Максим Александрович Крячко Герои кончились

Никто не верил тишине. После первой ночи каждый шорох на краю поляны был тварью, каждая тень — той, что выйдет сейчас. Люди сидели, вцепившись в колья, вглядывались в темноту до рези, и темнота вглядывалась в ответ. Спали урывками, по очереди, и почти никто не выспался. Игорь не спал вовсе — Саша видел его под утро у прогоревшего костра, серого, с красными глазами, всё ещё при кобуре, и в лице у него было не бесстрашие, а тупое упрямство человека, который держится на одной злости, потому что больше держаться не на чем.

К утру вся поляна стала такой — злой, дёрганой, невыспавшейся. Люди, которые вчера ещё говорили друг с другом осторожно, сегодня цеплялись с полуслова. У воды поругались из-за очереди; где-то заплакал ребёнок, и на него прикрикнули, чего вчера бы никто не сделал. Усталость съедала в людях то, что делало их вежливыми, и обнажала то, что под этим, — и это под этим было не очень.

Саша поднял своих затемно.

— Уходим, — сказал он тихо. — Пока не рассвело толком. Пока эти не расчухались.

Игорь всё-таки заметил. Догнал на краю, серый, злой.

— Опять по-своему? — Голос у него сел, и оттого вышло не грозно, а гадко. — Гуляйте. Только помните: жрёте вы своё, а прячетесь ночью за наши спины. Красиво устроились.

— Красиво, — согласился Саша и пошёл. Спорить не было ни сил, ни смысла; Игорь был прав, и оба это знали, и от того, что прав, легче Игорю не делалось.

* * *

Растерзанного нашли к середине утра.

Сперва — рюкзак. Разодранный, вывернутый, зашвырнутый в куст, и Саша узнал его: тот самый, с которым вчера на рассвете ушёл в лес мужчина, что сидел ото всех отдельно. Тот, что решил идти совсем, один, своей волей.

Тела не было. Была одежда — клочья, разбросанные по кустам, бурые, задубевшие. Был сломанный телефон. Был баллончик дихлофоса, швейцарский нож, зажигалка, размокшие документы в файле, ключи от квартиры, которой больше нет, — весь тот мелкий мусор, что человек таскает с собой и что переживает его. Еды не было. Воды не было. То, ради чего он ушёл искать, он не нашёл, а нашло его другое.

Мария подняла нож, раскрыла, проверила лезвие, сложила, сунула в карман — молча, деловито, без брезгливости. Нож в этом мире стоил дороже человека, который его не уберёг.

Никто ничего не сказал про то, что это значит. Не надо было. Он ушёл совсем, один, — вот что осталось. Саша посмотрел на клочья и ждал в себе правоты — своей правоты, дневной, за которую вчера бился: не уходите совсем, тень безопаснее. Правота не пришла. Пришло другое, холодное: это мог быть любой из них. Мария вчера хотела ровно этого — уйти совсем, налегке, своими. Ушёл бы он с ней — лежали бы тут клочьями все пятеро.

Он глянул на Марию. Она смотрела на разодранный рюкзак, и лицо у неё было замкнутое, и он понял, что она думает то же, — и что не отступится всё равно.

— Один шёл, — сказала она, будто себе. — Один. Мы бы впятером… — И не договорила, потому что впятером — это было бы просто пять таких рюкзаков вместо одного, и она это знала.

Их накрыло — не разом, а как накрывает: сначала Денис задышал часто, потом Витя начал говорить и не мог остановиться, что надо назад, к людям, к костру, тут нельзя, тут ходит такое. Паника поднималась снизу, из живота, и Саша почувствовал её и в себе.

— Назад, — сказал он. — К остальным. Сейчас.

В кои-то веки Мария не спорила.

* * *

Игорь встретил их возвращение так, как и следовало ждать.

— Что, нагулялись? — Он оглядел их, чумазых, перепуганных, и в глазах у него было мутное, усталое удовлетворение. — Своим умом-то оно как? Погуляли, штаны намочили — и назад, к общему костру. Ну сидите. Грейтесь. Все умные, пока не припечёт.

Саша не ответил. Отвечать было нечем — Игорь был прав и в этом.

День, впрочем, впервые за всё время дал не только страх. Цепь, прочёсывая лес, вышла в лощину между двумя пологими холмами — и там, в тени, тёк ручей. Настоящий, живой, с чистой водой по камешкам.

Люди кинулись к нему, забыв всё. Пили, зачерпывая ладонями, окунали лица, обливались, мочили тряпьё, смеялись — впервые за дни кто-то смеялся, — и на несколько минут вся поляна, вся эта злая, голодная, перепуганная толпа снова стала просто людьми у воды в жаркий день. Саша пил, и вода была холодная, живая, и от неё ломило зубы, и это было счастье — простое, звериное, ни на что не похожее.

Запаслись — все бутылки, все ёмкости. Наделали компрессов на головы. И — ещё удача, вторая за день, — кто-то заметил на склоне деревья с шишками, крупными, смолистыми. Полезли, посбивали, разломили — а в шишках, под чешуёй, оказались орешки, мелкие, маслянистые, жирные. Первая настоящая еда за всё время: не вода, не пустая ягода, а жир, тот самый, которого телу не хватало до звона. Люди лущили шишки, набивали рот, перемазались смолой, и было в этом что-то от детского счастья — лазать по деревьям, сбивать шишки, грызть орехи.

И вот тут, к воде, на этот шум и запах живых людей, из-за холма вышли чужие.

* * *

Их было трое.

Двое мужчин и женщина, и Саша с одного взгляда отметил то, от чего внутри стало неспокойно: они были свежее. Не сытые, нет, — но крепче, ровнее, отдохнувшие, без той серой измотанности, что лежала на всех у ручья. Как будто эти дни обошлись им дешевле. Как будто они что-то знали.

И — второе, что Саша отметил и отложил, — они были без оружия. Ни кольев, ни палок. Все на поляне за эти дни обзавелись хоть заострённой дубиной, а эти трое вышли из леса с пустыми руками, спокойно, будто им нечего бояться.

Игорь вышел им навстречу — старший к старшим, по форме, по привычке. Разговорились. Чужие рассказывали то же самое: очнулись поодиночке, не помнят как, лес чужой, своих потеряли. Только рассказывали спокойно, без дрожи, — как о деле, а не о кошмаре.

— Тварей видали? — спросил Игорь.

— Видали, — сказал старший из них, жилистый, с внимательными глазами. — Убили троих.

— Чем? — вырвалось у Марии. — Вы ж без ничего.

Один из чужих, помоложе, открыл было рот — с готовностью, будто ему как раз хотелось рассказать, — но старший едва заметно повёл рукой, и молодой закрыл рот и отвёл глаза. Мелочь. Саша заметил и эту мелочь тоже, и сложил её к остальным: свежие, без оружия, троих тварей убили, а как — не говорят. Не сходилось. Они что-то недоговаривали, и это что-то было большое.

— Голыми руками не убьёшь, — сказал Саша тихо, ни к кому.

Старший чужак посмотрел на него — коротко, оценивающе, как на единственного, кто задал правильный вопрос, — и не ответил.

* * *

Про волка рассказали сами, охотно, — видно, это можно было.

— Там, дальше, — старший махнул рукой на восток, — туша лежит. Волчина огромный, с лошадь. Кто-то его завалил до нас, давно. Мяса на нём — гора, только не подойти: протух, вонь на полверсты. Есть нельзя.

— А толку тогда, — сказал Игорь.

— Толк есть. — Чужак усмехнулся. — На вонь падальщики идут. Мелкие, стайные, каждый вечер приходят жрать. Мы их сколько раз пытались взять — не даются, шустрые. Но мяса на них — по-хорошему. Если ловить с умом, всем миром — можно взять.

Предложил охоту. Игорь ухватился — это было дело, понятное, мужское, дающее людям занятие вместо страха. Договорились быстро.

Ловить решили ямами. Копать было нечем — палки, обломки, плоские камни, руки; земля сухая, поддавалась плохо, и к полудню вся охота выкопала несколько неглубоких ям с отвесными стенками, кое-как, больше содрав кожу с ладоней, чем вынув земли. Замаскировали ветками. Оставалось ждать вечера.

Игорю предложили: если увидит дичь — стрельни, чего патроны беречь. Игорь отказался, твёрдо:

— Патроны на тварей. Не на крыс. Мало ли что ночью.

Сказал уверенно, начальственно, и никто не усомнился. А Саша, стоявший рядом, вспомнил первую ночь — как Игорь стрелял, раз, другой, третий, много, — и как палил в воздух днём, на поляне, для острастки. И подумал, тихо и отдельно, что если посчитать, сколько тот выстрелил, то беречь Игорю, пожалуй, уже нечего, и «патроны на тварей» — это не про патроны, а про то, чтоб никто не знал, что их нет. Подумал — и не сказал. Пустой пистолет, о котором все думают, что он заряжен, стоил Игорю власти больше, чем заряженный.

* * *

Падальщики пришли в сумерках, как и обещали чужие.

Их Саша разглядел впервые: приземистые, тёмные, с крысиными мордами, но крупные — с хорошего бобра, только без хвоста, — и двигались стаей, шныряя, вынюхивая. Люди кинулись на них — с кольями, с криком, — и, конечно, не поймали никого: твари брызнули врассыпную, юркие, быстрые, и растворились между стволов. Только двое, в общей суматохе, сгоряча влетели в ямы и забились там, визжа.

Вытащили, добили, и это было — мясо. Настоящее, красное, тяжёлое. Люди смотрели на двух жирных тварей так, как не смотрели ни на что за все эти дни.

А четверть часа спустя из леса вышел молодой чужак — тот, что чуть не проговорился, — и приволок трёх. Трёх падальщиков, взятых где-то там, в темноте, одному. Как — не сказал. Бросил их к общей добыче и отвёл глаза, а старший его опять глянул коротко, и молодой смолк, хотя и так молчал. Люди недоумевали — как один, без ямы, в темноте, взял трёх шустрых тварей, которых вся толпа с кольями не смогла? — недоумевали и списали на удачу, на охотничью сноровку. Все, кроме Саши. Саша сложил и это.

* * *

Из-за добычи и сцепились.

Чужие потребовали свою долю — одну тварь целиком. Игорь встал.

— С чего целую? Вас трое. Одна тварь — это кило три мяса, три кило на всех нужны не меньше вашего. Своих вон сколько.

— Своих у тебя сколько хочешь, — сказал старший чужак спокойно. — А тварей мы взяли — треть. Тот пацан один трёх приволок, пока твои впятером двух в яму загнали. Наша доля — наша.

— Здесь я решаю, как делить, — сказал Игорь, и в голосе прорезалось то, что за эти дни в нём копилось. — Я тут порядок держу.

— Ты? — Чужак посмотрел на него почти с любопытством. — Кто ты такой, чтоб решать? Форма? Форму сними — и кто ты? Никто. Такой же, как все. Тут нет никакого «решаю». Тут кто взял — того и мясо.

Это было ровно то, чего Игорь не мог стерпеть, потому что это была правда, и правда, сказанная вслух при всех. Он шагнул. Чужак не отступил. Толкнулись — грудь в грудь, коротко, зло. И сразу же вокруг поднялись колья: люди Игоря, лоялисты, злые и голодные, качнулись вперёд, и чужаки — трое против толпы — встали спиной к спине, и в руках у них по-прежнему ничего не было, и они всё равно не боялись, и вот это «не боялись» было страшнее всех кольев.

И Саша сказал — негромко, но так, что услышали:

— Отдайте им тварь.

Игорь обернулся, как ужаленный.

— Чего?

— Они взяли треть. Пацан один притащил трёх. — Саша говорил сухо, по делу, как умел. — Не отдашь долю тому, кто добыл, — в следующий раз он на тебя добывать не станет. Так же, как я вчера тебе про то же. Взял — твоё. Они взяли.

Мария дёрнулась рядом — зло, коротко:

— Ты чью сторону, Саш? Игорь наше говорит. Мясо на всех делить — это и нам мясо.

И это был тот редкий раз, когда Мария оказалась по одну сторону с Игорем, а Саша — против неё, и Саша это чувствовал, и всё равно не мог иначе, потому что правило было важнее того, кому оно сейчас выгодно. Отбери у чужих их долю силой — и завтра никто ничего не принесёт, и своё правило, вчерашнее, он же и растопчет.

Ещё несколько злых реплик — и чужак вдруг сам оборвал. Посмотрел на толпу, на колья, на Игоря, махнул рукой.

— Подавитесь. — Он отпихнул тварь ногой к общей куче. — Берите. Всё одно вам недолго. — Он оглядел поляну, костры, людей — медленно, без злобы, почти с жалостью. — Покойники вы. Все тут. Кучей сидите, костром светите — вас по этому костру и найдут. Не мы. Другие.

И трое, не оглядываясь, пошли обратно в лес — хотя уже темнело, хотя все знали, что значит идти в лес на ночь глядя. Они шли так, будто ночь была на их стороне.

* * *

Саша догнал их за деревьями, тайком, отстав от своих.

— Стой. Постой. — Он нагнал старшего, и тот обернулся без удивления, будто ждал. — Возьмите нас. Мою группу. Пятеро.

Старший смотрел молча.

— Зачем ты мне? — сказал наконец. — Пятеро лишних ртов. У меня своей еды нет.

— Не ртов. Рук. — Саша говорил быстро, сухо, как на переговорах, где всё решают полминуты. — Пятеро рабочих рук — это не обуза, это добыча, оборона, копать, таскать. И — у меня есть человек, который ориентируется. По солнцу, по тени, выводит и возвращает, не плутает. Вы вон сами не знаете, куда идти, я по вам вижу. А он знает. — Он помолчал. — И я умею делить так, чтоб из-за еды не резались. Ты видел сейчас. Я тебя от них же и отбил.

Старший смотрел на него — долго, оценивающе, тем же взглядом, каким давеча. И Саша понял, что тот прикидывает не «нужны ли», а «чем эти пятеро обойдутся» — считает, как считал бы сам Саша, и от этого стало почти легко: с тем, кто считает, можно договориться.

— Навигатор, значит. — Старший кивнул своим мыслям. — Ладно. Приводи. Но учти: у нас свои правила, и правила простые. Кто не тянет — уходит. Понял?

— Понял.

* * *

Своих Саша увёл в темноте, тихо, чтобы не видел лагерь.

Чужие привели их недалеко — с полверсты, не больше, — под корневище огромного дерева, вывороченного когда-то бурей: земля вздыбилась стеной, корни сплелись сводом, и вышло убежище — тесное, тёмное, укрытое со всех сторон, снаружи не разглядеть. Ни костра, ни дыма. Тихо. Саша понял сразу, чем это лучше поляны: сюда не выйдешь на свет и гвалт, потому что нет ни света, ни гвалта. Спрятаться, а не отбиться, — вот их правило, и это было то самое, к чему Саша шёл, только они уже дошли.

Еды не было ни у кого. Сидели в темноте, жевали жёсткое волокнистое мясо падальщика, полусырое, и это всё равно было пиршество.

А потом Витя, покопавшись в куртке, вытащил — воровато, довольно — два шоколадных батончика. Мятых, подтаявших, целых.

— Держите, — шепнул он. — Заначил.

Откуда они у него, Витя не объяснил, а Саша не спросил. Своих припасов у Вити не было — все давно съели. Значит, чужие. Значит, увёл — у кого-то там, у котла, в суматохе, вместе с котелком, который Саша заметил у него за спиной, чьим-то, общим, единственным на всю поляну котелком, который теперь был их. Саша посмотрел на батончик в своей руке и на котелок за спиной Вити и не сказал ничего. Съел. Сладкое обожгло рот до боли — отвыкли.

Витя мародёрствовал у обречённых, и обречённые от этого не становились обречённее, а группа Саши — живее. Саша знал это и молчал, и в молчании было согласие.

* * *

Он заснул сытым — впервые, — и оттого крепко, и оттого не сразу понял, что его будит.

Крики.

Далёкие, из темноты, оттуда, где остался лагерь. Не один — много, разом, тот особый общий крик, который Саша уже слышал однажды и ни с чем не спутал бы. На поляну напали. Твари пришли на костёр, на гвалт, на кучу, — как и говорили чужие, как говорил он сам, как выходило по всему, что он знал.

Дыма не было видно — только звук, катящийся через ночной лес, тонкий, страшный, живой. Саша лежал под корнями, в тесной тёплой темноте, среди своих, целых, сытых, спрятанных, — и слушал, как гибнут те, от кого он ушёл.

И то, что он почувствовал первым, раньше ужаса, раньше жалости, было облегчением. Голым, звериным, постыдным облегчением: не мы. Там — не мы. Мои — здесь, целые, рядом, дышат. Не мы.

А следом, догнав, накрыл стыд — за то, что первым было это. Но первым было это. И Саша лежал в темноте и слушал чужую смерть, и был ей рад, и ненавидел себя за то, что рад, и всё равно был рад, — и в этом, он понял, и есть теперь его жизнь: радоваться, что взяли не тебя, и жить с тем, что радуешься.