Максим Козлов Контракт

2060–2100. Сорок лет. Или около того

Он перестал считать дни. Сначала это произошло незаметно. Просто однажды утром он проснулся в номере отеля где-то в Сеуле, или это был Токио, или Куала-Лумпур — какая разница, все отели одинаковы, белые стены, кондиционер, карточка «не беспокоить» на дверной ручке — и понял, что не помнит, какое сегодня число. Телефон сел. Надо было зарядить. Он поискал зарядку, не нашёл, плюнул. Число какое-то. День недели. Месяц. Всё это стало неважным. Как шелуха. Как ценники на вещах, которые ты уже купил.

Оделся. Вышел на улицу. Солнце ударило в глаза — белое, безжалостное. Азиатское солнце, оно другое, чем дома. Дома солнце было мягче, или ему так казалось. Теперь он уже не помнил точно. Память стала избирательной. Она отбрасывала всё, что не имело значения для выживания, а выживание теперь было простым: поесть, поспать, найти ночлег. Всё остальное — лишний груз.

Ему всё ещё было двадцать пять. По паспорту — тридцать пять. Но паспорт он давно потерял, а новый делать было лень. Он вообще стал ленивым. Не в смысле, что не мог двигаться — тело было всё таким же, молодым, сильным, послушным. А в смысле, что не видел смысла. Раньше смысл был в том, чтобы чего-то достичь. Теперь достигать было нечего и незачем. Время обесценило достижения. Зачем становиться лучшим в чём-то, если через сто лет это «что-то» исчезнет? Зачем зарабатывать деньги, если они всё равно кончатся, но у тебя будет время заработать ещё? Зачем строить дом, если ты не знаешь, где будешь жить через десять лет? Через пятьдесят? Через двести?

Он сел в кафе. Заказал что-то, не глядя в меню. Официантка — молодая, симпатичная, с родинкой над губой — улыбнулась ему. Он мог бы улыбнуться в ответ. Мог бы заговорить. Мог бы провести с ней вечер, ночь, неделю. Но он знал, чем это кончится. Всегда одним и тем же. Она начнёт задавать вопросы. Кто ты? Откуда? Почему ты так хорошо говоришь на моём языке, хотя ты иностранец? Сколько тебе лет? И он соврёт. Потому что правду говорить нельзя. Правда пугает людей. А когда они пугаются, они либо убегают, либо пытаются тебя уничтожить. Так устроен мир.

Он заплатил и ушёл. Просто ушёл, не оглядываясь. Слышал, как официантка что-то сказала коллеге — наверное, «какой странный». Да. Странный. Это слово теперь прилипло к нему, как запах.

Потом были годы. Они текли, как вода в реке — то быстрее, то медленнее, но всегда в одном направлении. Вперёд. Только вперёд. Без остановок, без передышек. Он менял города, страны, континенты. Учил языки — они давались легко, мозг двадцатипятилетнего впитывал новое как губка. Через пять лет он говорил на десяти языках. Через десять — на двадцати. Через двадцать — перестал считать. Языки стали как ключи от дверей, за которыми ничего нет. Открываешь дверь — новая страна, новые лица, новая еда. А за ней — пустота. Везде пустота.

Он попробовал всё. В буквальном смысле. Всю еду, какую только готовят люди. От жареных тарантулов в Камбодже до фуа-гра в Париже. Всю выпивку. От самогона в сибирской деревне до столетнего виски в эдинбургском клубе для джентльменов. Все наркотики — просто чтобы понять, каково это. Ничего не брало. Наркотики вымывались из организма за часы. Алкоголь не давал похмелья. Тело работало как идеальная машина по переработке ядов. Даже удовольствие было каким-то пресным. Без риска, без последствий, без раскаяния наутро. А что такое удовольствие без риска? Так, щекотка. Раздражение нервных окончаний.

Он попробовал опасность. Войны тогда ещё были. Мелкие, локальные, но крови хватало. Он нанялся в ЧВК — частную военную компанию. Не из идейных соображений, просто хотел почувствовать вкус смерти. Настоящей, близкой, той, что дышит в затылок. Два года в Африке. Три года на Ближнем Востоке. Его убивали трижды. В смысле — пытались. Одна пуля прошла навылет через плечо. Зажило за две недели, даже шрама толком не осталось. Осколок мины вошёл в бедро — вытащили, зашили, через месяц он бегал как новенький. Нож в живот в пьяной драке в каком-то баре в Киншасе — местный хирург, грязные инструменты, отсутствие анестезии. Марк выжил. Конечно, выжил. Инфекция не взяла. Иммунитет работал как часы.

После третьего раза он уволился. Не потому что испугался. А потому что понял — смерть не придёт так просто. Она будет играть с ним в кошки-мышки. Подбираться близко, дышать в лицо, но в последний момент отдёргивать лапу. Он был как мышь, которую кошка поймала, но не убивает. Просто держит в когтях и смотрит. Ждёт. Развлекается.

Он вернулся в Европу. В Цюрих. Почему Цюрих? Банки. Ему нужно было надёжное место для денег, а у швейцарцев это получалось лучше всех. Он скопил кое-что за годы наёмничества. Не миллионы, но достаточно, чтобы не работать лет десять. Положил в банк. Открыл ячейку. Сложил туда документы — настоящие, поддельные, всякие. Паспорта на разные имена. Свидетельства о рождении. Дипломы. Всё, что могло понадобиться, когда его нынешняя личность «устареет».

Это была его новая стратегия. Каждые двадцать-тридцать лет — новая личность. Новое имя. Новая биография. Он старел только на бумаге. Фотографии в документах приходилось менять чаще — лицо-то не менялось. Но он научился. Грим, очки, борода, причёска. Люди невнимательны. Они видят то, что ожидают увидеть. Если в паспорте написано «45 лет», они увидят сорокапятилетнего, даже если перед ними стоит двадцатипятилетний парень. Они объяснят себе это как угодно: хорошие гены, пластика, ошибка природы. Главное — дать им объяснение. Людям нужно объяснение. Без него они сходят с ума.

В Цюрихе он встретил Елену. Или Хелену? Нет, её звали Элена, без «е» в начале, она настаивала на этом. Ей было двадцать девять. Она работала в банке, помогала ему с документами. Высокая, темноволосая, с резкими чертами лица, как у хищной птицы. У неё был муж и дочь пяти лет. Это делало её безопасной. Безопасные женщины — те, у которых уже есть жизнь, в которую ты не вписываешься. С ними можно дружить, можно спать, можно проводить время, но они никогда не потребуют большего, потому что им самим не нужно большее.

Так он думал.

Они начали встречаться. Сначала — кофе после работы. Потом — ужин. Потом — ночь в отеле. Элена была умной. Она не задавала лишних вопросов. Ей было достаточно того, что он рассказывал: freelance консультант, много путешествует, происхождение туманное, семья погибла, связей нет. Это было даже не совсем ложью. Семья действительно погибла. Просто очень, очень давно.

— Ты странный, — сказала она однажды. Они лежали в постели, был вечер, за окном шёл снег. В Цюрихе снег был белым и мягким, не то что мокрый дождь его прошлой жизни. — Ты как будто не из этого мира.

— Я из этого, — ответил он. — Просто задержался.

— В смысле?

— Живу долго.

Она не поняла тогда. Решила, что это метафора. Философия. Что-то про ощущение времени. Она не могла знать правды, потому что правда была слишком большой, чтобы уместиться в голове обычного человека. Обычные люди живут с ощущением дедлайна. У них есть конечный срок. Это как экзамен, который нельзя пересдать. А у него дедлайна не было. И это меняло всё.

С Эленой он прожил семь лет. Семь лет — это был рекорд. После Лены он ни с кем не задерживался дольше чем на пару месяцев. А тут — семь лет. Почти семья. Почти дом. Он помогал растить её дочь, девочку по имени София. Учил её читать, возил в школу, рассказывал сказки на ночь. Сказки, которым было много сотен лет — он знал их теперь великое множество, из разных культур, на разных языках.

София называла его дядей Марком. Её настоящий отец был где-то в другом городе, с другой женщиной. Элена развелась с ним через год после знакомства с Марком. Не из-за Марка. Просто брак себя исчерпал. Марк стал частью их жизни — удобной, спокойной, ненавязчивой частью.

А потом Элене исполнилось тридцать шесть. Это немного. Совсем немного. Но она стала замечать.

— Ты совсем не меняешься, — сказала она за ужином. Обычный ужин, паста, вино, свечи. София спала наверху. — Я смотрю на наши фотографии. Вот мы в Париже, три года назад. Я там похудевшая, с новой стрижкой. А ты — точно такой же, как сейчас. Как будто фотографировали в один день.

— Я просто хорошо сохранился.

— Нет. Это не «хорошо сохранился». Так не бывает.

Она смотрела на него пристально, и в её глазах был тот самый страх. Страх перед непонятным. Марк знал этот взгляд. Видел его десятки раз. Он означал конец. Всегда означал конец.

— Я не знаю, кто ты, — сказала она тихо. — Ты не человек. Ты что-то другое.

— Я человек. Просто особенный.

— Особенный. Ты говоришь так, будто это проклятие.

— Может быть.

Они замолчали. Вино кислило на языке. Свеча догорала. Марк смотрел на Элену и понимал — это конец. Не сейчас, не завтра, но скоро. Она не сможет принять. Никто не может. Люди хотят, чтобы их близкие старели вместе с ними. Это часть договора. Негласного, но обязательного. Ты стареешь — я старею. Ты умираешь — я умираю. Вместе. А если один выходит из игры, договор разрывается.

Через месяц они расстались. Тихо, без скандалов. Он собрал вещи и ушёл, пока София была в школе. Элена плакала в дверях.

— Ты мог бы мне объяснить, — сказала она. — Я бы поняла.

— Нет, — ответил он. — Ты бы не поняла. И это нормально. Никто не понимает.

Дверь закрылась. Он стоял на лестничной клетке и слушал, как она плачет за дверью. Когда-то он тоже плакал. Когда хоронил мать. Когда провожал отца. Когда прощался с Леной. Теперь слёз не было. Эмоции истончились, стали как старая ткань — держат форму, но тронь, и рассыплются.

Он спустился по лестнице, вышел на улицу. Снег шёл. Всё тот же цюрихский снег, мягкий, белый. Он поймал такси и уехал в аэропорт. Ему нужно было новое место. Новое имя. Новая жизнь. Очередная.

В самолёте он думал о Софии. Девочка с косичками, которая рисовала ему открытки на каждый праздник. Ей сейчас одиннадцать. Через десять лет ей будет двадцать один. Через двадцать — тридцать один. А ему всё так же двадцать пять. Когда-нибудь он встретит её на улице, уже взрослую женщину, может быть, с собственными детьми. Она посмотрит на него и не узнает. Подумает — странно, этот парень похож на дядю Марка из детства. Но дяде Марку сейчас было бы пятьдесят, так что это не он.

Или узнает. И тогда будет ещё хуже.

Он решил улететь подальше. В Южную Америку. Там его никто не знал. Там можно было начать сначала. Опять. Снова. В сотый раз.

Он поселился в Буэнос-Айресе. Снял квартиру в старом районе Сан-Тельмо, с высокими потолками и скрипучими полами. Город был шумным, пыльным, красивым какой-то обветшалой красотой. Здесь танцевали танго по вечерам, пили дешёвое вино и говорили о политике так, будто это футбол. Марку нравилось. Он снова стал кем-то. На этот раз — Карлос, испанский эмигрант, смуглый от природы, с лёгким акцентом, который он отработал за месяц.

Карлос ни с кем не сближался. Карлос был вежливым, но закрытым. Соседи считали его странным, но не опасным. Иногда он помогал старушке снизу донести сумки. Иногда играл в шахматы с продавцом из винной лавки. Всё. Ничего больше.

По ночам он сидел у окна и смотрел на улицу. Фонари горели жёлтым. Пары танцевали танго прямо на мостовой. Жизнь кипела, бурлила, переливалась через край. А он сидел над ней, как над аквариумом, и смотрел. Не участвовал. Наблюдал.

Это было его состояние на ближайшие тридцать лет. Наблюдатель. Не участник.

2090 год. Ему должно было быть шестьдесят пять. Он выглядел на двадцать пять. Он жил в Берлине. Работал барменом. Почему барменом? Потому что это просто. Наливаешь напитки, слушаешь истории, получаешь чаевые. Никакой ответственности. Никаких долгосрочных обязательств. Через пару лет можно исчезнуть — никто не хватится.

Бар назывался «Zum alten Fritz». Старый Фриц. Деревянные панели, тусклый свет, пивные кружки, которые помнили ещё прошлый век. Контингент — местные старики, студенты, редкие туристы. Марк вписался идеально. Он был частью интерьера. Как стул. Как стойка. Как пыльная бутылка шнапса на верхней полке.

Однажды вечером в бар зашёл человек. Не старый, но и не молодой. Лет сорока на вид, в дорогом пальто, с тростью. Трость была не медицинской, а стильной, с серебряным набалдашником. Человек сел за стойку и заказал виски. Марк налил. Человек посмотрел на него — и взгляд его был острым, узнавающим.

— Марк, — сказал он. Не спросил. Сказал.

Рука Марка дрогнула. Чуть-чуть. Почти незаметно. Но бутылка звякнула о край стакана.

— Вы ошиблись, — ответил он спокойно. — Меня зовут Лукас.

— Меня не интересует, как ты себя называешь сейчас. Я знаю, кто ты. Я тебя искал.

— Кто вы?

Человек достал из внутреннего кармана визитку. Белый картон, чёрные буквы. Никаких логотипов, только имя и номер телефона. «Доктор Клаус Аденауэр. Институт прикладной геронтологии. Цюрих».

Цюрих. Это слово ударило его, как пощёчина. Элена. София. Снег.

— Я не знаю, о чём вы, — сказал он, но голос прозвучал неубедительно.

— Знаешь. Ты принял таблетку. Я не знаю, кто тебе её дал. Может быть, ты сам не знаешь. Но у нас есть данные. Мы отслеживаем аномалии. Люди, которые не стареют. Думаешь, ты один такой?

Марк молчал. В баре играла старая пластинка, кто-то смеялся в углу. Обычный вечер. А мир вокруг рушился. Его мир. Его тщательно выстроенная крепость анонимности.

— Нас несколько, — продолжил доктор. — Немного. Но мы есть. Те, кто принял прототип. Первую версию. Ты, я, ещё пара человек. Я ищу вас. Потому что мы можем помочь друг другу.

— Помочь в чём?

— Выжить. Понять. Может быть, найти способ обратить процесс вспять.

Обратить вспять. Это слово зазвенело в голове. Обратить. Вспять. Снова стать смертным. Снова получить свой дедлайн. Свой экзамен. Свою конечность.

— Я не хочу обращать, — сказал он. — Я уже привык.

— Врёшь.

— Вру, — согласился Марк. — Но вам какое дело?

Доктор вздохнул, отпил виски. Руки у него были молодые, гладкие. Но глаза — старые. Такие же, как у Марка. Глаза человека, который видел слишком много закатов.

— Мне семьдесят девять лет, — сказал он. — По паспорту. На вид — сорок. Я принял таблетку в сорок. Позднее, чем ты. Поэтому я выгляжу старше. Но процесс тот же. Я не меняюсь уже почти сорок лет. У меня есть дети. Взрослые. Они думают, что я сделал пластику. Мы не общаемся.

— Соболезную.

— Не надо. Это была моя цена. Я пришёл не за сочувствием. Я пришёл предложить сотрудничество. Мы создаём сообщество. Сеть. Люди, которые понимают. Которым не надо врать. Которые не посмотрят на тебя с ужасом, когда ты снимешь шапку через десять лет, а под ней — та же причёска, что и раньше. Подумай.

Он оставил визитку на стойке, допил виски и ушёл. Хлопнула дверь. Звякнул колокольчик.

Марк взял визитку. Посмотрел. Хотел разорвать. Не разорвал. Положил в карман. Потом. Всё потом. У него было время.

Он не позвонил тогда. Но визитку сохранил. Она лежала в коробке с прочим хламом, который он перевозил из города в город, из страны в страну. Билеты в кино. Засушенный цветок от Софии — она подарила ему на какой-то праздник, он уже не помнил на какой. Фотография родителей, старая, выцветшая, где они ещё молодые и не знают, что умрут рано. И визитка. Белый картон. Чёрные буквы.

Иногда он доставал её и смотрел. Просто смотрел. Не звонил. Но само существование этой визитки что-то меняло. Она была как дверь. Закрытая, но существующая. В мире, где все двери вели в пустоту, закрытая дверь была сокровищем. За ней могло быть что угодно. Даже спасение.

А пока он продолжал жить. Или существовать. Грань между этими понятиями стёрлась окончательно. Он менял города, работы, имена. Был поваром в Марракеше. Инструктором по дайвингу на Бали. Переводчиком в Гааге. Экскурсоводом в Риме. Таксистом в Токио. Нигде не задерживался дольше пяти лет. Пять лет — безопасный срок. За пять лет люди замечают, что ты не меняешься, но ещё не успевают испугаться. Они списывают на хорошую генетику, на здоровый образ жизни, на йогу. На пятый год нужно исчезать.

Он выработал рутину. Приехать в новый город. Снять жильё. Получить документы — благо, связи в Цюрихе у него остались, и за деньги можно было сделать что угодно. Устроиться на работу. Завести несколько поверхностных знакомств — достаточно, чтобы не выглядеть отшельником, но недостаточно, чтобы кто-то начал задавать вопросы. Прожить четыре года, пять лет. Исчезнуть. Повторить.

Это была не жизнь. Это была симуляция жизни. Как учебная тревога, которая никогда не становится настоящей. Но его это устраивало. Почти.

Почти — потому что по ночам ему снились сны. Не кошмары. Кошмары — это когда просыпаешься в поту. А его сны были хуже. Ему снилась жизнь. Настоящая. Где он стареет вместе с кем-то. Где у него есть морщины и седина. Где он держит за руку женщину, и её рука тоже в морщинах. Где они смотрят на закат — обычный закат, не тысячный, не десятитысячный, а один из немногих оставшихся, и от этого он прекрасен. Где он знает, что умрёт, и это знание наполняет каждую минуту смыслом.

Он просыпался. Смотрел в потолок. Потолки были разные — бетонные, деревянные, гипсокартонные. Но трещина была всегда. Та самая трещина. Которая ползла к люстре. Медленно. Неотвратимо.

В 2095 году он снова приехал в Цюрих. Не из-за визитки. Из-за денег. Нужно было обновить бумаги, переложить средства. Банковская система менялась, но швейцарские банки стояли как скалы. Он вошёл в то же отделение, что и много лет назад. Внутри всё перестроили, поставили современные терминалы, голографических ассистентов. Но сотрудники всё ещё были живыми людьми.

Он подошёл к стойке. Девушка за стойкой подняла голову. У неё были тёмные волосы, резкие черты лица. Родинка над губой. Нет, другая девушка. Но что-то неуловимо знакомое промелькнуло в лице.

— Добрый день, — сказала она. — Чем могу помочь?

— Мне нужно в хранилище. Ячейка номер...

Он назвал номер. Девушка сверилась с компьютером.

— Ваше имя?

— Марк... — он осёкся. Какое имя он использовал тогда? Двадцать пять лет назад? Он рылся в памяти, но память, как назло, подводила. Там было слишком много имён. — Простите, я точно не помню, на какое имя регистрировал.

— Ничего страшного, — улыбнулась она. — Давайте проверим по биометрии.

Он приложил палец к сканеру. Система пискнула. Девушка посмотрела на экран, и её брови поползли вверх.

— Тут какая-то ошибка, — сказала она. — Система показывает, что ячейка зарегистрирована в 2065 году. Тридцать лет назад. Но вы... вы не могли быть её владельцем тогда.

— Почему?

— Потому что вам на вид лет двадцать пять.

— Я хорошо сохранился, — сказал он привычную фразу.

— Это невозможно. Даже с пластикой. Даже с генетикой. Ячейки не передаются по наследству без специальной процедуры. Если вы не...

Она замолчала. Посмотрела на него. В её глазах мелькнуло узнавание. Не его — чего-то другого. Какой-то истории, которую она слышала.

— Моя мать рассказывала о вас, — сказала она медленно. — Она работала здесь. Давно. У неё был клиент. Иностранец. Он не старел. Она думала, что сходит с ума. Но запомнила имя. Марк.

— Ваша мать? — спросил он, хотя уже знал ответ.

— Её звали Элена. Она умерла пять лет назад. Рак.

Марк стоял молча. В зале банка гудели кондиционеры. Кто-то смеялся в очереди. А он смотрел на дочь Элены — Софию. Ту самую Софию, которой он читал сказки. У неё были косички тогда. И открытки на праздники. И засушенный цветок, который он хранил до сих пор.

— Вы — дядя Марк, — сказала София. Это был не вопрос.

— Я... да.

— Мама вас любила. До конца. Она говорила, что вы были прокляты. Я не понимала тогда. Теперь понимаю.

Она не боялась. В отличие от матери, она не боялась. Наверное, потому что выросла с этой историей. История стала частью её жизни, и когда она столкнулась с реальностью, реальность оказалась не страшнее сказки.

— Я хотел бы... — начал он и осёкся. Что он хотел бы? Извиниться? За что? Объяснить? Что? Сказать, что он помнит её открытки? Что хранит засушенный цветок?

— Не надо, — сказала она. — Мама всё поняла. И я понимаю. Вы не виноваты. Вы просто... другой.

Другой. Да. Он был другим. И это слово теперь звучало как приговор.

Он забрал документы из ячейки. Уже уходя, обернулся. София смотрела ему вслед. Она не улыбалась, но и не хмурилась. Просто смотрела. Как смотрят на экспонат в музее. На что-то редкое, ценное, но неживое.

— Прощайте, дядя Марк, — сказала она.

— Прощай, София.

Дверь закрылась. Снаружи шёл снег. Цюрихский снег. Такой же белый и мягкий, как тридцать лет назад. Он стоял на ступеньках банка и думал о том, что все люди, которых он любил, уже мертвы. Или умрут. А он останется стоять на этих ступеньках. Снег будет идти. Годы будут течь. А он будет стоять.

Он сунул руку в карман. Пальцы нащупали визитку. Белый картон. Чёрные буквы. Доктор Клаус Аденауэр. Он достал телефон. Номер всё ещё работал.

Гудок. Другой. Третий.

— Алло? — голос в трубке был старым. Настоящим старым, не маскирующимся под молодость.

— Доктор Аденауэр? Это Марк. Вы говорили о сообществе. Я согласен.

Тишина. Потом вздох.

— Ты долго думал, Марк.

— У меня было время.

— Время есть у всех нас. В этом и проблема. Приезжай. Адрес я сброшу.

Короткие гудки.

Он стоял под снегом и смотрел на телефон. Потом поднял воротник и пошёл к трамвайной остановке. Трамвай звенел. Снег скрипел под ногами. Город жил своей жизнью. А он ехал на встречу с такими же, как он. С теми, кто тоже стоял под снегом слишком много зим.

Это был конец второй сотни лет. Или начало третьей? Он уже сбился. Но визитка в кармане грела. Не физически. Как-то иначе. Она была обещанием. Что он не один. Что есть другие. Что, может быть, вместе они найдут выход. Или хотя бы поймут, в чём смысл всего этого. Или хотя бы перестанут врать.

Хотя бы перестанут врать. Это уже было много. Это было всё.

2100–2200. Сто лет одиночества среди людей

Институт прикладной геронтологии располагался в старом особняке на окраине Цюриха. Табличка на воротах была медная, но буквы почти стёрлись. Дорожка, посыпанная гравием, вела к парадному входу. Гравий хрустел под ногами — этот звук Марк помнил. Сто лет назад, или около того, гравий точно так же хрустел под ногами в парке, где он гулял с Леной. Тогда они ели мороженое и смеялись. Она уронила шарик на землю, и он шлёпнулся прямо на гравий, и они смеялись ещё громче, потому что это было глупо и неважно, и оттого прекрасно. Теперь он шёл по гравию один, и мороженого не было, и смеяться не хотелось. Хотелось только одного: найти кого-то, кто поймёт.

Дверь открыл сам Аденауэр. За прошедшие пять лет он постарел. Не внешне — внешне он был всё тем же сорокалетним мужчиной в хорошем костюме. Но что-то в нём надломилось. Плечи опустились, взгляд потускнел. Он был похож на заводную игрушку, у которой кончается завод, но механизм всё ещё работает. По инерции.

— Заходи, — сказал он. — Ты как раз вовремя. Или не вовремя. Сложно сказать.

Внутри особняк оказался больше, чем снаружи. Высокие потолки, дубовые панели, лепнина. Но всё было запущено. Пыль на подоконниках. Лампочки перегорели через одну. В углах висела паутина. Институт явно не процветал. Скорее, доживал. Как и его обитатели.

Аденауэр провёл его в гостиную, которая теперь служила чем-то вроде общего зала. В камине горел огонь — настоящий, не электрический. У огня сидели двое. Женщина лет тридцати на вид, с короткой стрижкой и усталым лицом. И мужчина, выглядевший чуть старше, с седыми висками и шрамом через всю левую щёку. Они обернулись на звук шагов.