Максим Козлов Контракт

2050 год. Таблетка

Дождь шёл третий день. Он не прекращался, просто иногда становился тише, будто собирался с силами, а потом снова лупил по жестяному подоконнику с новой злостью. Марк лежал на кровати и смотрел в потолок. По потолку ползла трещина, тонкая, как волос. Он знал эту трещину уже четыре года, с того самого дня, как въехал в эту квартиру. Тогда она была короче. Теперь она дотянулась почти до люстры. Медленно, незаметно для глаза, но она ползла. Как жизнь. Как всё.

На тумбочке стоял стакан с водой. Прозрачный, без единой царапины, из толстого стекла. Икеа, кажется. Или что-то такое. Рядом со стаканом лежала таблетка. Маленькая, круглая, белая, без опознавательных знаков. Она не была похожа на чудо. Чудеса вообще редко выглядят как чудеса. Чаще всего они похожи на мелочь, на случайность, на то, что можно не заметить и пройти мимо. Если бы ему не сказали, что это — ответ на самый старый вопрос человечества, он бы, наверное, смахнул её на пол и раздавил подошвой.

Дождь усилился. Где-то далеко, за серой пеленой, гремел гром. Август две тысячи пятидесятого был гнилым. Всё лето обещали тепло, но синоптики, как обычно, врали. Или просто погода сломалась окончательно. Говорили, что климат теперь такой, что ничего не поймёшь, и лет через двадцать Лондон уйдёт под воду, а Амстердам уже почти ушёл, но это были чужие проблемы. У Марка была своя.

Ему было двадцать пять. В этом возрасте люди обычно планируют будущее. Покупают абонементы в спортзал, заводят страницы на сайтах знакомств, берут ипотеку, которую будут выплачивать до седых волос. У них есть будущее. Конечное, ограниченное, с датой окончания гарантии, как на стиральной машине, но есть. Будущее, в котором они состарятся, выйдут на пенсию, увидят внуков и умрут в больнице под капельницей, глядя в белый потолок с трещиной, похожей на волос. Это нормально. Это — человеческая жизнь. Так было всегда. Так должно быть.

Марк перевернулся на бок. Таблетка не исчезла. Она всё так же лежала и, казалось, ждала. Она была терпеливой. Вещи, которые меняют мир, всегда терпеливы. Они могут ждать веками.

Он вспомнил, как три дня назад сидел в баре «Синий лис» на углу Пятой и Мельничной. Бар был дерьмовый, но там наливали дешёвое пиво и не спрашивали документов, даже когда ему было семнадцать. Теперь ему двадцать пять, и он всё ещё ходил туда, просто потому что привык. Привычка — это сильная штука. Сильнее любви, сильнее страха. Ты возвращаешься в дерьмовый бар, потому что знаешь, где там туалет и какая официантка не хамит. Вот и всё.

В тот вечер в баре сидел человек. Он был старый. Не просто в возрасте, а какой-то фундаментально старый, будто его выкопали из земли. Кожа на лице висела складками, как старая рубашка на слишком худых плечах. Глаза выцвели, стали водянистыми, но смотрели остро. Так смотрят люди, которые видели слишком много и уже ничему не удивляются. Он пил виски. Хороший виски, не местную бурду, которую подавали в «Синем лисе». Виски ему принесли с собой, и бармен не возражал, потому что старик платил наличными и много.

Старик смотрел прямо перед собой, в зеркало за стойкой, где отражались огни и лица пьяных людей. Марк сидел через два стула от него и тоже смотрел в зеркало. Их взгляды встретились в зеркальном отражении. Это было как короткое замыкание. Искра. Ничего особенного, но старик вдруг улыбнулся, и его улыбка была похожа на трещину в сухой земле.

— Хочешь знать секрет? — спросил он. Голос был скрипучий, как несмазанная дверь, но звучал отчётливо, перекрывая шум бара и музыку.

Марк не ответил. Он вообще не любил разговаривать с незнакомцами, особенно с пьяными стариками в дешёвых барах. Это редко приводит к чему-то хорошему. Чаще всего тебе просто хотят рассказать про свою бывшую жену или про то, как хорошо было раньше, когда деревья были большими.

— Я серьёзно, — сказал старик и пододвинулся ближе. Он двигался с трудом, каждое движение давалось ему с усилием. Кости, наверное, болели. Суставы стёрлись. Старость — это не мудрость. Это износ. — Ты молодой. Тебе двадцать пять, я угадал?

— Допустим, — сказал Марк.

— Я помню, когда мне было двадцать пять. Это было очень давно. Тогда ещё самолёты летали на бензине, а телефоны были с кнопками. Смешно. Сейчас это звучит как каменный век. Но тогда это была жизнь. Моя жизнь. Она кончается. Я знаю это. Чувствую. Каждое утро я просыпаюсь и думаю — ну, может, сегодня. Но нет. Просыпаюсь. А толку? Тело не слушается. Мысли путаются. Воспоминания блёкнут. Я помню лицо своей матери, но только в общих чертах. Как будто смотришь сквозь мутное стекло. Это и есть старость, парень. Медленное исчезновение.

Он замолчал и отпил ещё виски. Рука дрожала, но стакан он держал крепко. Привычка. За годы пьянства вырабатывается рефлекс — не проливать. Даже если всё остальное уже отказало.

— А ты знаешь, что есть способ? — вдруг сказал он тихо. Так тихо, что Марку пришлось наклониться. — Способ остановить это. Не повернуть вспять. Нельзя снова стать молодым. Но можно остановиться. Зафиксироваться. Как мошка в янтаре. Навсегда.

Марк хмыкнул. Он слышал эти сказки. Каждые пять лет кто-то объявляет, что изобрёл эликсир молодости. Обычно это кончается разоблачением и иском от обманутых пенсионеров. Или выясняется, что средство работает, но вызывает рак кишечника с вероятностью семьдесят процентов, и его запрещают. Вечная жизнь — это такой же аттракцион для идиотов, как лотерея или обещания политиков перед выборами.

— Я не продаю ничего, — сказал старик, будто прочитав его мысли. — У меня нет лавки, нет сайта, нет криптокошелька. Я просто знаю. И я могу дать тебе это. Бесплатно. Просто так. Потому что мне скучно. Потому что я хочу посмотреть, что ты с этим сделаешь.

Он полез в карман пиджака. Пиджак был старый, добротный, из тех, что шьют на заказ и носят десятилетиями. Ткань вытерлась на локтях, но швы держали. В кармане что-то звякнуло. Старик вытащил маленький пластиковый пакетик, запечатанный, с одной-единственной белой таблеткой внутри. Положил на стойку между ними.

— Это оно? — спросил Марк. Он не верил. Но что-то внутри него дрогнуло. Какая-то струна, про которую он и не знал.

— Это оно, — подтвердил старик. — Одна таблетка. Останавливает старение. Полностью. Необратимо. Никаких побочных эффектов. Ты останешься таким, как сейчас, навсегда. Будешь двадцатипятилетним. Кожа, волосы, суставы, внутренние органы — всё замрёт. Ты не заболеешь раком от времени, но можешь подхватить холеру. Тебя можно убить. Нож, пуля, падение с высоты, да хоть тот же вирус, новый штамм, который ещё не придумали. Ты не неуязвимый. Ты просто не стареешь. Понимаешь разницу?

— Понимаю, — сказал Марк. — И в чём подвох?

— Подвох? — старик усмехнулся. — Подвох в том, что ты будешь жить долго. Очень долго. Ты переживёшь всех, кого любишь. Ты увидишь, как умрут твои дети. Как умрут твои внуки. Как рассыплются в прах города, которые ты считал вечными. Ты будешь смотреть на закаты, и их будет так много, что ты возненавидишь солнце. Ты будешь терять всё, что приобретёшь. И ты никогда, слышишь, никогда не сможешь это остановить. Не существует антидота. Ты согласен на такое?

Марк молчал. В баре гремела музыка, кто-то смеялся, кто-то ругался из-за счёта. Обычный вечер. Дождь на улице, пиво в стакане, жизнь идёт своим чередом. А перед ним на стойке лежало решение. Простое, маленькое, белое. Решение, которое делило его жизнь на «до» и «после».

— Почему я? — спросил он.

— А почему нет? Ты показался мне подходящим. Ты ещё не обзавёлся кучей обязательств. У тебя нет жены, нет детей, нет ипотеки. Ты свободен. И ты напуган. Я вижу это. Ты боишься будущего. Ты боишься состариться. Ты боишься стать таким, как я. Так прими подарок. Или не принимай. Мне всё равно. Я, знаешь ли, уже тоже не боюсь. Мне поздно бояться.

Старик допил виски, бросил на стойку несколько купюр и встал. Это было долгое, мучительное движение. Кости хрустели, дыхание стало тяжёлым. Он опёрся на трость, которую Марк раньше не заметил, и, не прощаясь, пошёл к выходу. Его спина была сгорбленной, фигура — сломанной. Дверь открылась, впустив запах дождя и мокрого асфальта, и закрылась за ним.

Таблетка осталась на стойке.

Марк смотрел на неё минуту, две, пять. Потом взял и сунул в карман джинсов. Просто так. Чтобы не оставлять на виду. Мало ли. Может, это просто мел. Может, это яд. Может, это ничего. Он вышел из бара, поднял воротник куртки и пошёл под дождём домой.

Теперь, три дня спустя, таблетка лежала на тумбочке, а дождь всё шёл. Марк думал. Думать было трудно. Мысли разбегались, как тараканы, когда включаешь свет. Он пытался ухватить хотя бы одну, рассмотреть, понять, но они ускользали. Страх. Это был страх. И любопытство. И что-то ещё, чему он не мог подобрать названия.

Он вспомнил отца. Отец умер четыре года назад. Рак лёгких. Диагноз поставили в январе, а в марте его уже не стало. Сгорел быстро, как сухая трава. Марк помнил его в больнице — худого, с серой кожей, с трубками в носу. Отец тогда сказал: «Знаешь, я не боюсь умереть. Я боюсь, что не успел». Он не уточнил, что именно не успел. Может, и сам не знал. Просто чувствовал, что жизнь кончилась, а он ещё не всё сделал. Или не всё понял. Или не всё исправил.

Мать ушла ещё раньше. У неё было что-то с сердцем. Внезапно, без предупреждения. Утром пила кофе, смеялась над глупой передачей по телевизору, а вечером лежала на полу в гостиной с остекленевшими глазами. Марк нашёл её. Ему было пятнадцать. С тех пор он знал, что смерть — это не страшная старуха с косой. Это внезапность. Это телефонный звонок, которого ты не ждёшь. Это стук в дверь в три часа ночи.

Смерть всегда рядом. Она не спрашивает разрешения. Она просто приходит. И у неё нет расписания.

А теперь ему предлагали сделку. Ты не умрёшь от старости. Ты не будешь дряхлеть. Твоё тело останется молодым. Но смерть всё равно придёт. Просто она придёт не в виде медленного угасания, а в виде случайности. Авария. Инфекция. Война. Кирпич, упавший на голову. Смерть станет лотереей, в которой у тебя бесконечное количество билетов. Рано или поздно ты проиграешь. Но когда это «поздно»? Через сто лет? Через пятьсот? Через тысячу?

Он сел на кровати. В комнате было серо от дождя. Часы показывали три пополудни, но казалось, что уже вечер. Таблетка смотрела на него. У таблеток нет глаз, но эта смотрела. Он чувствовал это кожей.

— Чёрт с тобой, — сказал он вслух. Голос прозвучал хрипло, он не разговаривал уже несколько часов. — Чёрт с тобой.

Он взял стакан, бросил таблетку в рот и запил. Вода была тёплой, противной. Таблетка пошла легко, не оставив вкуса. Ничего не произошло. Никакой вспышки света, никакого гула в ушах, никакого ощущения, что мир изменился. Просто глоток воды. Просто ещё один четверг.

Марк поставил стакан обратно. Посмотрел на свои руки. Они были такими же, как минуту назад. Молодые руки, с длинными пальцами, с маленьким шрамом на указательном — в детстве порезался ножом, когда пытался открыть консервную банку. Шрам не исчез. Ничего не исчезло. Всё осталось на своих местах.

Он лёг обратно на кровать и стал смотреть в потолок. Трещина никуда не делась. Она всё так же ползла к люстре. Медленно. Очень медленно. Но теперь у него было время. Много времени. Всё время мира.

Дождь продолжался.

— Что я наделал? — прошептал он в пустоту.

Пустота не ответила. Она вообще редко отвечает.

Первые дни после таблетки были странными. Не плохими, не хорошими — просто странными. Марк просыпался каждое утро и первым делом смотрел в зеркало. Искал признаки. Морщины в уголках глаз, которых не было раньше. Седина в висках. Что-нибудь, что сказало бы ему — процесс идёт, жизнь движется, ты стареешь, как все. Но ничего не менялось. Лицо было то же, что и неделю назад. То же, что и месяц. Двадцать пять лет, ни больше ни меньше. Кожа гладкая, глаза ясные, волосы густые. Никаких следов времени.

Это пугало его больше, чем он ожидал. Когда ты молод, ты не замечаешь, как стареешь. Это происходит слишком медленно для глаза. Но когда ты знаешь, что не стареешь вообще, ты начинаешь всматриваться. Ждать. И тишина, которая отвечает тебе из зеркала, оглушает.

Он решил провести эксперимент. Порезал палец ножом, небольно, просто кончик, чтобы выступила кровь. Засёк время. Обычно такие порезы заживают у него за два-три дня. Он ждал. Через день ранка всё ещё была. Через два — затянулась корочкой. Через три — исчезла совсем, оставив едва заметную полоску новой кожи. Нормально. Обычная регенерация. Таблетка не делала его суперменом. Она просто держала его на уровне двадцатипятилетнего организма. Все процессы — заживление, обмен веществ, работа органов — оставались в оптимуме. Не лучше, не хуже. Просто в оптимуме. Навсегда.

Он пошёл в спортзал. Бегал на дорожке, пока не взмок. Мышцы болели, как обычно. Сердце колотилось. Всё как всегда. Он не стал быстрее, не стал сильнее. Никаких суперспособностей. Только отсутствие будущего распада.

Это было как подвешенное состояние. Как зависшая компьютерная программа. Ты здесь, ты функционируешь, но часы не тикают. И от этого тиканья, вернее, его отсутствия, поначалу было не по себе.

Он позвонил Лене. Лена была его подругой уже два года. Они не жили вместе, но проводили друг у друга почти каждую ночь. Отношения были удобными, без драм и обязательств. Ей было двадцать три, она работала иллюстратором, рисовала обложки для книг, которые никто не читал, но которые хорошо продавались благодаря ярким картинкам. У неё были рыжие волосы и привычка смеяться невпопад.

— Привет, — сказал он в трубку. — Ты занята?

— Как всегда, — ответила она. — Рисую дракона. Издатель сказал, что дракон должен быть сексуальным. Ты можешь представить сексуального дракона?

— Нет.

— Я тоже. Но деньги платят. Ты что хотел?

— Просто так. Увидеться.

— Сегодня не могу. Завтра? Приходи вечером, закажем пиццу.

— Хорошо.

Он положил трубку и подумал — сколько ещё таких разговоров у него будет? Сто? Тысяча? Десять тысяч? Раньше каждое «увидимся завтра» имело вес, потому что завтра могло не наступить. Теперь завтра гарантировано. Всегда. И это обесценивало слова. Делало их пустыми, как конфетные фантики.

Следующие несколько месяцев прошли как в тумане. Он не уволился с работы — работал тогда в IT-поддержке, помогал людям, забывшим пароль от почты. Не бросил квартиру. Не уехал в кругосветное путешествие. Он просто жил, как жил раньше, только теперь с постоянным фоновым ощущением нереальности происходящего. Как будто он смотрит кино про свою жизнь, а не живёт её.

Странности начались позже. Примерно через полгода он заметил, что перестал простужаться. Не то чтобы совсем — пару раз чихал, шмыгал носом, но на следующий день всё проходило. Иммунитет работал идеально. Никаких затяжных болезней. Никаких осложнений. Организм двадцатипятилетнего в пике формы справлялся с любой инфекцией за считанные часы.

Потом он заметил, что перестал уставать. Не в том смысле, что вообще не хотел спать. Спал он по-прежнему часов семь-восемь. Но после сна вставал полностью отдохнувшим. Никакой утренней разбитости. Никакой тяжести в теле после долгого дня. Энергия была ровной, постоянной. Он не знал, хорошо это или плохо. Усталость — это часть человеческого опыта. Она даёт вкус отдыху. А когда усталости нет, отдых теряет смысл. Ты просто спишь, чтобы поддерживать функции. Как машина на подзарядке.

Лена заметила перемены первой. Они лежали в постели после секса, она курила у открытого окна, стряхивая пепел на улицу, под дождь. Дождь в тот год вообще почти не прекращался. Лена была задумчивая, молчаливая, что с ней бывало редко.

— Ты изменился, — сказала она, не глядя на него.

— В каком смысле?

— Не знаю. Ты как будто здесь и не здесь. Смотришь сквозь меня иногда. И ещё... ты перестал торопиться.

— А это плохо?

— Это странно. Раньше ты вечно спешил. Опаздывал, суетился, психовал из-за пробок. А теперь... тебе как будто всё равно.

Марк промолчал. Он и сам замечал это. Спешка ушла. Раньше он жил с ощущением, что времени мало, что нужно всё успеть, что каждая минута на счету. Теперь времени было навалом. Бесконечный запас. Куда спешить? Пробка? Плевать, постоит. Очередь? Подождёт. Жизнь? Никуда не денется.

Это было освобождение и проклятие одновременно. Потому что спешка, страх не успеть — это один из главных двигателей. Он заставляет тебя вставать по утрам, делать дела, добиваться целей. А когда спешить некуда, цели размываются. Зачем становиться лучшим в профессии? Успеется. Зачем зарабатывать деньги? Время есть. Зачем любить, зачем страдать, зачем вообще что-то делать, если у тебя впереди вечность?

Он не ответил Лене. Просто притянул её к себе, обнял и закрыл глаза. Она пахла дождём и табаком. Ему нравился этот запах. Тогда ему казалось, что он будет помнить его всегда.

Год 2051-й. Марку всё ещё двадцать пять. По паспорту — двадцать шесть, но тело не знает об этом. Он впервые за долгое время чувствует что-то похожее на радость. Лена согласилась поехать с ним в Азию. Они купили билеты в один конец. Бангкок, Пномпень, Ханой, ещё куда-то, куда глаза глядят. Денег скопили немного, но для Азии хватит. Там дёшево. Там тепло. Там нет дождя, который льёт третий год.

Самолёт взлетает ночью. Марк смотрит в иллюминатор на огни города, уходящие вниз. Они мерцают, как россыпь жёлтых искр на чёрном бархате. Где-то там, внизу, осталась его квартира с трещиной на потолке. Бар «Синий лис». Старик с тростью, который, наверное, уже умер. Могилы родителей. Вся его прошлая жизнь. Она уменьшается, сжимается в точку, становится не важной. Впереди — целый мир.

— О чём думаешь? — спрашивает Лена. Она держит его за руку.

— О том, что мы никогда не вернёмся, — говорит он.

— В смысле?

— Не знаю. Просто чувство. Как будто мы улетаем навсегда.

Лена смеётся. Её смех перекрывает гул двигателей.

— Ты драматизируешь. Через три месяца вернёмся, когда деньги кончатся.

— Может быть.

Он не спорит. Он знает, что деньги не кончатся. Они всегда найдутся. Времени — бесконечно. Можно выучить любой язык, освоить любую профессию, заработать любое состояние. Или не заработать. Или жить в хижине на пляже и есть рис с рыбой. Спешить некуда. Планов можно не строить. Жизнь сама понесёт.

Бангкок встречает их влажной жарой и запахом специй. Улицы кипят. Тук-туки, мотобайки, торговцы, туристы, монахи в оранжевых одеждах. Всё движется, кричит, дышит. Марк впервые за долгое время чувствует себя живым. Не просто функционирующим механизмом, а живым человеком. Он жадно впитывает впечатления, как сухая губка. Храмы с золотыми шпилями. Плавающий рынок, где лодки забиты фруктами и цветами. Ночные клубы на Каосан-роуд, где гремит музыка и пахнет марихуаной.

Они проводят в Бангкоке неделю. Потом едут на север, в Чиангмай, где тише и прохладнее. Снимают маленький домик на окраине, с видом на рисовые поля. Утром Лена рисует. Марк сидит на веранде, пьёт местный чай и смотрит на горы в тумане. Ему хорошо. Впервые за долгое время ему по-настоящему хорошо.

— Знаешь, — говорит он однажды вечером, когда они лежат в гамаке, — я думаю, мы можем остаться здесь навсегда.

— Навсегда — это сколько? — спрашивает она полушутя.

— Я серьёзно. Продадим квартиру, купим здесь дом. Будем жить.

— А визы?

— Разберёмся. Визы — это бумажки. Бумажки всегда можно решить.

Лена молчит долго. Потом говорит:

— Я не хочу жить здесь навсегда. Мне нравится наш город. Нравится дождь. Нравится моя студия. Я люблю путешествовать, но возвращаться домой тоже люблю.

— Дом — это где ты.

— Красиво сказано. Но неправда. Дом — это где твои вещи, твои привычки, твои друзья. Где ты знаешь, в какой булочной самый вкусный хлеб. Этого не заменить.

Марк не спорит. Но в голове у него зреет мысль. Мысль о том, что теперь он может жить где угодно и как угодно. У него нет привязок. У него нет ограничений по времени. Он может увидеть всё. Каждую страну, каждый город, каждый остров. Он может выучить все языки, прочитать все книги, попробовать всю еду, какую только готовят люди. Вселенная сжалась до размеров планеты, и эта планета теперь принадлежит ему. Не в смысле собственности. В смысле доступности.

Они возвращаются через три месяца. Не из-за денег. Лена заскучала по дому. Марк не спорил. Он знал, что это не последняя поездка.

И оказался прав. Через полгода он уехал один. В Южную Америку. Потом в Африку. Потом в Скандинавию. Он менял континенты, как другую одежду. Лена сначала ждала, потом обижалась, потом привыкла. Их отношения стали напоминать переписку старых друзей — редкие письма, поздравления с праздниками, обещания увидеться «когда-нибудь». Это «когда-нибудь» так и не наступило. Они не расстались — они просто разошлись, как расходятся в море корабли, взявшие слишком разный курс.

Марку было грустно, но не очень. Он знал, что это — лишь первый эпизод длинной череды расставаний. Будет ещё много Лен. Много городов. Много жизней. Он — коллекционер впечатлений, и его коллекция только начинается. Так он тогда думал.

2060 год. Десять лет спустя. Марку всё ещё двадцать пять. Он возвращается в родной город. Ему нужно забрать кое-какие документы, решить вопросы с квартирой, которую он наконец решил продать. Всё это время он сдавал её, но теперь хочет окончательно порвать с прошлым. У него новая жизнь. Он — человек мира. Квартира — это якорь, а якоря ему не нужны.

Город изменился за десять лет. Появились новые здания, старые снесли или перестроили. «Синего лиса» больше нет — на его месте какой-то модный ресторан с молекулярной кухней. Марк проходит мимо и чувствует странный укол. Не ностальгии — чего-то другого. Ощущение, что мир движется, а он стоит на месте. Мир меняется, а он — нет.

В банке, куда он пришёл за выпиской по счёту, его долго разглядывают. Паспорт говорят, что ему тридцать пять. Лицо говорит, что двадцать пять. Девушка за стойкой смотрит то на фото в паспорте, то на него. Фото старое, но он на нём выглядит так же, как сейчас. Потому что он такой же.

— Хорошо сохранились, — говорит она неуверенно.

— Гены, — отвечает он. — И здоровый образ жизни.

Это первая ложь. Их будет много. Бесконечно много.

Он идёт на кладбище. Родителей он не навещал уже несколько лет. Могилы заросли травой, надо заказать уборку. Он стоит перед серыми плитами с именами и датами, которые ничего не значат. Отец. Мать. Их больше нет, и никогда не будет. А он есть. И будет ещё долго.

— Я принял вашу смерть, — говорит он вслух. — Я думал, что смогу избежать вашей участи. И я избежал. Но кем я стал? Тем, кто стоит на кладбище и разговаривает с мёртвыми. Поздравляю, Марк. Ты выиграл в лотерею.

Ему никто не отвечает. Вороны кричат, ветер несёт пыль. Всё как обычно.

Вечером он сидит в баре. Новом, не «Синий лис», но тоже ничего. Заказывает виски, как тогда старик. Ему приносят. Он пьёт и смотрит в зеркало. Ему всё ещё двадцать пять. Но глаза другие. Он помнит этот взгляд. Так смотрел старик. Остро, видяще, сквозь людей и предметы. Взгляд человека, который знает слишком много.

Бармен, молодой парень с модной стрижкой, подходит, спрашивает, не хочет ли он повторить. Марк кивает. Парень наливает и вдруг говорит:

— Слушай, а я тебя знаю. Ты же Марк, да? Мы с тобой в одном дворе росли. Ты старше меня, но я тебя помню. Ты вообще не изменился! Как так?

— Спорт, — говорит Марк. — Здоровое питание. Гены.

— Да ладно! Я тебя двадцать лет не видел. Ты вообще такой же.

Марк пожимает плечами. Парень отходит, качая головой. В его глазах — недоверие. И что-то ещё. Страх? Да. Люди всегда боятся того, что не могут объяснить. А Марк теперь — то, что нельзя объяснить. Он — сбой в матрице, ошибка в программе, живое доказательство того, что правила больше не работают.

Он допивает виски и идёт в гостиницу. Поднимается в номер. Ложится на кровать и смотрит в потолок. Здесь нет трещины. Новый отель, свежий ремонт. Но он всё равно её видит. Трещину, которая ползла к люстре. Медленно. Очень медленно.