Максим Александрович Крячко Герои кончились

ГЕРОИ КОНЧИЛИСЬ

Книга первая

Пролог — глава 27

Пролог

Твари шли на кровь, и крови он оставлял им вдоволь.

Он не бежал. Ногами он почти не трогал землю — камни, сухой валежник уходили под ним назад, едва задетые, а порой не задетые вовсе. Там, где стопа должна была опуститься и не опускалась, в воздухе повисала лёгкая серебристая дымка, и в ней ещё держался очерк того, кто миг назад стоял тут и делся. А сам он уже возникал в семи шагах левее, сменив на бегу направление, и в то место, где он только что дышал, с треском входила пустая пасть и смыкалась на воздухе.

Лес стоял сухой, простоявший без дождя половину лета, и звенел под ногами, как хворост. Пахло разогретой смолой, пылью, нагретой хвоёй. И ничем больше — ни зверем, ни птицей, ни гнилью палой листвы, в которой копошится жизнь. Мёртвый был лес. Красивый и мёртвый, как всё в этом краю, откуда за последние годы ушло всё, что дышит, — и он бежал сейчас по этой пустоте и помнил, ради чего терпит её всю жизнь: чтобы однажды она снова наполнилась. Чтобы было чем накормить тех, кто ещё остался.

За каждый рывок платило лицо. Он уходил из одной точки и возникал в другой — не переступал, не сворачивал, просто оказывался не там, где стоял, — и всякий раз под кожей у него что-то сдавало. Под глазом набухало и тут же расходилось тёплым. К скуле натекало, и натекало ещё, и ткань, которой он замотал лицо, давно не впитывала — держала, тяжёлая и мокрая. Он не смотрел, сколько с него уже стекло. Он знал, что много и что осталось меньше.

Стая шла за ним не сама по себе.

Он понял это не сразу, а когда понял — стало холодно. Твари не гнались за ним вразнобой, каждая за своим голодом; они держали строй, растекались, забирали ему пути — так гонят не голодные звери, так гонят загонщики, которым кто-то показал, куда. И одна из них шла позади всех и не торопилась. Низкая, вросшая в собственный вес, с тяжёлой башкой, которую несла к земле. Она не догоняла. Она смотрела — на него и на остальных разом, — и остальные двигались по ней, как двигаются по чужой воле, а не по своей.

Он метнулся вправо, между двумя стволами, — и там его ждали, будто знали, что он пойдёт туда. Он ушёл рывком назад и влево, возник за спиной ближней твари — и та, не оборачиваясь, уже разворачивалась ему навстречу, в то место, где он только появился. Не туда, где он был. Туда, где он будет. Кто-то считал его наперёд. Кто-то, кто понимал, что тот, кто исчезает, возникает не там, откуда пропал, — и учил их бить на шаг вперёд.

Клинки вышли из-за спины — короткие, в руку длиной, и по стали, едва она поймала воздух, потёк тот же серебряный след, что оставался за ним самим. Он перестал беречь себя. Беречь стало нечего и не для чего.

Сначала он их вскрывал. Брюхо расходилось за лезвием без сопротивления, будто внутри у них не держалось ничего, кроме темноты и пара, что валил на холодную хвою. Он бил, уходил, возникал не там, снова бил, и лицо его текло всё сильнее, и каждый рывок обходился всё дороже. Он чувствовал, как за каждое исчезновение из него уходит по глотку, и что глотков осталось на пальцах пересчитать.

А та, тяжёлая, всё стояла поодаль и вела остальных на него — не туда, где он, а туда, где он окажется, — и он ничего не мог с ней сделать, потому что до неё было не дотянуться сквозь тех, кого она бросала вперёд.

Потом они перестали опаздывать.

Он ушёл влево — а его встретили слева. Ушёл назад — сомкнулись за спиной. Круг стянулся ровно на том месте, где он должен был возникнуть, и он возник прямо в зубы.

Не откусила разом — сомкнула челюсть на левой кисти и повела в сторону, вложив в это весь свой налитый к земле вес, и он услышал собственную кость раньше, чем почувствовал: сухой двойной хруст, с каким переламывают старую ветку. Зубы прошли сквозь запястье, не разбирая, где жила, где кость, — прошли и сомкнулись, и кисть ушла с ними. Он остался стоять. Рука его кончалась теперь выше запястья рваным, и из рваного толчками, ровно в такт сердцу, выходило наружу то, что держало его живым. Толчок. И ещё. И ещё. Он видел это очень ясно и очень спокойно, отдельно от себя, и в этой отдельной холодной части понял без слов: всё, вот и всё, дальше уже никак.

И только потом, догнав, обрушилась боль — не как боль, а как обвал, как весь лес разом рухнул ему в руку, — и он закричал. Не оттого, что было больно. Оттого, что не хотел. Не сейчас. Не так. Ещё бы немного — он ведь почти, он ведь уже успел, — и на этом «почти» его и взяли.

Вторая поймала его за бедро и потянула вниз, к остальным. Земля пошла вверх ему навстречу — та самая земля, которой он за весь бег так и не коснулся и которая забрала его с первого же прикосновения. На нём сомкнулось разом много зубов, тёплых, мокрых, спокойных, и звук, который он ещё издавал, перестал быть словами, потом перестал быть криком, потом сделался просто звуком, а потом не стало и звука.

Осталось только, как они едят. В сухом лесу это разносилось далеко.

* * *

Люди пришли на этот звук.

Живые — с факелами, что разгоняли не темноту, а лишь её ближний край, и с оружием наготове. Они шли осторожно, плечом к плечу, выставив перед собой сталь, и стали там, где начиналась кровь. Кровь стояла поверх земли чёрная и не уходила в неё — сухая земля за половину лета разучилась пить.

Старший поднял ладонь. Все встали.

Того, кто лежал посреди этого, можно было уже не сторожить, но один из охотников всё равно придавил ему грудь сапогом — на всякий случай, как придавливают то, чему не доверяют даже мёртвому. Второй обошёл поляну по краю, вглядываясь в чёрный лес. Вернулся, мотнул головой: пусто, ушли. Тех, кто это сделал, рядом уже не осталось — и, старший отметил это про себя и вслух не сказал, не осталось следов, каких ждёшь от зверя. Ни лёжек, ни помёта, ни клочьев на кустах. Твари пришли из ниоткуда, сделали своё и ушли обратно в никуда — так, будто их кто-то отозвал.

Старший присел на корточки возле лежащего. Тот оказался замотан, как их и предупреждали, — тёмная ткань, глухой капюшон, всё лицо укрыто. Живой ещё. Дышал часто, мелко, пузырями.

— Наших нашли? — спросил старший, не оборачиваясь.

— Всех, — ответили сзади. — Пятерых. Все холодные.

Он кивнул, будто иначе и быть не могло. Протянул руку, стянул капюшон, а следом, поддев пальцем, — набрякшую от крови ткань с лица.

Под тканью открылась не человеческая кожа.

Серая, в цвет остывшей золы, и по ней от самых глаз чёрными сухими руслами расходилось то, что полопалось изнутри. Веки дрогнули и поднялись. Глаза глянули жёлтым — без белка, ровным нездешним светом, которого не давали ни факелы, ни луна.

Он смотрел на них снизу. Что-то шло по нему изнутри — крупной волной, от развороченного бедра вверх, — и он эту волну перехватывал где-то в горле, зажимал, не пускал на лицо. Только пальцы уцелевшей руки скребли землю, сами, помимо него. Разбитый рот, полный чёрной крови, растянулся. Он улыбался им — сквозь то, что давило, — и не давал им увидеть, чего эта улыбка стоит.

— Вы опоздали, — сказал он. Тихо, без злобы.

И тогда далеко — не здесь, а сразу везде, во все стороны сухого спящего края разом — что-то сделалось с воздухом.

Не гром. Не свет. Не звук даже — под звуком, глубже. Так вздрагивает стоячая вода в бочке, когда в самую её глубину уходит на дно тяжёлое и уже не всплывает. Воздух дёрнулся и встал обратно. Кони позади охотников разом закричали и осели на задние ноги, храпя, роняя пену. Пламя на всех факелах легло плашмя в одну сторону, будто на него дунули, — хотя не прошло ни ветра, ни дуновения, — легло и выпрямилось. И стихло.

Люди стояли и не понимали, что это. Только лошади понимали и не могли сказать.

Старший поднялся с корточек медленнее, чем сел. Он не знал, что случилось — ни здесь, на поляне, ни там, во всех концах края разом, — но одно знал наверняка, спиной, кожей, тем зверьим знанием, что просыпается раньше мысли: смолчать про это нельзя. Что бы это ни было, оно уже больше него, больше их всех, и уже идёт.

Он вынул нож и вогнал его лежащему под челюсть — коротко, без ненависти, как забивают скотину. Жёлтые глаза погасли, довольные до самого конца.

— Отпишите Его Святейшеству, — сказал старший и принялся вытирать ладонь о штанину. Тёр долго, будто это могло оттереться. — Обряд. Кровавый. Успели прервать.

Прервали они или опоздали — он уже знал. Но «прервали» ложилось в донесение ровно, а правда не ложилась никак, и он выбрал то, что легло.

Глава первая

Первое, что Саша подумал, было: больше он так не пьёт.

Мысль пришла раньше, чем он открыл глаза. Во рту стояла сушь и что-то кислое. Затылок наливался тупой, ровной болью, и стоило шевельнуться, как боль качнулась внутри, будто вода в переносимом ведре. Он лежал на жёстком, и в лицо ему било солнце — прямо, в упор, оранжевое сквозь веки.

Он приоткрыл глаза и тут же зажмурился. Свет вошёл иглой, до самого затылка, и желудок откликнулся первым.

Его вырвало — не успев сесть, он повернул голову набок, и его вывернуло на землю, длинно, желчью, потому что больше нечем. Он лежал, дыша, щекой почти в этом, и думал уже не о том, что больше не пьёт, а о том, что, кажется, помирает. Вставать не хотелось. Вставать не получалось — тело отказывало.

Он выждал. Перевернулся на живот, упёрся ладонями. Земля была сухая, в мелком лесном соре. Подтянул колени, поднялся на четвереньки, и его снова замутило, но обошлось. Так, на карачках, дыша, как загнанный, он простоял с минуту. Потом встал.

Встал — и не узнал ничего.

Лес. Густой, глухой, заросший понизу так, что в двух шагах не видно земли. Высокие деревья, каких он не знал, — прямые, тёмные, с корой в длинных трещинах. Ни тропы. Ни просвета. Он повернулся кругом, весь, и везде было одно: лес, лес, лес, и высоко вверху — плотный полог, сквозь который солнце падало косыми пыльными столбами.

Рядом лежал его рюкзак. Саша поднял его, дёрнул молнию — треснувший брелок, свой, знакомый под пальцами. Огляделся с рюкзаком в руках. Лес стоял чужой со всех сторон.

— Эй, — сказал он вслух, неизвестно кому. Голос вышел сиплый. — Народ.

Лес не ответил — ни птицей, ни ветром, ни тем дальним гулом, что всегда стоит на краю слуха там, где люди: трасса, электрички, чей-то генератор. Только тишина, плотная, как вата.

Он повесил рюкзак на плечо и пошёл — просто чтобы идти. Отводил ветки, лез через подлесок, спотыкался. Голова качалась. Он говорил себе: база рядом, отошёл по пьяни, заблудился, сейчас выйдет к своим. Почти верил. Верить было легче.

В стороне, шагах в двадцати, что-то лежало.

Светлое, на тёмном подлеске. Саша свернул туда, не дойдя — остановился. Это лежало неправильно. Не как оброненная куртка. У этого была форма, от которой останавливаешься сам, без команды.

Он подошёл, присел.

Кисть руки на палой хвое, ладонью вверх. Серая — не бледная, а серая, в цвет остывшей золы, — с длинными пальцами и длинными, толстыми, загнутыми когтями. Земля под ней потемнела, пропиталась чем-то на ладонь вглубь, и от тёмного тянуло сладковатым, неправильным, таким, что дышать не хотелось.

Секунду он смотрел и не складывал это в слово — глаз отказывался. А когда сложил, когда дошло, что это отрубленная рука и что она не человеческая, — грудь сжало, лёгкие встали, и он, не почувствовав движения, сделал два шага назад и сел. Ноги подломились.

Сбоку, с треском, сорвались птицы. Сердце подскочило. Он смотрел им вслед, пока не пропали, и только тогда понял, что не дышал.

— Так, — сказал он себе. — Спокойно.

Слово «спокойно» рядом с этой рукой прозвучало так глупо, что он едва не засмеялся. Мозг услужливо подсунул: не хватало таблички «территория патрулируется». Он поймал себя на этом и ему стало противно — сидеть у отрубленной когтистой руки и острить про таблички. Но чуть помогло. Ум цеплялся за что попало, лишь бы не смотреть прямо.

Он поднялся, обходя тёмное пятно дугой, и его повело в сторону — не сам пошёл, повело. И там, в кустах, лежало ещё.

На этот раз он понял сразу. Человек.

Мужчина, ничком, подвернув руку. В шортах и футболке, босой на одну ногу — вторая в сланце. Саша знал его — не по имени, имени он вспомнить не мог, — но лицо знал: вчера, или когда это было, гоняли в волейбол на песке, и этот красиво брал сетку.

— Эй. — Саша присел, тронул за плечо. — Вставай.

Плечо не отозвалось. Саша взял его за руку, перевернуть, — и рука оказалась холодная. Холодная насквозь, влажная от осевшей за ночь росы. Живое таким не бывает.

Он отдёрнул ладонь и лицо теперь видел сбоку: из-под закрытых век, из ноздрей, из угла рта тянулись тонкие, засохшие, потемневшие дорожки. Кровь. Старая, свернувшаяся.

Он встал. Не знал, что делать, — ни одной мысли, потому что всё, что полагается, было из другого мира, где есть телефон, скорая, номер. Здесь был он, лес, когтистая рука в двадцати шагах и холодный человек, который вчера брал сетку.

В кустах хрустнуло.

Он развернулся на звук — резко, всем телом, вскинув руки, — и вышло не грозно, а дёргано, так разворачивается тот, кто готов бежать.

Из подлеска на него смотрел человек. В форме — тёмно-синий верх, разгрузка, кобура на поясе. Лет под сорок, крепкий, с помятым лицом и той же зеленью в коже, что Саша видел утром в чёрном экране телефона. Пистолет он держал в руке, стволом в землю, между ними.

— Стой где стоишь, — сказал полицейский. Голос сел, и оттого приказ вышел не страшным, а усталым. — Руки видно держи. Ты кто?

— Саша. Александр. — Он поднял ладони. — Я не знаю, как я тут. Я с базы, мы отдыхали. Там человек, там…

— Вижу, что человек. — Полицейский не подошёл, повёл глазами на тело и обратно. — Твой?

— Знакомый. Мы вместе, на базе. Он мёртвый. Я потрогал. Холодный.

Полицейский, не убирая пистолета, боком подошёл к телу. Присел. Двумя пальцами тронул шею, подержал, убрал. Двинул челюсть трупа, посмотрел на тёмную сетку под кожей руки — и хмурился, будто ему подсунули задачу с неправильным ответом.

— Мёртвый, — сказал он. — Не сходится только. Он тут не с утра лежит. Сутки, двое. Я на такое насмотрелся, не путаю. А вы, говоришь, вчера ещё вместе были.

— Вчера, — сказал Саша. Голос дрогнул. — Мы вчера все были.

Полицейский не ответил — и это молчание, в котором не было объяснения, испугало Сашу сильнее всего. Тот поднялся, огляделся, увидел вдалеке тёмное пятно у корней.

— А там?

— Рука. Не человеческая.

Полицейский пошёл смотреть. Встал над находкой, долго молчал.

— Чья, по-твоему?

— Не человеческая же.

Он вернулся с замкнутым лицом. Про руку больше ничего не сказал — закрыл эту тему в себе, как закрывают дверь в комнату, где что-то не так.

— Игорь, — сказал он и сунул пистолет в кобуру, клапан не застегнув. — Телефон есть?

Саша достал. Экран засветился обычно, до тошноты обычно — половина заряда, часы идут. Только вверху пусто, ни палочки, значок поиска крутится впустую. И дата. Саша посмотрел на дату дважды, потому что с первого раза не сошлось: выходило, что с той ночи на базе прошло не утро. Прошло одиннадцать дней.

Он показал экран Игорю. Тот посмотрел, ничего не сказал, только желваки прошли по скулам — он-то уже сложил это со своим трупом, который лежал «сутки, двое». Сходилось одно с другим плохо и страшно.

— Не ловит.

— Ни у кого не ловит. — Игорь смотрел на крутящийся значок с мрачным удовлетворением. — У меня служебный и свой, оба пустые. Я час по лесу — нигде ничего. Не «не добивает», а нет её. Совсем.

Он присел над телом, деловито проверил карманы, поясную сумку. Достал разбитый телефон, убрал в нагрудный карман.

— Ты чего.

— Опознать потом. Родным сообщить. — Он застегнул сумку на теле, аккуратно, будто это ещё имело значение. — Хоронить нечем и некогда. Оставляем так.

Родным сообщить. Саша посмотрел на разбитый телефон в нагрудном кармане Игоря — и промолчал. Пусть.

* * *

Пошли в сторону, обратную солнцу, — держать хоть одно направление.

Игорь так решил, Саша не спорил. Шли молча. Лес не менялся. Под ногами хрустело сухое.

— Странный лес, — сказал через время Игорь. Он поглядывал по сторонам не как заблудившийся, а как человек, привыкший осматривать местность. — Ни грибов. Ни ягод. Я лес знаю, я не городской. Так не бывает, чтоб совсем пусто. А тут пусто.

Саша поглядел — и понял, что тот прав, и что сам не замечал, а теперь не мог развидеть: ни гриба, ни ягоды, ни следа зверя, ни птичьего гнезда. Живой на вид — и мёртвый в смысле еды.

Желудок свело — не тошнотой, голодом. Саша порылся в рюкзаке: початая вода, пауэрбанк, дождевик и — обрадовался, как ребёнок, — мятый шоколадный батончик.

Разломили пополам, съели на ходу. Двое взрослых мужиков делят батончик, как школьники. Саша сказал это вслух, и Игорь усмехнулся — коротко, без веселья, но усмехнулся, и обоим стало чуть легче.

А потом они увидели дым. Тонкий, сизый, ровный столбик над деревьями — костёр, не пожар. Человеческий.

Переглянулись и, не сговариваясь, пошли быстрее.

* * *

У костра было четверо, и костёр — Саша это сразу увидел — горел толково: сложен шалашиком, обложен камнями, поддувало с наветренной стороны. Не паникой разведён.

Развела его женщина, что как раз подбрасывала ветки, — молодая, растрёпанная, в футболке с чужого плеча, с ссадиной на локте, которую не замечала. Мария. Из его отдела, пришла недели за две до всего, он сам её собеседовал. Она обернулась на шаги, оглядела Сашу с Игорем быстро, оценивающе — не испуганно.

— О, ещё двое. — Она вытерла руки о шорты, оставив полосы. — Александр Дмитрич. Хорошо, что живой. Садитесь, грейтесь, только не в ту сторону — дым понесёт.

Не «что нам делать» — «садитесь, не в ту сторону». Саша сел, где сказано.

Двое парней, лет по двадцать, жались ближе к огню — рослый, рыхлый и мелкий, дёрганый. И — Саша узнал и почувствовал, как отпустило в груди, — Витя.

Витя вскочил, вцепился Саше в локоть обеими руками.

— Дмитрич! Живой! — Голова его дёргалась, глаза бегали по лесу, по людям, обратно. — Я уже по головам прошёлся, я считаю — нас мало, Дмитрич. Ты, я, Машка, вон те двое студенты, и ещё Олег где-то был, я Олега видел. Пал Сергеича не видал? Из логистики. Пал Сергеича нет, Катерины Львовны нет, я всех перебрал, у меня на лица память…

— Пал Сергеича видел, — сказал Саша.

Что-то в том, как он сказал, дошло до Вити раньше слов. Тот перестал тараторить.

— В смысле видел.

Саша не ответил. Отвёл глаза к огню. Катерины Львовны нет — это осталось где-то сбоку, отдельным, и он не стал этого трогать при всех.

— Мёртвый, значит, — сказал Витя тихо и, помолчав секунду, снова затарахтел, быстрее прежнего, будто разгоняясь от страха: — Ну а мы чего, мы держимся, вон костёр, вон нас сколько…

Мария перебила — не грубо, деловито:

— Нас несколько. Нас мало, и еды ни у кого нет. Я спрашивала. У кого что было — по мелочи, на один зуб. — Она подкинула ветку. — Сидеть и ждать — это мы досидимся. Надо решать, куда идти и где вода.

— Куда идти, ты знаешь? — подал голос рослый студент, Никита, глухо, снизу вверх.

— Не знаю пока. Значит, узнаем. — Мария сказала это так, будто «узнаем» — уже полдела.

Игорь всё это время стоял, слушал, осматривал поляну, людей, костёр — привычным, оценивающим взглядом. Теперь заговорил, и голос у него, ещё утром севший, набрал служебную твёрдость:

— Правильно горит костёр. Кто сложил?

— Я, — сказала Мария.

— Молодец. — Он оглядел всех. — Меня зовут Игорь, я сотрудник полиции. Значит так. Паниковать прекращаем, это первое. Второе — дым надо держать, дым видно далеко, по нему нас и найдут. Не расходиться никому. Кто в лес поодиночке — не возвращается, уже, считай, проверено.

Он говорил разумно, и это была логика прежнего мира, где ищут, где есть кому искать. Саша слушал и молчал, и в голове у него холодной ниточкой тянулось другое — но он не сказал, потому что сказать было нечего взамен, а отнимать у людей костёр и надежду он не имел ни права, ни слов.

Одно он всё же заметил — не про надежду, про дрова.

— Днём один костёр держи, — сказал он Игорю. — Не три. Дым и с одного видно, а дерева меньше. Сушняк тут не бесконечный, таскаем всё дальше. На ночь оставим побольше.

Игорь глянул на него — коротко, оценивающе, как на человека, от которого впервые услышал что-то по делу.

— Дельно. — И кивнул парням: — Слышали? Днём один держим.

Мелочь. Но его услышали, и Саша поймал себя на том, что от этого — от одной услышанной мелочи — ему стало легче, чем за всё утро.

Олег нашёлся через полчаса — приплёлся на дым, сел, где сел, и стал складывать в кучку рассыпанные из чьей-то сумки чужие вещи: зарядку, ключи, размокшую пачку салфеток, — в ряд, аккуратно.

— Александр Дмитриевич, — сказал он виновато. — Тут вещи чужие. Я собрал. Отдадим, как хозяин найдётся.

Никто не сказал ему, что хозяин не найдётся. Мария открыла было рот — и не сказала, только глянула на Сашу. Саша качнул головой. Пусть складывает.

* * *

Ближе к вечеру пошли собирать на ночь.

Разбрелись по краю, не теряя костра из виду, — на этом Игорь настоял, и это было разумно. Ломали сушняк, тащили к огню. Работа отпустила: руки заняты, есть смысл в движении. Мария таскала охапками, роняла половину, злилась, собирала снова, таскала опять — больше всех. Олег носил меньше, но не ронял. Витя больше говорил, чем носил.

Никита ушёл дальше других — за кусты, в подлесок, где сушняка было гуще. Полез туда, куда осторожный не пошёл бы. Слышно было, как он ходит, хрустит.

Потом хруст прекратился.

— Народ. — Голос Никиты из-за кустов был не испуганный — пустой. — Идите сюда.

Пошли. Саша первым, за ним Игорь. Обогнули кусты, вышли на то, что было за ними, — и встали.

Другая поляна, большая, длинная, светлая — солнце падало в неё широко. И вся она, от края до края, лежала устланная людьми.

Они лежали в траве — навзничь, ничком, боком, поодиночке и вповалку, — в шортах, в футболках, в летних платьях, в шлёпанцах, кто с рюкзачком, кто с откатившейся из руки бутылкой. Их было столько, что глаз не собирал их в число, а скользил и скользил, и всё не кончалось, и делалось нехорошо, как от высоты.

А потом, в середине, один из лежащих пошевелился.

Приподнялся на локте. Повёл мутной головой. За ним села, держась за виски, женщина. Дальше зашевелился ещё кто-то, и ещё, — по всей поляне люди приходили в себя, поднимались из травы, садились, оглядывались пустыми со сна глазами. Поляна, которую Саша долю секунды читал как поле мёртвых, поднималась. Медленно, отовсюду, десятками, она вставала на ноги.

Глава вторая

Шестьдесят человек — Саша сосчитал позже, когда стало не до чего другого, — не строятся по команде.

Поляна встала не разом. Одни поднимались и брели, натыкаясь на других, ещё не понимая, что вокруг люди. Другие сидели и качались. Кого-то рвало. Женщина неподалёку трясла лежащего мужчину за плечо, звала по имени, ровно, без слёз, уже долго, и не видела и не слышала ничего вокруг. Над поляной стоял низкий разноголосый гул из шести десятков людей, каждый из которых только что в одиночку потерял мир.

Мужчина, которого трясла женщина, не поднимался. Саша прошёл мимо, увидел его лицо сбоку — закрытые глаза, тёмные дорожки из ноздрей — и не остановился, потому что помочь было нечем, а женщина ещё не знала, и он не взял на себя ей сказать.

Не все встали. Это Саша понял сразу и отдельно: среди спящих были и те, кто уже не спал.

Он пошёл в толпу, потому что в ней были свои. Между лежащими и встающими, вглядываясь в лица, отбрасывая чужие, — и на ходу, ещё не решив, уже позвал:

— Витя! Олег! — А за ними, тише, себе, четвёртое имя, которое было не как первые. — Катя.

Своих собрали быстро. Витя вынырнул сам, вцепился. Олега нашли сидящим — тот и здесь сложил перед собой чужие вещи в ряд. Мария вела за собой обоих студентов, придерживая мелкого Дениса за рукав, чтоб не потерялся. Никита шёл сам, глазея по сторонам без страха, с тем же тупым любопытством, с каким давеча полез за кусты.

Пятеро своих. Шестеро с Игорем. Все живы.

Саша не остановился. Он ещё стоял вполоборота к толпе и смотрел, смотрел в лица тех, кто вставал, — и обошёл ближний край, где гуще, заглянул; вернулся; прошёл в другую сторону. Витя что-то говорил в спину, Мария окликнула — он не слышал.

— Дмитрич. — Витя нагнал, тронул за локоть. — Всех наших собрали же. Ты кого?

— Никого, — сказал Саша и пошёл обратно. Искать дальше значило показать, что ищет, а показывать он не стал. — Пойдём.