помнил тот вечер в кафе на территории университета. Они только что закончили совместную статью про корреляцию окситоциновых рецепторов и длительности моногамных отношений у желтобрюхих полёвок. Статья пошла в хороший журнал. Они сидели за пластиковым столиком, ели безвкусные сэндвичи, и Елена вдруг сказала: «Слушай, нам же хорошо вместе. Давай поженимся. Но только без всей этой романтической чуши. Как партнёры. Я тут набросала кое-что».

И вытащила из сумки листок.

Это было похоже на неё. Елена всегда носила с собой блокнот и записывала идеи, даже самые абсурдные. Она была лучшим нейрохимиком в их лаборатории, возможно, лучшим в стране. Когда она говорила о чем-то, это уже было продумано и просчитано. Её мозг работал как идеально отлаженный механизм — Данилов часто думал, что женился бы на её мозге, а тело было приятным дополнением.

Листок содержал тезисы. Данилов прочитал их, улыбнулся. Потом перечитал.

Всё было логично.

Они заключили контракт.

Официальный брак, зарегистрированный в загсе, потому что иначе — проблемы с налогами, с наследством, с арендой лабораторного оборудования, которое иногда оформляли на семью. Но поверх официального брака — частный договор, составленный ими обоими, распечатанный в двух экземплярах, подписанный и заверенный у нотариуса. Нотариус, пожилой мужчина с усталым лицом, прочитал документ дважды и спросил: «Вы серьёзно?» Елена ответила: «Абсолютно». Нотариус пожал плечами и поставил печать.

Контракт состоял из семнадцати пунктов. Первый пункт гласил: «Настоящий союз является партнёрством, основанным на рациональном расчёте и взаимной выгоде. Стороны признают, что романтическая любовь есть временное нейрохимическое состояние, и не обязуются испытывать её в течение срока действия контракта». Второй пункт определял срок — десять лет с правом продления. Третий пункт регулировал сексуальные отношения: не реже одного раза в неделю, не чаще трёх раз, по взаимной договорённости, в дни, свободные от интенсивной лабораторной работы. Четвёртый — финансы: общий бюджет, но личные сбережения неприкосновенны. Пятый — дети: вопрос откладывается до завершения текущего исследовательского гранта, после чего будет рассмотрен на основе анализа временны́х и материальных ресурсов. И так далее, вплоть до семнадцатого пункта — о процедуре расторжения.

Каждый год они проводили оценку эффективности.

Сегодня была девятая оценка.

Данилов допил кофе и пошёл в душ. Вода должна была быть сорока двух градусов, он выставил регулятор. Под струёй он закрыл глаза и подумал, что через год контракт истекает, и нужно будет решать, продлевать ли его. Скорее всего, да. Елена была идеальным партнёром. Она не раздражала его, не требовала эмоций, не ждала цветов. Они говорили на одном языке — языке цифр, графиков, статистической значимости. Они понимали друг друга. Понимание — вот что важно, а не бабочки в животе. Бабочки — это всего лишь выброс норадреналина, снижение серотонина до уровней, сравнимых с обсессивно-компульсивным расстройством. Данилов писал об этом в своей книге. Книга называлась «Любви не существует», и она сделала его знаменитым.

Когда он вышел из душа, Елена уже ушла. На столе лежала записка: «Оценка в 20:00. Не опаздывай. Я приготовила презентацию». Данилов усмехнулся. Презентация. Она действительно готовила презентации к ежегодной оценке — со слайдами, графиками и выводами. Первые пару раз он думал, что это шутка, но Елена не шутила. Она никогда не шутила о делах.

Он оделся в свой обычный костюм — у него было три одинаковых серых костюма, чтобы не тратить время на выбор. Выбор одежды — это когнитивная нагрузка, а когнитивную нагрузку нужно оптимизировать. В лабораторию он приехал к восьми.

Лаборатория нейробиологии межличностных отношений занимала целое крыло четвёртого этажа университетского комплекса. Данилов возглавлял её последние пять лет, после того как предыдущий заведующий, старик Брагинский, ушёл на пенсию. Брагинский был романтиком — он до сих пор верил, что в любви есть нечто непознаваемое, нечто, не сводимое к биохимии. Данилов уважал его как учёного, но считал эту позицию сентиментальным бредом. Непознаваемого не существует. Существует только непознанное. А граница между ними — это просто вопрос времени и методов.

Сегодня у него была запланирована работа с аспиранткой — они анализировали фМРТ-снимки влюблённых. Проект шёл третий год. Они набрали группу испытуемых — сорок два человека, находящихся в первой стадии романтических отношений, срок от трёх до девяти месяцев. Им показывали фотографии их партнёров и незнакомых людей, и отслеживали активность мозга. Результаты были предсказуемыми. Вентральная тегментальная область загоралась, как новогодняя ёлка, когда испытуемые видели объект своей «любви». Хвостатое ядро пылало дофамином. Островковая доля реагировала на любой намёк на угрозу отношениям. Всё это Данилов описал ещё в книге, но проект нужен был для новых данных. Новые данные — это новые гранты. Новые гранты — это новые приборы. Приборы — это власть.

Аспирантку звали Кира. Ей было двадцать четыре, она была способной, но излишне эмоциональной. Данилов пару раз ловил на себе её взгляды, и его это раздражало. Он знал, что у студентов иногда возникает так называемый перенос — они проецируют на преподавателя родительские фигуры или романтические фантазии. Это было изучено, описано, классифицировано. В ответ на это требовалось соблюдать дистанцию. Он соблюдал. Даже нарочно был с ней холоднее, чем с другими.

— Доброе утро, Михаил Андреевич! — Кира улыбнулась слишком широко.— Доброе. Отчёт по вчерашним снимкам готов?— Да, вот. — Она протянула распечатку. — У испытуемой номер семнадцать аномальный всплеск в миндалевидном теле. Я подумала...— Это страх, — перебил Данилов. — Она боится своего партнёра. Исключите её из выборки. Это исказит результаты.— Но может, это просто тревожная привязанность? Мы могли бы...— Исключите. Мы изучаем типичные паттерны, а не клинические случаи.

Кира кивнула и опустила глаза. Данилов заметил, что у неё дрогнули губы. Ему стало неприятно. Не то чтобы он чувствовал вину — вина была для него такой же химической реакцией, как и всё остальное, — но он не любил создавать неэффективные ситуации. Расстроенный сотрудник работает хуже. Надо будет как-нибудь похвалить её за что-нибудь, чтобы сбалансировать дофаминовый фон.

Он прошёл в свой кабинет и сел за стол.

Кабинет был обставлен скупо. Стол, три стула, шкаф с книгами, на стене — портрет Павлова, почему-то оставшийся от Брагинского. Данилов не стал его снимать. Павлов был великим учёным, хоть и ошибался во многом. На столе стояла фотография — он и Елена на конференции в Барселоне, пять лет назад. Они оба смотрят в объектив, не улыбаются. Им не нужны улыбки.

Данилов открыл ноутбук и проверил почту.

Среди приглашений на конференции, запросов от журналистов и циркуляров из министерства было письмо от издателя. Книга «Любви не существует» продалась тиражом больше полумиллиона экземпляров на четырёх языках. Издатель предлагал написать продолжение — что-нибудь про дружбу, про родительскую любовь, про патриотизм. Всё разложить по полочкам. Данилов подумал, что это можно сделать. Тема была благодатной. Люди всё ещё верили в сказки. Он мог бы развенчать и эти мифы. Но для этого нужны были новые исследования, а значит, новый грант. Он сделал пометку в ежедневнике.

В двенадцать он пообедал в университетской столовой. Рыба с рисом, зелёный чай. Питание должно быть регулярным и сбалансированным. Глюкоза нужна мозгу, белок нужен нейротрансмиттерам. Всё просто.

После обеда у него была лекция для студентов четвёртого курса. Тема: «Нейрохимия привязанности». Он читал эту лекцию в пятый раз, и знал её наизусть. Студенты слушали внимательно — он умел говорить увлекательно даже о скучных вещах. Это было его талантом. Он рассказывал о прерийных полёвках, которые хранят верность партнёру, потому что у них высокая плотность окситоциновых рецепторов в прилежащем ядре. Рассказывал о людях, у которых ген AVPR1A определяет склонность к моногамии или промискуитету. Показывал графики, схемы, снимки. Студенты смеялись, когда он говорил: «Любовь — это просто способ заставить вас размножаться. Природа не заботится о вашем счастье. Ей нужно, чтобы вы передали гены дальше. А для этого она награждает вас дофаминовым кайфом, который вы принимаете за нечто возвышенное».

Одна студентка подняла руку. Худая девушка в больших очках, похожая на Елену в молодости.

— А вы сами верите в любовь?— Я верю в данные, — ответил Данилов. — Данные говорят, что любовь — это химия. Значит, я верю в химию.— Но вы женаты.— Да. И мой брак — лучшее подтверждение моей теории. Мы с женой — партнёры, и это работает лучше, чем все эти... чувства. — Он сделал паузу. — Чувства — это переменная с высокой дисперсией. На них нельзя строить долгосрочные отношения. А на рациональном расчёте — можно.

Студенты зашумели. Кто-то хмыкнул, кто-то покачал головой. Данилову было всё равно. Он привык к такой реакции. Его книга вызывала споры — от обожания до проклятий. Его приглашали на ток-шоу, где он сидел напротив поэтов и философов, и они кричали, что он убивает душу, а он спокойно отвечал, что души не существует, пока не доказано обратное. Рейтинги были высокими. Издатель был доволен.

После лекции он вернулся в лабораторию и проработал до шести. Потом поехал домой.

Оценка.

Елена уже ждала его в гостиной. Она переоделась в домашнее — серые брюки, белая рубашка. Никакого макияжа, волосы собраны в хвост. Она выглядела строго и деловито, как на заседании учёного совета. На журнальном столике стоял ноутбук, подключённый к телевизору. На экране — первый слайд презентации: «Оценка эффективности брачного партнёрства. Год 9».

Данилов сел в кресло. Елена стояла с пультом в руке.

— Начнём? — спросила она.— Начинай.

Она нажала кнопку. Второй слайд: «Финансовые показатели». График их доходов и расходов за год. Красная линия — доходы (растут), синяя — расходы (стабильны). Итог: профицит 23 процента. Оценка: отлично.

Третий слайд: «Бытовые условия». Распределение домашних обязанностей. Круговая диаграмма: 50 на 50, с погрешностью 2 процента в пользу Елены (она брала на себя вызов сантехника и общение с управляющей компанией). Оценка: хорошо.

Четвёртый слайд: «Сексуальная сфера». Частота, продолжительность, взаимная удовлетворённость (по десятибалльной шкале, среднее за год — 7,8). Оценка: удовлетворительно, с рекомендацией повысить разнообразие в следующем периоде.

Данилов слушал и время от времени кивал. Он и сам готовил мысленный отчёт, и их оценки в целом совпадали. Это было удобно. Это было предсказуемо.

Пятый слайд: «Эмоциональная поддержка». Елена зачитывала тезисы.

— В этом году у тебя был тяжёлый период с рецензией на статью в Science. Я выслушала тебя трижды, что соответствует протоколу. Ты выслушал меня дважды — по поводу конфликта с деканом и по поводу смерти моей тёти. Я оцениваю как «удовлетворительно», поскольку в случае с тётей ты предложил рациональный анализ ситуации, но не проявил эмпатии. Мне нужна была не аналитика, а сочувствие.

Данилов пожал плечами.

— Ты знала, за кого выходишь. Я нейробиолог, а не психотерапевт.— Я знала. Но запрос был зафиксирован. Ты мог бы сымитировать.— Имитация неэффективна. Я предпочитаю честность.

Елена помолчала, глядя в свои заметки. Потом кивнула.

— Принято. Продолжим.

Шестой слайд: «Интеллектуальное сотрудничество». Совместные статьи, проекты, обсуждения. Оценка: отлично. Они написали за год две статьи и запустили новое исследование. Это была лучшая часть их брака, и Данилов знал, что Елена так же считает. Они были идеальной научной парой, и все в университете это признавали.

Седьмой слайд: «Общие цели». Перспективы продления контракта. Елена смотрела на него поверх очков.

— Через год контракт истекает. Я предлагаю начать обсуждение сейчас, чтобы принять взвешенное решение. У меня есть предварительные соображения.

Данилов напрягся. Он не ожидал, что она поднимет эту тему сегодня. Он думал, у них ещё год.

— Какие соображения?— Я считаю, что контракт следует продлить ещё на пять лет. Условия оставить прежними, с небольшими корректировками. Пункт о детях — я готова рассмотреть рождение одного ребёнка, при условии найма няни и сохранения моей рабочей нагрузки не менее 80 процентов от текущей.

Данилов молчал. Ребёнок. Это слово прозвучало как-то странно, не вписывалось в презентацию. Он представил себе младенца в их квартире — крик, пелёнки, нарушенный режим. Нет. Это невозможно. Но он не сказал этого вслух. Вместо этого он кивнул.

— Я обдумаю.

Елена пристально посмотрела на него, но ничего не добавила. Она закрыла презентацию и села в кресло напротив.

— Теперь ты, — сказала она. — Твои замечания.

Данилов прокашлялся. У него было два замечания. Первое — она слишком часто оставляла посуду в раковине на ночь, а не мыла сразу. Это создавало визуальный шум. Второе — она стала реже инициировать секс, ссылаясь на усталость, и это снижало общую оценку по сексуальной сфере. Елена записала оба пункта в блокнот и пообещала скорректировать поведение.

На этом официальная часть закончилась. Они поужинали — запечённая рыба с овощами, приготовленная Еленой по графику (готовили они по очереди, неделю через неделю). За ужином обсуждали новый грант и конференцию в Стокгольме, куда обоих пригласили с докладами.

Всё было хорошо. Всё было правильно.

Данилов лежал в постели и слушал дыхание жены. Она заснула быстро, как всегда. У неё был отличный сон — глубокий, ровный, без пробуждений. Она сама говорила, что её мозг умеет отключаться, когда нужно. Он завидовал этому. Его собственный мозг часто продолжал работать, прокручивая дневные данные, споря с оппонентами, формулируя тезисы для будущих статей.

Он думал о контракте.

Продлить на пять лет. Это логично. Они отлично функционируют вместе. Но что-то в нём сопротивлялось. Что-то, чему он не мог подобрать название. Он попытался проанализировать это чувство — лёгкий дискомфорт в груди, будто маленький камень застрял где-то под рёбрами. Может, это просто несварение. Рыба была слишком солёной.

Или это страх перед ребёнком. Да, наверное, так. Страх, что ребёнок нарушит его работу, его режим, его тишину. Это объяснимо. Это эволюционно обусловленная реакция — самцы многих видов сопротивляются родительству, потому что оно требует ресурсов.

Он повернулся на бок и закрыл глаза.

Завтра нужно было доделать статью. И ещё письмо из Стокгольма — подтвердить участие в конференции. Тема конференции была «Биология и культура: новые границы». Скучная тема, но Стокгольм — это Стокгольм. Можно будет посмотреть на старый город, выпить хорошего кофе, купить Елене какой-нибудь сувенир. Она любила керамику. У них была полка с керамическими кружками из всех городов, где они побывали вместе. Это была её идея — коллекция как материальное свидетельство совместной истории. Он считал это сентиментальным, но не возражал. Кружки не занимали много места.

Сон пришёл в два часа ночи. Данилову приснилась странная вещь — будто он стоит на краю обрыва, и внизу море, и кто-то зовёт его по имени голосом, которого он не знает. Он просыпался в поту, но к утру забыл этот сон.

Утром был вторник. Дождь барабанил по стеклу. Данилов проснулся ровно в шесть сорок пять, за пятнадцать минут до будильника. Трещина на потолке была на месте. Кофемашина на кухне гудела. Всё повторялось.

Но что-то изменилось.

Он понял это не сразу. Только когда вышел к завтраку и увидел Елену, склонившуюся над планшетом, и она подняла глаза, и он встретил её взгляд — спокойный, оценивающий, привычный. И вдруг подумал: я знаю о ней всё. Каждую молекулу её нейромедиаторов, каждый паттерн её поведения, каждую реакцию. Я могу предсказать, что она скажет, прежде чем она откроет рот. Я могу рассчитать её настроение по фазе менструального цикла. И эта предсказуемость — она была не уютной, она была удушающей.

— Доброе утро, — сказала Елена.— Доброе, — ответил он.

И подумал: неужели так будет всегда.

Он не знал тогда, что через три недели полетит в Стокгольм и встретит женщину, которая скажет ему: «Любви не существует, я читала вашу книгу». И согласится с каждым его словом. И улыбнётся так, что у него перехватит дыхание, и анализы потом покажут то, что он и так знал без анализов — дофамин, серотонин, норадреналин, весь этот коктейль, который люди называют любовью.

Но это будет потом.

А пока было утро вторника. Дождь за окном. Жена напротив. И долгий, предсказуемый, рациональный день впереди.

Данилов взял чашку кофе и сделал глоток. Кофе был температуры шестьдесят два градуса. Идеально.

Всё было идеально.

И от этого хотелось выть.

Стокгольм

Самолёт приземлился в Арланде в девять сорок по местному. Данилов не спал всю дорогу — не из-за турбулентности или неудобного кресла, а потому что рядом сидел толстяк, который храпел с частотой, напоминавшей сигнал неисправного томографа. Данилов считал храп. На две тысячи семисотом вдохе он сбился и стал смотреть в иллюминатор. Облака были плотные, серые — ноябрь в Швеции не баловал солнцем.

Он думал о том, что сказал Елене перед отлётом.

Ничего особенного. «Пока». Она кивнула, не отрываясь от статьи. Они не целовались на прощание — это не было предусмотрено протоколом. Поцелуи в их браке имели функциональное значение: либо часть прелюдии, либо формальность при публичных мероприятиях. В аэропорту не было публики, и прелюдия не планировалась. Так что «пока» было оптимальным прощанием.

Но когда он уже шёл к гейту, его настигло странное чувство — как будто он что-то забыл. Не паспорт, не бумажник, не телефон. Что-то другое. Он проверил карманы, потом внутреннее состояние. Ничего. Ложная тревога. Мозг иногда генерирует сигналы без причины — спонтанная активность нейронов, так называемый нейронный шум. Он записал это в мысленный блокнот как курьёз.

Теперь, в такси по дороге из аэропорта, он снова вспомнил об этом. Нейронный шум. Или нет.

За окном проносились леса, озёра, аккуратные домики с черепичными крышами. Всё чистое, прибранное, как лаборатория после кварцевания. Швеция напоминала ему идеально спланированный эксперимент — каждая деталь на месте, никаких лишних переменных. Ему это нравилось. И не нравилось одновременно. Слишком стерильно. Даже снег, начавший падать крупными хлопьями, выглядел каким-то синтетическим.

Конференция проходила в отеле «Кларион» в центре города. Регистрация, бейджики, программка на плотной бумаге. Данилов взял программку и пробежал глазами. Пленарные доклады, секции, круглые столы. Его собственное выступление было запланировано на пятницу, последний день — организаторы явно считали, что его тема соберёт аудиторию под занавес. «Любовь как нейрохимический конструкт: обзор современных данных». Скучное название, но он нарочно сделал его скучным. Он не любил сенсаций. Сенсации — удел шарлатанов.

Администраторша за стойкой выдала ключ-карту и сказала с акцентом, который делал её английский похожим на пение: «Номер четыреста двенадцать, четвёртый этаж, лифт направо. Завтрак с шести до десяти. Приятного пребывания, профессор Данилов».

Он кивнул. Приятное пребывание. Ещё одна условность.

Номер оказался стандартным — кровать, стол, стул, телевизор, который он не включит, ванная с белыми полотенцами, сложенными лебедем. Лебедь его развеселил. Интересно, сколько времени горничная тратит на этих лебедей? Минуту? Полторы? Если в отеле триста номеров, и в каждом лебедь, то общее время — от трёхсот до четырёхсот пятидесяти минут в день. Пять-семь часов. Целый рабочий день, потраченный на сворачивание полотенец. Человечество тратит себя на удивительно бессмысленные вещи.

Он развернул лебедя, бросил полотенце на кровать, достал ноутбук и проверил почту. Два письма. Первое от Елены — короткое, в её обычном стиле. «Долетел? Как номер?» Второе от Киры, аспирантки — длинное, с вопросами по поводу одного из графиков. Данилов ответил обоим. Елене: «Долетел, номер стандартный, всё в порядке». Кире: «Перепроверьте ось Y, у вас там, кажется, смещение на полпроцента». Он не перечитывал письма перед отправкой. Зачем? Слова — это просто контейнеры для информации. Если информация доставлена, контейнер можно выбросить.

Потом он спустился в конференц-зал.

Первое пленарное заседание было посвящено эпигенетике стресса. Выступал пожилой немец с седой бородой, который говорил монотонно и смотрел поверх очков. Данилов слушал вполуха, записывая в блокнот только те данные, которые могли пригодиться для его собственной работы. Остальное время он разглядывал аудиторию. Человек двести. Биологи, нейробиологи, несколько философов (их он определял по мятым пиджакам и отсутствию бейджиков с указанием лаборатории). Все приехали обсуждать границы биологии и культуры, как будто эти границы вообще существовали. Данилов считал, что культура — это просто биология, растянутая во времени и распределённая по популяции. Нет никакой границы. Есть только химия и её производные.

Он бы скучал весь день, но вечером был приём — коктейль в холле отеля, неформальное общение, вино и канапе. Данилов не любил такие мероприятия. Разговоры ни о чём, шутки, которые нужно понимать, обязательные улыбки. Всё это требовало актёрской игры, а он был плохим актёром. Но посещать было нужно — нетворкинг, как это называли менеджеры. Связи. Контакты. Возможные коллаборации.