Макар Сильверштейн Борьба

Эсталия устояла — но только потому, что орки повернули назад. Почему — никто не знал. Может быть, им надоело воевать. Может быть, они нашли то, что искали. Может быть — и эта версия была самой страшной — они просто ждали.

— Ждали чего?

— Момента. — Муаммар посмотрел на неё своими белыми глазами. — Орки не похожи на людей. Они думают иначе. Чувствуют иначе. Время для них — не то, что для нас. Они могут ждать столетиями, если нужно. Ждать, пока мир изменится. Пока звёзды встанут правильно. Пока придёт тот, кого они ждут.

Орки не были едины.

Это была первая вещь, которую нужно было понять о них — и самая важная. Тринадцать племён, тринадцать вождей, тринадцать способов жить и умирать. Они воевали друг с другом так же часто, как воевали с внешним миром — может быть, даже чаще. Союзы заключались и рушились, границы двигались, вожди убивали друг друга за власть, за землю, за честь.

Муаммар называл их имена — и каждое имя звучало, как удар барабана.

Гром-Кар — племя воинов, которые жили только войной. Их вождя звали Кровавый Клык, и говорили, что он убил тысячу врагов своими руками.

Теневые Кости — племя охотников, которые двигались бесшумно, как призраки, и нападали ночью, когда жертвы не ждали.

Дети Пепла — племя, которое жило у вулканов на востоке и поклонялось огню, как богу.

И другие — десять других, каждое со своей историей, своими традициями, своими врагами и союзниками.

— Они ненавидят друг друга, — сказала Ульрика. — Как они могут быть угрозой?

— Потому что однажды они объединятся. — Голос Муаммара был тяжёлым. — Так говорит их пророчество. Так верят они все — каждое племя, каждый орк. И когда это случится…

Он не закончил фразу. Не нужно было.

Пророчество.

Ульрика слышала о нём — краем уха, в обрывках разговоров, в историях, которые рассказывали у костров. Но Муаммар рассказал ей всё — так, как рассказывают вещи, которые нужно знать.

Орки верили, что однажды родится ребёнок. Не обычный ребёнок — особенный. Сын орка и эльфа. Существо, которое соединит в себе два мира, две крови, две судьбы. Существо, которого не должно быть — но которое будет.

Этот ребёнок объединит племена. Все тринадцать — впервые в истории. Он закончит войны между ними. Он даст оркам то, чего у них никогда не было.

— Что именно? — спросила Ульрика.

— Возможность жить как все остальные. — Муаммар повернулся к ней. — Орки — изгои. Везде, всегда. Их боятся, их ненавидят, их убивают при первой возможности. Они не могут торговать с другими народами. Не могут жить рядом с ними. Не могут быть частью мира — только его врагами.

— И пророчество изменит это?

— Так они верят. Так они надеются. — Старик помолчал. — Надежда — странная вещь. Она может быть оружием. Может быть ядом. Может быть тем, что держит народ вместе, когда всё остальное рушится.

Ульрика думала об этом, пока они ехали через пустоши. Думала об орках — об этом народе, который весь мир считал чудовищами. Думала о пророчестве — о ребёнке, который соединит несоединимое. Думала о надежде — и о том, что она делает с людьми.

И с теми, кого люди отказывались считать своими.

На четвёртый день пути Муаммар остановился.

Они стояли на вершине холма — одного из немногих в этой плоской, как стол, равнине. Перед ними лежала долина, а за долиной — горы. Тёмные, острые, похожие на зубы чудовища, которое пыталось прогрызть небо.

— Там, — сказал Муаммар, указывая на восток. — За этими горами.

— Что там?

— Далигар. Или то, что от него осталось. — Он помолчал. — И восточнее — Варил.

Ульрика посмотрела туда, куда он указывал. Горы казались непроходимыми — стеной, которую невозможно преодолеть.

— Варил, — повторила она. — Ты говорил о городе, который закрывает небеса.

— Да. — Муаммар кивнул. — Город башен. Город, который построили ещё до того, как люди научились писать. Его самая высокая башня — Игла Неба — поднимается так высоко, что в ясный день её видно за сто миль. Говорят, что с её вершины можно увидеть край мира.

— Зачем мы туда идём?

Муаммар не ответил сразу. Он смотрел на горы — на эту стену из камня и льда — и его белые глаза были неподвижными, как у статуи.

— Потому что там могут быть ответы, — сказал он наконец. — И след.

— След Мутассима?

Муаммар едва заметно сжал поводья. Имя сына всё ещё действовало на него сильнее любой угрозы.

— Три недели назад караванщик видел у перевала молодого бедуина со знаком дома Аль-Фахри. Описание похоже. Тот спрашивал дорогу в Варил.

— Почему ты не сказал мне раньше?

— Потому что это может быть не он.

— Но ты надеешься.

— Надежда и знание — разные вещи.

Он снова посмотрел на горы.

— В Вариле могут быть и другие ответы. Кто ты. Зачем ты здесь. Что тебе делать дальше. Ты думаешь, что ты просто беглая рабыня, которую подобрал странный старик. Но это не так. Ты — часть чего-то большего. Чего-то, что началось задолго до твоего рождения и закончится нескоро после твоей смерти.

Ульрика смотрела на него — на этого человека, который спас её, который убил Рашида одним ударом меча, который вёл её через пустыню и пустоши, не объясняя зачем.

— Ты знал это с самого начала, — сказала она. — Знал, кто я. Знал, что я важна. Поэтому ты меня спас.

— Да.

— Почему ты не сказал раньше?

— Потому что ты не была готова услышать. — Муаммар тронул коня и начал спускаться с холма. — Теперь — может быть — готова. Может быть.

Ульрика смотрела ему вслед несколько секунд. Потом тронула свою лошадь и последовала за ним.

— Капюшон, — сказал Муаммар.

Его голос был тихим, но в нём звенела сталь — та сталь, которую Ульрика научилась узнавать за месяцы пути. Голос, который не допускал возражений.

— Что?

— Накинь капюшон. Сейчас.

Ульрика не стала спрашивать почему. Она просто сделала то, что он сказал — натянула капюшон плаща так, чтобы он скрывал лицо, волосы, уши. Особенно уши — те самые уши, которые выдавали её кровь яснее любых слов.

И только потом она увидела их.

Всадники. Десять, может двенадцать — выехали из-за скалы, перекрывая тропу. Их кони были крупными, чёрными, с бляхами на сбруе, которые блестели на солнце. Их одежда была одинаковой — тёмно-синие плащи, кожаные доспехи, шлемы с гребнями из конского волоса. Патруль. Военный патруль, хорошо вооружённый и явно не расположенный к дружеской беседе.

Впереди ехал капитан — Ульрика поняла это по перьям на шлеме и по тому, как держались остальные. Он был немолод, с лицом, изрезанным шрамами, и глазами, которые смотрели на мир так, словно ничего хорошего от него не ждали.

— Стоять, — сказал он, поднимая руку.

Муаммар остановился. Ульрика — рядом с ним, чуть позади, как и положено слуге или спутнику.

Капитан подъехал ближе. Его глаза — тёмные, внимательные — скользнули по Муаммару, по Ульрике, по их лошадям, по сумкам. Оценивающий взгляд. Взгляд человека, который ищет угрозу — или возможность.

— В наших землях давно не было путников, — сказал он. Голос его был хриплым, как у человека, который слишком много кричал. — Обычно с западной дороги тащат болезни да эльфийскую скверну. На вас пока ни того ни другого не видно.

Ульрика почувствовала, как что-то вспыхнуло внутри неё. Скверна эльфов. Она слышала это раньше — в Карфагене, в Сардонии, везде, где люди смотрели на неё с презрением и страхом. Но здесь, в этих землях, которые казались такими далёкими от всего, что она знала, — здесь эти слова резали особенно больно.

Она сжала поводья так, что побелели костяшки. Но не шевельнулась. Не подала знака. Не позволила себе ничего — ни слова, ни жеста, ни взгляда.

Муаммар научил её и этому.

— Мы простые путники, — сказал старик. Его голос был ровным, почти скучающим. — Идём с запада. Ищем приют.

— С запада? — Капитан прищурился. — Через хребет Руиза?

— Да.

Молчание. Тяжёлое, давящее. Солдаты за спиной капитана переглядывались — Ульрика видела это краем глаза. Что-то было не так. Что-то в том, как они смотрели, как держали руки на оружии.

— Судья-администратор Марцел Руиз закрыл границы, — сказал капитан наконец. Его голос стал жёстче. — Приказ — не пропускать никого, кто проходит через хребет. Никого.

— Почему?

— Не твоё дело, старик. — Капитан подъехал ещё ближе. — Разворачивайтесь. Возвращайтесь туда, откуда пришли.

Муаммар не двинулся. Он сидел в седле — неподвижный, спокойный, как будто слова капитана были не угрозой, а просто шумом ветра.

Потом он медленно — очень медленно — опустил руку к седельной сумке. Солдаты напряглись, руки метнулись к мечам, но Муаммар достал не оружие.

Мешочек. Небольшой, но тяжёлый. Он звякнул, когда старик положил его в руку капитана — тем самым звуком, который невозможно спутать ни с чем.

Золото.

Капитан посмотрел на мешочек. Потом — на Муаммара. Потом — снова на мешочек. Его лицо не изменилось, но что-то в глазах — что-то сдвинулось. Расчёт. Жадность. Осторожность.

— Мы простые путники, — повторил Муаммар. — Беженцы с крайних земель. Ищем приют.

Пауза.

Капитан взвесил мешочек в руке. Развязал, заглянул внутрь. Его губы дрогнули — едва заметно, но Ульрика увидела.

— Беженцев с крайних земель, — сказал он медленно, — принимают в вольном городе Вариле.

— Варил?

— Вольный город. — Капитан спрятал мешочек под плащ. — Не подчиняется судье-администратору. Имеет свои законы. Принимает… всех.

Он произнёс последнее слово так, словно оно было грязным. Словно «всех» означало что-то постыдное.

— Как туда попасть?

— Прямо по тропе. — Капитан развернул коня. — День пути, может меньше. Увидите башню — не ошибётесь.

Он махнул рукой своим людям, и патруль двинулся прочь — так же внезапно, как появился. Через минуту они скрылись за скалой, и только пыль, поднятая копытами, напоминала о том, что они были здесь.

Ульрика выдохнула.

Она не заметила, что задержала дыхание — всё время, пока капитан говорил, пока смотрел на неё, пока его слова о скверне эльфов висели в воздухе.

— Можешь снять капюшон, — сказал Муаммар.

— Скверна эльфов. — Ульрика не сняла капюшон. Её голос был тихим, но в нём звенела злость. — Они говорят о нас так, словно мы — болезнь. Словно само наше существование — преступление.

— Да.

— И ты просто… заплатил ему?

— Да.

— Почему?

Муаммар повернулся к ней. Его белые глаза — те глаза, которые видели, не видя — смотрели сквозь неё, куда-то вдаль.

— Потому что гордость — роскошь, — сказал он. — Роскошь, которую могут позволить себе те, кому нечего терять. У нас есть что терять. У нас есть цель. И если для достижения этой цели нужно заплатить жадному капитану и проглотить его оскорбления — мы заплатим и проглотим.

— Я не хочу глотать оскорбления.

— Я знаю. — Муаммар тронул коня. — Но ты научишься. Или умрёшь. В этом мире — только два варианта.

Ульрика смотрела ему вслед несколько секунд. Злость всё ещё горела внутри неё — горячая, яркая, как угли в костре. Но она знала, что старик прав. Знала — и ненавидела эту правду.

Она тронула лошадь и поехала за ним.

Впереди, на горизонте, башня Варила пронзала небо — как обещание. Как угроза. Как ответ на вопросы, которые она ещё не задала.

Они ехали молча — долго, может час, может больше. Солнце поднималось всё выше, и тени становились короче, и башня Варила росла на горизонте, как дерево, которое тянется к небу.

— Вблизи города, — сказал Муаммар наконец, — лучше снова накинуть капюшон.

Ульрика посмотрела на него. Старик сидел в седле прямо, несмотря на усталость, и его лицо — изрезанное морщинами, высушенное годами — было неподвижным, как маска.

— Почему?

— Потому что я не знаю, что нас ждёт. — Муаммар помолчал. — Я давно не был в землях Далигарии. Очень давно. Тогда… тогда всё было иначе. Далигарийцы были другими. Они не боялись эльфов. Не ненавидели их. Они были учёными, искателями знаний. Для них важна была истина, а не кровь.

— А теперь?

— Теперь — я не знаю. — Старик покачал головой. — Двести лет изоляции. Двести лет страха. Двести лет, когда весь мир за горами — враг. Это меняет людей. Меняет народы. Меняет всё.

Он повернулся к ней, и в его белых глазах было что-то, чего Ульрика не видела раньше. Тревога? Страх? Или что-то другое — что-то, чему она не могла дать названия?

— Я боюсь, — сказал он, — что Варил тоже пошёл по пути ненависти. Как тот капитан. Как его судья-администратор. Как весь остальной мир.

— Но капитан сказал, что Варил принимает всех.

— Капитан сказал много чего. — Муаммар сухо усмехнулся. — Люди говорят одно, а делают другое. Это одно в мире не меняется.

Ульрика молчала. Она думала о словах капитана — о «крайних землях», о «беженцах», о том, как он произнёс слово «всех».

— Крайние земли, — сказала она. — Он говорил о Далигарии?

— Да. Только о Далигарии. — Муаммар кивнул. — Для них мир заканчивается здесь. За хребтом Руиза — ничего. Пустота. Может быть, орки. Может быть, смерть. Но ничего, что имеет значение.

— Но мы пришли оттуда. Из-за гор.

— Мы — редкое исключение. Простые солдаты знают, что через хребет проходит дорога и что за ним живут орки. Но о странах дальше пустошей, о Карфагене и Сардонии знают лишь те, кто видел старые карты или читал древние книги. Для остальных дорога начинается в пустоте и ведёт в страх.

Ульрика посмотрела назад — туда, откуда они пришли. Горы темнели на горизонте, и за ними — за ними был целый мир. Карфаген. Сардония. Масиаф. Всё, что она знала. Всё, от чего бежала.

И здесь, в Далигарии, об этом мире почти никто не знал.

— Странно, — сказала она. — Жить, не зная, что там — за стеной.

— Не странно. — Муаммар покачал головой. — Обычно. Большинство людей живут именно так. В своих маленьких мирах, ограниченных горами, реками, страхами. Они не хотят знать, что там, за границей. Не хотят думать о том, что мир больше, чем их деревня, их город, их страна.

— А ты?

— А я… — Старик помолчал. — Я слишком много видел. Слишком много знаю. Иногда я завидую тем, кто не знает. Тем, для кого мир прост и понятен. Тем, кто может спать спокойно, не думая о том, что творится за горизонтом.

Он тронул коня, и они поехали дальше.

Башня Варила росла впереди — всё выше, всё ближе. Скоро они увидят стены. Скоро узнают, что ждёт их в городе, который закрывает небеса.

Глава IV: То, что за Красными горами

За Красными горами лежали Белые степи.

Владимир увидел их на третий день пути — когда тропа вывела его на перевал, и мир внизу раскрылся, как книга, страницы которой были написаны ветром и травой. Степи тянулись до горизонта и дальше, за горизонт, в ту бесконечность, которую человеческий глаз не мог охватить. Они были белыми — не от снега, хотя снег здесь тоже лежал местами, а от травы. Ковыль — серебристый, седой, колышущийся под ветром, как море, — покрывал землю сплошным ковром, и когда солнце падало на него под определённым углом, он сиял, как расплавленное серебро.

Красота. Страшная, пустая красота места, где человек — ничто.

Владимир стоял на перевале и смотрел. Он был один — совсем один, впервые за долгое время. Урман был мёртв. Борша так и не нашёлся. Ильдрия была где-то впереди, в крытой повозке, чей след уже остывал. Муаммар и эльфийка, ехавшая с ним, остались далеко, в другой части мира. Никого. Только он, и горы, и степи, которые ждали внизу.

Он начал спуск.

Белые степи были территорией кочевников.

Владимир знал о них — по слухам, по рассказам, по обрывкам историй, которые слышал в тавернах и на рынках. Кочевники — народ без городов, без границ, без того, что оседлые люди называли цивилизацией. Они жили в сёдлах, рождались в сёдлах, умирали в сёдлах. Их дома были шатрами, которые можно было свернуть за час и перевезти на новое место. Их богатство измерялось лошадьми и овцами. Их закон был простым: сильный берёт, слабый отдаёт.

Карфаген ненавидел их.

Империя, которая покорила половину известного мира, которая раздавила королевства и халифаты, которая превращала свободных людей в рабов одним росчерком пера, — эта империя не могла справиться с кочевниками. Не потому, что они были сильнее — они не были. Не потому, что они были умнее — они не были и этого. Просто… их нельзя было поймать.

Легионы Карфагена маршировали в степи — и не находили никого. Кочевники уходили, растворялись в бесконечности травяного моря, как соль растворяется в воде. Легионы строили крепости — кочевники обходили их стороной. Легионы перекрывали источники воды — кочевники находили другие. Это была война без фронта, без битв, без победы и поражения. Война на истощение.

И кочевники проигрывали.

Медленно, по капле, год за годом. Карфаген не мог победить их в открытом бою — но мог задушить. Перекрыть торговые пути. Отравить колодцы. Сжечь пастбища. Убивать не воинов — а скот, от которого зависела жизнь племён. Это была грязная война, война без чести и славы, но Карфаген не искал ни того, ни другого. Карфаген искал победу. Любой ценой.

Владимир видел следы этой войны — пока спускался с гор, пока шёл через предгорья. Сожжённые шатры, почерневшие от огня. Скелеты лошадей, белеющие на солнце. Могильные курганы — маленькие, поспешные, сложенные из камней, которые едва прикрывали тела. И — самое страшное — тишина. Тишина там, где должна была быть жизнь.

На пятый день он нашёл место для ночлега.

Выступ на склоне горы — последней горы перед степью, той границе между мирами, которую он собирался пересечь завтра. Выступ был небольшим, но защищённым от ветра с трёх сторон, с видом на степь, которая расстилалась внизу, как карта, нарисованная самой землёй.

Владимир развёл костёр.

Это было рискованно — огонь виден издалека, особенно ночью, особенно в степи, где нет ничего, что могло бы его скрыть. Но ему было всё равно. Холод пробирал до костей, а он устал. Устал идти. Устал думать. Устал быть.

Пламя занялось — сначала неохотно, потом увереннее. Владимир сидел перед ним, протянув руки к теплу, и смотрел на огонь. На то, как он пляшет между камнями. На то, как искры взлетают вверх, к звёздам, и гаснут, не долетев.

Он думал об Урмане.

О том, как они сидели вот так же рядом — на крыше той проклятой таверны в Ара-Вайне. О том, как Урман ругал Карфаген, ругал землевладельца, ругал весь мир, который был к нему несправедлив. О том, как стрела вошла в его затылок — беззвучно, внезапно, без предупреждения. О том, как он упал — и Владимир не успел его поймать.

Он думал о деревянной лошади.

Она лежала в его сумке — маленькая, грубо вырезанная, единственное, что осталось от человека, который был ему другом. Владимир достал её и повертел в руках. Дерево было тёплым от его тела, гладким от прикосновений — прикосновений Урмана, который носил её с собой годами.

Кто вырезал эту лошадь? Отец, которого Урман никогда не видел? Мать, которую он потерял? Кто-то, кто любил его, когда он был ребёнком, когда мир ещё не успел его сломать?

Владимир не знал. Никогда не узнает.

Он положил лошадь обратно в сумку и посмотрел на степь.

Белая трава колыхалась под ветром — даже ночью, даже в темноте, он видел это движение, это бесконечное, гипнотическое движение, как будто степь дышала. Звёзды висели над головой — тысячи, миллионы звёзд, ярче, чем он видел когда-либо, потому что здесь не было ничего, что могло бы затмить их свет.

Он был один.

Совсем один в мире, который не замечал его существования.

И впервые — впервые за долгое время — он позволил себе почувствовать это. Не отгонять, не прятать, не заливать злостью или действием. Просто почувствовать.

Одиночество.

Оно было холодным — холоднее ветра, который дул с гор. Оно было тяжёлым — тяжелее камней, которые он складывал на могилу Урмана. Оно было пустым — пустее, чем степь, которая лежала перед ним.

Но он не умер от него.

Это было важно. Это было единственное, что было важно сейчас.

Он не умер.

Владимир лёг у костра, завернувшись в плащ Урмана — тяжёлый, пахнущий дымом и памятью. Закрыл глаза. И впервые за много дней — уснул.

Утром пошёл дождь.

Владимир проснулся от холода — того особого холода, который приходит, когда вода просачивается сквозь одежду и добирается до кожи. Костёр давно погас, превратившись в кучку мокрого пепла. Небо над головой было серым, тяжёлым, как свинцовая крышка, и из него сыпалась морось — не дождь даже, а что-то среднее между дождём и туманом, пропитывающее всё вокруг.

Он сел, протирая глаза.

И замер.

Они стояли вокруг него — молча, неподвижно, как статуи. Двенадцать всадников, образовавших кольцо, из которого не было выхода. Их лошади были низкорослыми, мохнатыми, с глазами, которые смотрели на Владимира с тем же выражением, что и их хозяева. Сами всадники были одеты в меха и кожу, с луками за спинами и кривыми саблями на поясах. Их лица — обветренные, тёмные от солнца и ветра — были непроницаемыми.

Кочевники.

Владимир не двинулся. Не потянулся к мечу — он лежал в двух шагах, у потухшего костра, и достать его было невозможно. Не попытался бежать — бежать было некуда. Он просто сидел и смотрел на них, а они смотрели на него.

Один из всадников выехал вперёд. Он был старше остальных — или казался старше, с сединой в чёрных волосах и шрамом, который тянулся от виска к подбородку, рассекая левую щёку. Его глаза — узкие, тёмные, как у Урмана — смотрели на Владимира оценивающе.

— Ты не похож на солдата Карфагена, — сказал он.

Голос его был низким, с акцентом, который Владимир не мог определить. Не карфагенский. Не сардонский. Что-то другое — что-то из этих степей, из этого мира, который был так далёк от всего, что он знал.

— Я не солдат Карфагена, — ответил Владимир.

— Тогда кто?

Владимир помолчал. Он мог соврать — придумать историю, которая звучала бы убедительно. Но что-то в глазах этого человека говорило ему, что ложь будет ошибкой. Что этот человек видит ложь так же ясно, как видит дождь, который падает с неба.

— Беглый раб, — сказал он. — Из Сардонии. Потом — из Ара-Вайна.

— Ара-Вайн? — Главный кочевник чуть наклонил голову. — Город в Красных горах?

— Да.

— Что ты делал там?

— Искал человека. Не нашёл. — Владимир пожал плечами. — Зато обокрал землевладельца. Карфагенца. Он был не рад.

Тишина. Кочевники переглядывались — быстро, почти незаметно. Что-то в словах Владимира их заинтересовало. Или насторожило. Он не мог понять — что именно.

Главный кочевник усмехнулся — одними губами, без веселья.

— Обокрал карфагенца, — повторил он. — Храбро. Или глупо. Иногда это одно и то же.

— Иногда.

— Двумя днями ранее, — продолжал кочевник, — мой отряд разгромил карфагенский легион. Недалеко отсюда, в ущелье у Трёх Пальцев. — Он указал рукой на юг. — Сто моих воинов против пятисот легионеров. Большая часть карфагенцев сбежала. Те, кто не сбежал… — Кочевник не закончил фразу.

Владимир кивнул. Он понимал, что это значит.

— Теперь мои отряды патрулируют местность, — сказал кочевник. — Ищем тех, кто сбежал. Приказ — не щадить никого.

— Никого?

— Никого, кто носит цвета Карфагена. Никого, кто служит империи. Никого, кто может быть врагом.

Он помолчал.

— Ты можешь быть врагом.

— Могу, — согласился Владимир. — Но не являюсь.

— Докажи.

Слово повисло в воздухе — тяжёлое, как камень. Владимир смотрел на кочевника, и кочевник смотрел на него, и между ними была только морось, которая падала с неба, и молчание, которое становилось всё гуще.

— Как? — спросил Владимир.

— Это твоя проблема, не моя. — Главный кочевник положил руку на рукоять сабли. — У тебя есть что-то, что докажет твои слова? Документы? Письма? Что-нибудь?