Максим Александрович Крячко Герои кончились

* * *

Саша шёл последним и потому услышал.

— Погоди-ка.

Жилистый сделал два шага следом и остановился — дальше от ямы отходить не хотел. В руке у него был пистолет, поднятый с земли.

— Забери. Нам ни к чему.

Саша взял. Пистолет оказался легче, чем он думал.

— Он в ту ночь тоже так, — сказал жилистый. — Щёлкал. Я рядом стоял, я слышал — щёлк, щёлк, и всё. Я тогда решил, заело у него. Или патрон перекосило, бывает же.

— А он берёг, — сказал он. — Он же говорил: патроны на тварей, не на крыс. Мы и не лезли к нему, чего лезть, у человека две обоймы, он лучше знает, куда их. — Жилистый помолчал. — Их и не было, значит.

Саша молчал.

— Не по злобе он, — сказал жилистый, будто оправдывался, и непонятно было, за Игоря или за себя. — Знал бы кто, что пусто, — так и слушать бы перестали в первую же ночь. А так хоть держались.

Он ещё постоял.

— Ты иди, — сказал он. — Иди уже.

Саша пошёл.

За спиной, из ямы, тонко и ровно тянулось на одной ноте, и тянулось долго, пока лес не съел звук.

* * *

Возвращались молча.

Обратно шли дольше. Мария несла свою поклажу тяжело, перехватывала, роняла, поднимала снова. Олег тащил охапку бутылок и три копья. Владимир не нёс ничего. Матвей, шедший налегке, поигрывал прутиком.

Саша отметил это — не думая, само отметилось.

* * *

Витя встретил их у корневища и, увидев, сколько всего тащат, побежал навстречу с пустыми руками.

— Живые! Я уж думал, всё, не вернулись. — Он подхватил у Марии рюкзак и тут же, не переставая, кивнул на угли: — А у меня супец. Готов давно, стоит стынет.

В котелке — в том самом, украденном, стоявшем теперь на их углях как своя вещь — было варево.

Мутное, серое, с волокнами разваренного мяса и плёнкой жира поверху. Саша зачерпнул крышкой, хлебнул. Пресно, без соли, отдавало псиной и мокрой шерстью; всякий человек той, прежней жизни выплюнул бы и ушёл.

Саша выпил залпом и потянулся ещё.

— Э, э. — Витя перехватил его руку. — Помалу. Ты сколько не жрал по-человечески, четыре дня? Пять? Нельзя сразу много, тем более жирное, — вывернет наизнанку, и вся радость. По чуть-чуть надо, с перерывами. Мне дед так говорил.

Саша посмотрел на Витины руки. Обшлага рукавов, ладони, под ногтями — всё было бурое, ссохшееся.

— Ты в крови.

— Потрошил. — Витя оглядел себя без всякого смущения. — Их же ободрать надо было, выпотрошить. Кто б ещё? Я в селе рос, у деда кролики были, полсотни голов. Он меня с семи лет ставил. Так что зайца я разделаю с закрытыми глазами. — Он усмехнулся. — Только вот ножа путного нету. Тем самым и возился, швейцарским, что мы у того мужика взяли. Полдня провозился. Он же складной, короткий, им шкуру снимать — маета.

Он придвинулся ближе, понизил голос:

— Дмитрич, ты вот послушай, я тут с утра поглядел, пока вы ходили. Люди эти — непростые. Совсем непростые. Ты видал, у них место отхожее отдельное, за холмом, шагов за полста? А шкуры, потроха — унесли и закопали, ещё дальше. Не бросили, где потрошили, — отнесли и закопали. Понимаешь?

— Чтобы на запах не шли.

— Во-от. — Витя откинулся, довольный, что его поняли. — Всё по уму. У них всё по уму, каждая мелочь. Мы у костра сидели, орали, срали где придётся — и нас жрали. А эти в норе сидят, тихо, без огня, отходы прячут — и живые. Они, Дмитрич, знают. Много знают. Больше, чем говорят.

— И не говорят, — сказал Саша, — потому что не доверяют.

— Точно. — Витя ткнул в него пальцем. — Вот и я об чём. Значит, чего нам надо? Надо себя показать. Чтоб не обузой, чтоб полезными. Чтоб они на нас поглядели и решили: этих можно. Тогда и скажут. — Он помолчал и добавил тише, без хитринки: — Потому что без них мы, Дмитрич, покойники. Как та поляна.

Саша молчал. Он думал то же самое всю дорогу обратно, и слышать это чужим голосом было странно и почему-то легче.

— Согласен, — сказал он.

Он кивнул на котелок:

— А супец хорош.

— Да ладно.

— Лучшее, что я ел в своей жизни.

Витя захохотал — коротко, громко, и сам испугался своего смеха, оглянулся на лес.

* * *

— Собирайтесь, — сказал Владимир, ни к кому и ко всем. — Уходим.

Витя засуетился, стал сгребать вещи. Из-под корней выбралась девушка. Выпрямилась, шагнула — и Саша увидел, что она хромает: правую ногу ставит осторожно, переносит вес на носок.

— Помоги ей, — сказал Владимир. — Сумку возьми.

Саша взял сумку.

— Откуда вы столько знаете? — спросил он.

Он спросил прямо, глядя Владимиру в лицо, потому что копьё, которое он нёс от самой поляны, требовало прямого вопроса.

— Про отходы, про запах, про то, куда идти. Про всё. Вы тут сколько?

Владимир выпрямился. Посмотрел на него сверху вниз — не зло, а как смотрят на подчинённого, который лезет не по чину.

— Тебя взяли не вопросы задавать.

И тогда, уже другим тоном — не отвечая на вопрос, а объясняя раз и навсегда, как объясняют новобранцу устав, — заговорил:

— Слушай сюда, один раз скажу. Мы здесь на порядок дольше вашего. Мы не заблудились. Мы не в лесу под Тверью. Это другой мир. У него своя география, свои законы и своя жизнь, и жизнь эта нас не ждала. — Он говорил без нажима, и от этой ровности было хуже, чем от крика. — Лес поделён. Не нами. У каждой твари своя земля: волки — с лошадь ростом, у них своё; гоблины, как вы их зовёте, — у них своё, они семьями живут, гнёздами; и есть ещё, кого мы не видали и видеть не хотим. Идёшь через чужую землю — плати. Обычно собой.

Он оглядел их пятерых.

— Людей сюда кидает. Не первый раз и не последний. Только не живут они долго. Выживают дисциплинированные. Остальные — вон, лежат на вашей поляне. — Он помолчал. — Правила у нас армейские. Сказали — сделал. Не понравилось — свободен, лес большой. Держать никого не станем.

Саша молчал.

Он молчал и чувствовал, как из него уходит то последнее, за что он держался все эти дни, сам себе не признаваясь: надежда, что это всё-таки как-то объяснится. Что это остров, испытание, эксперимент, что-нибудь, откуда есть выход. Он догадывался. Он почти знал. Но пока не сказали вслух — можно было не додумывать до конца.

Теперь сказали.

Он посмотрел на своих. Витя завязывал рюкзак и не поднимал головы. Олег кивал так, будто ему подтвердили расписание автобуса. Денис смотрел в землю. Мария стояла, стиснув зубы, и на скулах у неё ходили желваки — армейские правила и «не понравилось — свободен» она глотала, как глотают битое стекло, и Саша видел, чего ей это стоит.

Он поймал её взгляд и еле заметно качнул головой: не сейчас.

Она отвернулась.

И Саша сказал Владимиру то самое, что должен был сказать человек в его положении, — ничего:

— Понял.

Он был в позиции слабого и знал это точно, как знал вчерашние калории и литры. Спорить, когда за тобой четверо голодных и ни одного козыря, — не смелость, а глупость. Он подождёт. Он будет исполнять, кивать, тащить сумки и присматриваться, — до тех пор, пока не увидит, чем это можно изменить.

* * *

Главная беда, объяснил на ходу Матвей, была в том, что они не знают, где у гоблинов гнездо.

— В том и штука. — Он шёл налегке, поигрывая прутиком. — Земля ихняя — вот она, мы по ней топаем. А где середина, где логово — не знаем. Можно неделю ходить и не встретить. А можно вылезти прямо на них. Потому идём и слушаем.

— И что тогда? — спросил Витя. — Если вылезем.

— Тогда драка, — сказал Матвей. — Или беготня. Как повезёт.

— Наша задача, — Владимир обернулся, — простая. Держать нас в силе. Пока мы отдохнувшие и сытые — вы живы. Понадобится — вы копаете, тащите, дежурите, готовите. Мы — спим и едим. Вам это может не нравиться. Мне не нравится вам это говорить. Но это так работает.

Саша про себя отметил, что это первая честная вещь, которую тот сказал.

— Река, — сказал Матвей. — Ищем реку. Мне люди говорили, есть тут река, большая. У реки жить можно: вода, рыба, и по берегу идти — не заплутаешь.

— Какие люди? — спросила Мария.

Матвей ковырнул прутиком землю.

— Были люди. Мы с ними не сошлись.

Он сказал это так, что переспрашивать никто не стал.

Зато Олег вдруг оживился, догнал Матвея, пошёл рядом.

— А вы откуда шли, когда их встретили? Примерно. Солнце где было — в лицо, в спину?

— В спину, к вечеру.

— А они куда шли?

— Наискось нам, вниз.

— А местность как? Подъём был, спуск?

Матвей отвечал сперва нехотя, потом втянулся; Олег спрашивал ещё — про склоны, про то, куда стекала вода в ложбинах, про то, где земля была сырее, — и в лице у него было то же, что тогда, ночью, под чужими звёздами: человек делал понятную ему работу.

— Значит, туда, — сказал он наконец и показал рукой северо-восточнее того, куда они шли. — Вода вниз бежит, а низ у нас там. Ручей мы вчерашний где нашли? В лощине. И бежал он туда же. Ручьи в речки собираются, речки — в реку. Если она тут есть и не маленькая, мы либо в неё упрёмся, либо в приток. Только идти надо не как сейчас, а вон туда.

Владимир остановился. Посмотрел на Олега — так, как давеча на Сашу, когда тот предлагал сделку: оценивающе, заново.

— Идём туда, — сказал он.

* * *

Шли молча.

Молчали долго, час, другой, и от этого молчания Саше делалось всё неуютнее — оно было не усталое, а какое-то настороженное, будто все всех сторожили. И он, сам от себя не ожидая, сказал вслух — в спину Владимиру, глупо и не вовремя:

— Знаете, чего я всё думаю? Что мне за это даже отгулов не дадут.

Тишина.

Никто не отозвался. Саша мгновенно почувствовал себя идиотом — сказал ерунду, при чужих, при этих, у которых армейские правила, — и уже открыл рот, чтобы как-то замять.

— Отгулы отгуляешь, — сказал, не оборачиваясь, Владимир. — С таким-то графиком. Годовой отпуск точно накопил.

Витя фыркнул. Олег хмыкнул. Мария коротко, некрасиво хохотнула — первый раз за все дни, — и осеклась. И дальше шли, всё так же молча, но молчание стало другое, помягче.

Шли медленно из-за девушки. Она хромала всё заметнее, к середине дня уже прихрамывала на каждом шаге, но не отставала и не жаловалась. Саша нёс её сумку. В какой-то момент поравнялся.

— Сильно?

— Терпимо.

— Как это вышло?

— За зайцем гналась, — сказала она, не глядя. — Оступилась. Нога в нору попала.

Саша шёл рядом и думал, что человек не гоняется за зайцем. Человек за зайцем не угонится в принципе; заяц делает тридцать в час и виляет. Ни один человек в мире не берёт зайца бегом, и уж тем более двух, и уж тем более за полтора часа, и уж тем более без силка, лука, собаки и вообще чего бы то ни было. Он сложил это к остальному — к тому, что она вернулась ещё до полудня, и к тому, что Матвей позавчера в темноте взял трёх падальщиков, которых полсотни человек с кольями взять не смогли.

Она обернулась и посмотрела на него — прямо, спокойно, без вызова: увидела, что он не поверил, и ей было всё равно.

— Не мучайся, — сказал сзади Матвей. — Она у нас по зайцам. Что заяц, что кто. Догонит и заездит, кроличья душа. — И добавил такое, от чего Витя присвистнул, а Олег кашлянул.

— Матвей, — сказала девушка, не оборачиваясь и не меняя тона, — с твоим-то опытом ты бы помалкивал. Тебя же догонять не приходилось. Ты сам ложился.

Витя заржал. Матвей заржал громче всех, довольный, будто именно этого и добивался. Владимир на них даже не оглянулся — с видом человека, который слушает это годами.

Саша шёл и не мог понять, кто они друг другу.

* * *

К вечеру не встретили никого — ни человека, ни твари, ни реки.

Место для ночлега было плохое: ровный редкий лес, ни оврага, ни камня, ни вывороченного корня. Владимир выбрал прогалину пожиже и приказал заготовить хворост на два костра.

— Дежурим по двое, — сказал он. — Один наш, один ваш. Всю ночь.

— Мы теперь одна группа, — сказал Саша.

Владимир не ответил. Просто посмотрел, и Саша понял, что «одна группа» — это то, что говорит слабый сильному, и что вслух этого лучше не повторять.

— Тогда так, — сказал Саша. — Дежурим по двое, но наши. Сначала мы с Марией. Потом я и Олег. Под утро Витя с Денисом. Ваши спят всю ночь.

Владимир поднял бровь.

— С чего щедрость?

— Не щедрость. Вы сами сказали: пока вы в силе — мы живы. — Саша пожал плечами. — Значит, вам спать всю ночь, а нам дежурить. Логично.

Что-то в лице Владимира дрогнуло — почти удовольствие. Он кивнул.

— Годится.

Он ушёл к костру, а Саша поймал взгляд Марии — злой, короткий, всё понимающий: она видела, что он не поддался и не выслужился, а купил. Отдал ночь и получил взамен то, чего Владимир не заметил: теперь Саша решал, кто и когда спит из его людей. Мелочь. Но первая.

* * *

В первую смену они с Марией сидели у костра и молчали, а потом разговорились — тихо, чтоб не будить.

— Смешно, — сказала Мария, глядя в огонь. — Три дня назад я в юбке сидела, договор поставки правила. Пункт про форс-мажор. Прямо вот этот пункт: обстоятельства непреодолимой силы. Землетрясения, наводнения, военные действия. — Она усмехнулась. — Не тот форс-мажор мы прописывали, Саш.

— Не тот.

— Я вчера, знаешь, о чём думала? Что у меня отчёт в понедельник не сдан. Всерьёз думала, минуты три. Потом дошло.

Она подкинула ветку.

— А я ведь могла раньше сутками не спать. Реально. На третьем курсе — пятница, суббота, воскресенье, всё сплошняком, и в понедельник на пары. И ничего. А сейчас третью ночь не сплю толком — и всё, разваливаюсь.

— Так и сейчас смогла бы, — сказал Саша. — Был бы алкоголь.

Она фыркнула.

— Был бы алкоголь — я б тут всех перепила и построила.

Саша посмотрел на неё сбоку. Он вспомнил её резюме — ровное, чистое, с правильными формулировками, — и собеседование, на котором она отвечала гладко и по существу.

— Я, честно, не подумал бы, что ты из этих. У тебя резюме было — образцовое.

— Ага. — Мария смотрела в огонь и улыбалась чему-то. — Я там наврала почти везде. Опыт приписала, проект придумала, рекомендации — от знакомой. — Она пожала плечами без всякого раскаяния. — Иначе б меня не позвали даже. А вот последние два курса — правда. Вот там я реально впряглась. Прочла всё, что двигалось, на практику ходила бесплатно, лишь бы пустили. Так что вру я в бумажках, а работать умею.

— Заметно, — сказал Саша, и это была правда.

Он видел, что она держится на одном упрямстве: под глазами залегло чёрное, руки подрагивали, когда она подкидывала хворост.

— Иди ложись.

— Мы дежурим вдвоём.

— Я один пару часов высижу. Смотреть в темноту вдвоём не вдвое лучше. Иди.

Она поспорила ровно два раза, для порядка, и легла — тут же, у костра, свернувшись. Но не заснула: Саша видел, что глаза закрыты, а дыхание неровное, и что она просто лежит.

Он сидел, подкидывал ветки и думал ни о чём — мысли ходили сами, вязко. Посмотрел на неё. Отсветы ходили по лицу, по скуле, по спутанным волосам; она была красивая, вдруг понял он, — худая, слишком, ключицы торчат, груди почти нет, — а красивая. И тут же поймал себя на этой мысли и удивился ей: сидит в чужом лесу, третьи сутки на дежурстве, вокруг темнота с гоблинами, — а голова всё равно находит время подумать, что женщина рядом хороша собой. Живучая всё-таки штука.

Вдалеке треснула ветка.

Саша подорвался. Мария вскочила одновременно с ним — значит, не спала совсем. Оба замерли, вслушиваясь, и лес стоял чёрный и тихий, и в этой тишине было слышно, как трещит их костёр и как дышит рядом Олег.

Ничего. Ни звука больше.

— Мне же не показалось, — сказал Саша шёпотом.

— Не показалось. Я тоже слышала.

Они простояли ещё минут пятнадцать, вглядываясь в темноту, пока ноги не устали от напряжения. Лес молчал. Мария наконец легла снова — и на этот раз уснула сразу, как проваливаются.

* * *

Олега Саша разбудил в свою вторую смену, тронув за плечо.

Тот открыл глаза сразу, будто и не спал, сел, потёр лицо и поднялся — буднично, без единого стона, как встают на работу.

— Как ты так? — не выдержал Саша. — Ты два часа поспал.

— Два с половиной. — Олег устраивался у костра, подгребая угли. — Мне хватает, Александр Дмитриевич. Я чем старше, тем меньше сплю. Оно у всех так, после сорока особенно, а я вон уж подбираюсь.

— Тебе тридцать пять.

— Ну. — Олег усмехнулся. — А по ощущениям все шестьдесят. — Он помолчал, поправил ветку. — Да я и привык. Я ж не сразу в юристы-то попал. Я после армии в военную полицию пошёл, там сутки через двое, а то и подряд. Потом ушёл в дальнобой, лет семь за баранкой: три часа поспал на стоянке — и дальше поехал. Оно и въелось. Уже когда спина села да сердце шалить начало — вспомнил, что у меня корочка юридическая с заочки лежит, никому не нужная. Вот и пошёл бумажки перебирать, к вам.

Саша слушал и думал, что вот этот человек — которого он три года считал безобидным исполнителем, которого перепроверял, за которого думал, — оказался единственным из них, кто ко всему этому был готов. Умел ориентироваться. Умел не спать. Умел терпеть. Не хватал звёзд с неба и не собирался, — просто делал, что скажут, и делал хорошо, а теперь выяснилось, что делать он умеет как раз то, что здесь нужно.

— Ложитесь, Александр Дмитриевич. Я подежурю. Вы совсем серый.

Саша лёг у костра. Олег что-то ещё говорил — про то, что дрова надо бы подсушить, и что утром роса, и что если река, то там комарьё будет, а комарьё — это плохо, но и хорошо, потому что где комарьё, там и вода, — говорил однотонно, вполголоса, себе под нос.

Голос его удалялся.