Максим Козлов Контракт

— Новенький? — спросила женщина. Голос у неё был низкий, прокуренный.

— Марк, — представился он. — Таблетка в двадцать пять. Живу примерно с середины прошлого века.

— Ага, — хмыкнул мужчина со шрамом. — Молодой ещё. Я с две тысячи тридцать второго. Мне было сорок пять, когда я принял. Зовут Виктор. Можно просто Вик.

— Мария, — сказала женщина. — Мне сто девятнадцать. Приняла в тридцать. Выгляжу моложе, чем моя внучка. Которая уже умерла.

Она сказала это буднично, как говорят о погоде. Но в голосе звенела сталь. Закалённая сталь, прошедшая через огонь слишком многих потерь.

Марк сел в кресло. Кресло было старое, кожаное, продавленное. Кто-то сидел в нём до него. Может быть, много кто. Может быть, те, кто уже умер. Не от старости — от пули, от болезни, от собственной руки. Потому что таблетка не защищала от смерти, только от времени. И некоторые выбирали смерть сами. Некоторые — но не он. Пока не он.

— Сколько нас всего? — спросил он.

— Около двадцати по всему миру, — ответил Аденауэр, присаживаясь. — Может, больше. Мы не знаем точно. Таблетки распространялись... хаотично. Кто-то давал их знакомым, как тот старик тебе. Кто-то находил случайно. Кто-то участвовал в ранних испытаниях и не знал, на что подписывается. Связь держат не все. Некоторые ушли в подполье, живут отшельниками. Двое, насколько мы знаем, покончили с собой.

— Трое, — поправил Вик. — В прошлом году японка, Харука. Бросилась в жерло вулкана. Красиво, по-своему. Она всегда говорила, что хочет уйти эффектно.

Повисла пауза. Огонь трещал в камине. За окнами темнело. Где-то в доме скрипнула половица — может быть, ветер, может быть, мыши, может быть, призраки тех, кто здесь жил раньше.

— И что вы делаете? — спросил Марк. — В этом институте. Зачем вы вместе?

Аденауэр встал, подошёл к столу, взял папку. Протянул Марку. В папке были бумаги — старые, пожелтевшие, с печатями на разных языках. Формулы, графики, медицинские термины. Марк полистал, мало что понял.

— Мы пытаемся найти антидот, — сказал доктор. — Уже семьдесят лет. Или восемьдесят. Я потерял счёт. Первые тридцать лет мы верили, что вот-вот найдём. Потом ещё тридцать — надеялись. Теперь просто... работаем. По привычке.

— Безрезультатно?

— Почти. Есть одна линия. Но нужен донор. Кто-то, кто готов пожертвовать собой для исследований. Полностью. Не просто кровь сдать. А позволить изучать себя годами. Десятилетиями. Быть подопытным.

— Контракт, — сказала Мария. Она смотрела в огонь и говорила, не поворачиваясь. — Мы называем это «Контракт». Документ, по которому ты добровольно становишься лабораторным материалом. Отказываешься от всех прав. От свободы передвижения. От анонимности. От жизни, в общем-то. Взамен — мы ищем способ тебя убить.

— Звучит заманчиво, — усмехнулся Марк.

— Звучит ужасно. Но это единственное, что у нас есть. Иначе — просто ждать. Ждать, пока случайная пуля, или вирус, или шальная молния не прекратят это. Ждать, возможно, вечно.

Марк отложил папку. Посмотрел на огонь. Языки пламени плясали, извивались, пожирали дрова. Огонь был старым другом. Он грел людей тысячи лет. Но он же и сжигал их. Марк подумал о Харуке, японке, которая бросилась в вулкан. Что она чувствовала в последний момент? Страх? Облегчение? Или ничего — просто усталость, такую глубокую, что даже страх не мог пробиться?

— Я не готов, — сказал он. — Пока.

— Никто не готов, — кивнул Вик. — Мы все говорили «пока». Я говорю это уже сто лет. «Пока». «Потом». «Может быть». Это болезнь такая. Прокрастинация бессмертных. Мы всё откладываем на потом, потому что потом — это всё, что у нас есть.

Он встал, потянулся. Подошёл к окну, отдёрнул штору. За окном был сад — запущенный, заросший, но живой. Деревья тянулись к небу, трава пробивалась сквозь гравий.

— Знаешь, что самое смешное? — сказал он. — Раньше я боялся смерти. До чёртиков. Поэтому и принял таблетку. А теперь я боюсь жизни. Бесконечной жизни. Это как читать книгу, у которой нет последней страницы. Сначала интересно, что будет дальше. Потом устаёшь. Потом начинаешь ненавидеть автора. А потом просто бросаешь книгу. Но мы не можем бросить. Мы внутри неё.

Марк остался в особняке на ночь. Ему выделили комнату на втором этаже — маленькую, с окном в сад. Кровать была узкая, застеленная старым, но чистым бельём. Он лёг, но не спал. Смотрел в потолок. Трещина. Здесь тоже была трещина. Конечно, она была. Она была везде.

Он думал о Контракте. О том, чтобы сдаться. Перестать бороться, перестать бегать, перестать притворяться. Стать материалом. Образцом. Экспонатом. В этом было что-то унизительное, но и освобождающее. Как будто ты снимаешь с себя ответственность за свою жизнь. Ты больше не должен решать, чем заняться в ближайшие сто лет. За тебя решают другие. Ты просто существуешь. Как камень. Как дерево. Как огонь в камине.

Но он не был готов. Пока. Как сказал Вик. Это проклятое «пока».

Утром он уехал. Аденауэр дал ему контакты — защищённый канал связи, явки в разных городах, список имён, которые можно использовать при необходимости. Сообщество было рыхлым, неформальным, но оно существовало. И это грело. Совсем чуть-чуть, но грело.

— Не пропадай надолго, — сказал Вик на прощание. — Мы всё-таки семья. Паршивая, раздробленная, но семья.

— Я вернусь, — ответил Марк. — Когда-нибудь.

— Когда-нибудь, — усмехнулся Вик. — Ты уже говоришь как мы.

Он уехал. Снова поезда, самолёты, города. Снова отели, квартиры, съёмные комнаты. Снова лица, которые мелькают и исчезают, не оставляя следа. Но что-то изменилось. Теперь он знал, что не один. И это знание было как якорь. Он всё ещё дрейфовал в океане времени, но теперь у него была точка отсчёта. Другие корабли, которые тоже дрейфуют. Иногда они перекликаются в тумане. Иногда — встречаются в портах. Это было немного. Но это было всё.

Он прожил ещё двадцать лет в таком режиме. Путешествовал. Менял личности. Работал где придётся. Один раз его чуть не убили в уличной драке в Мехико — нож прошёл в сантиметре от артерии. Он лежал в луже крови, глядя в небо, и думал: ну вот, может быть, сейчас. Но нет. Приехала скорая, его залатали. Он выжил. Снова выжил. Всегда выживал.

Он начал вести дневник. Не регулярно — когда находило настроение. Записи были короткими, отрывистыми. Он перечитывал их иногда и замечал, что стиль меняется. Ранние записи — длинные, витиеватые, с метафорами и размышлениями. Поздние — сухие, фактические. «Был в Каире. Жарко. Еда плохая. Уезжаю завтра». И всё. Никаких чувств. Никаких размышлений о смысле жизни. Просто констатация.

Чувства уходили. Это был медленный процесс, как эрозия почвы. Год за годом, слой за слоем, эмоции истончались. Он всё ещё мог радоваться — хорошему вину, красивому закату, интересной книге. Но радость была мелкой, поверхностной. Как рябь на воде. Никакой глубины. Никакого настоящего счастья. Счастье требует контраста. Ты не можешь быть счастлив без несчастья, не можешь ценить свет без тьмы, не можешь любить жизнь без осознания смерти. У него не было контраста. У него была ровная, бесконечная плоскость.

Любовь ушла первой. Или второй? Сложно сказать. Он больше не влюблялся. Были женщины — иногда, ненадолго, без обязательств. Физиология работала исправно, но сердце не участвовало. Он смотрел на красивое лицо и видел череп под кожей. Не в буквальном смысле, но что-то похожее. Он знал, что эта красота временна. Она увянет, сморщится, исчезнет. А он останется. И поэтому не имело смысла привязываться.

Дружба ушла следом. Он перестал заводить друзей. Зачем? Через десять лет они начнут стареть, задавать вопросы, завидовать или бояться. Через двадцать лет они умрут или станут стариками, с которыми не о чем говорить. А он будет всё тем же. Проще не начинать.

Оставалось только наблюдение. Он стал туристом в собственной жизни. Смотрел на людей, на города, на события, но не участвовал. Как зритель в кинотеатре, который знает, что фильм никогда не кончится. Сначала интересно, потом скучно, потом тошно. А потом ты просто перестаёшь что-либо чувствовать. Сидишь в кресле, жуёшь попкорн, ждёшь титров. Но титров нет.

В 2150 году он снова приехал в Цюрих. Особняк всё ещё стоял. Гравий всё так же хрустел под ногами. Но внутри было пусто. Ни Аденауэра, ни Марии, ни Вика. Только запустение, пыль и тишина. На каминной полке лежал конверт. Марк открыл. Почерк Вика, корявый, с наклоном влево.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.