Полная версия:
Магисса – Развод в 55: Смирюсь и Справлюсь
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Когда я зашла, она даже не оторвалась от телефона. Я помялась у порога. В своем старом пуховике и шапке, надвинутой на лоб, я чувствовала себя здесь чужой. Бедной родственницей на балу. Теткой.
— Добрый вечер, — сказала я, стараясь звучать уверенно. — У вас есть свободный мастер?
Девица лениво подняла нарисованные брови.
— У нас по записи вообще-то. А вам что? Стрижка? Пенсионная?
Слово «пенсионная» резануло по ушам, как пенопластом по стеклу.
Я сунула руку в карман, нащупала шершавые бумажки. Это придало сил.
— Нет, милочка. Не пенсионная. Мне нужно... всё. Маникюр. Покраска. Укладка. И брови. Сделайте из меня человека.
Девица хмыкнула, явно сомневаясь в моей платежеспособности.
— Ну, не знаю... Сейчас посмотрю. Лена! — крикнула она вглубь зала. — У тебя окно есть? Тут женщина хочет «всё».
Из-за перегородки выглянула мастер. Женщина лет сорока, полноватая, в ярком фартуке, с копной рыжих волос. У неё было простое, доброе лицо.
Она окинула меня взглядом. Внимательным, цепким, но без брезгливости.
— Есть окно, клиентка отменилась. Проходите, женщина. Как вас зовут?
— Надежда.
— А я Лена. Садитесь в кресло, Надя. Сейчас будем колдовать. Чай, кофе?
— Кофе, — выдохнула я, опускаясь в мягкое кожаное кресло. — Если можно.
Через десять минут я уже сидела с фольгой на голове (мы решили закрасить мою мышиную седину в «благородный каштан»), а Лена колдовала над моими руками.
— Ручки-то натруженные, — заметила она, аккуратно отодвигая кутикулу. — В земле любите копаться? Дача?
— Была дача, — сказала я и неожиданно для самой себя добавила: — Муж отобрал. При разводе.
Лена замерла с пилочкой в руке. Администраторша на ресепшене перестала стучать по клавишам. Другая клиентка, сушившая голову под феном, повернулась ко мне.
— Да вы что? — ахнула Лена. — Вот паразит! К молодой ушел?
— К молодой. Тридцать лет прожили, а он... «ты старая, скучная, а у неё аллергия на пыль, ей дача нужна».
В салоне повисла тишина, но не та, давящая, как дома. Это была тишина понимания. В воздухе сгустилась женская солидарность — самая мощная сила в мире.
— Вот козел! — с чувством сказала женщина из-под фена. — У меня такой же был. В сорок пять бес в ребро, ушел к секретарше. Через полгода приполз: «Ой, Люся, у меня давление, у неё борщ из пакетика». А я ему: «Иди, милый, к маме».
— И правильно! — подхватила Лена, яростно запиливая мне ноготь. — Надя, вы не расстраивайтесь. В таком возрасте жизнь только начинается, честное слово! Дети выросли, внуки — по выходным, мужика обслуживать не надо. Свобода!
— Да какая свобода... — вздохнула я. — Одиночество.
— Не скажите! — возразила Лена. — Вот вы сейчас ноготочки сделаете, прическу наведете. Выйдете на улицу — королева! А он пусть со своей молодухой мучается. Молодые — они же требовательные. Им айфоны подавай, Мальдивы. А у мужиков в этом возрасте уже ресурс не тот. Сдуется ваш «орел» через месяц.
Я слушала их щебетание, чувствовала теплые руки Лены, запах кофе, который мне принесли (в красивой чашке, с шоколадкой!), и внутри меня что-то оттаивало. Ледяной ком обиды, который стоял в груди с пятницы, начал таять.
— Какой цвет лака будем делать? — спросила Лена, когда с маникюром было покончено. — Может, нюд? Или френч? Аккуратненько будет.
Я посмотрела на палитру. Десятки оттенков. Розовые, бежевые, прозрачные. Цвета «скромной жены».
А потом мой взгляд упал на темно-бордовый флакончик. Цвет спелой вишни. Цвет вина. Цвет крови.
— Нет, — сказала я. — Давайте этот. Бордовый.
— Ого! — уважительно присвистнула Лена. — Смело. Цвет-вамп. Нравится!
Когда она наносила лак, я смотрела на свои руки. Они менялись. Грубые пальцы с коротко остриженными ногтями превращались в руки женщины, которая себя любит. Руки, которые не стыдно положить на стол в ресторане. Руки, которые не только морковку полоть умеют.
Потом мы смыли краску. Лена высушила мне волосы, уложив их феном в объемную, красивую прическу. Седины не было. Из зеркала на меня смотрела не замученная тетка из поликлиники, а... интересная дама. Да, с морщинками. Да, не девочка. Но в глазах появился блеск.
— Ну, как? — спросила Лена, разворачивая кресло к зеркалу.
Я коснулась своих волос. Они были мягкими, живыми.
— Я... я себя не узнаю. Спасибо, Леночка.
— Это вам спасибо, что зашли. И нос выше, Надя! Вы красавица. Пусть кусает локти.
Я расплатилась на кассе. Отдала почти все деньги — салон оказался недешевым, плюс я оставила Лене щедрые чаевые. Осталось пару тысяч.
Но мне было не жалко. Ни капли.
Я выходила из «Афродиты», чувствуя себя так, словно сбросила килограммов десять лишнего веса, который таскала на плечах годами.
На улице уже стемнело. Мороз щипал щеки, но мне было тепло. Я шла, цокая каблуками (даже походка изменилась!), и ловила свое отражение в темных витринах.
В кармане зазвонил телефон.
Я достала его.
«Витя».
Впервые за три дня у меня не екнуло сердце. Не было ни страха, ни надежды.
Он, наверное, вспомнил про книгу. Или хочет узнать, нашла ли я носки. Или просто поныть, что спина болит.
Я посмотрела на экран. На кнопку «Ответить».
А потом нажала красную кнопку. «Отклонить».
И выключила звук.
— Перезвонишь, — сказала я телефону. — Или не перезвонишь. Мне всё равно. У меня маникюр сохнет.
Я зашла домой. Вкручивать лампочку по-прежнему не хотелось, но теперь темнота не пугала.
Я скинула сапоги. Включила свет в прихожей — яркий, безжалостный.
Посмотрела на себя в зеркало. Бордовые ногти ярко выделялись на фоне темной куртки.
— Ну что, Надежда Петровна, — сказала я своему отражению. — С почином.
Есть хотелось страшно. Кефир давно выветрился.
Готовить? Нет. Не сегодня. Сегодня у меня праздник. Праздник непослушания.
Я взяла телефон и набрала номер доставки.
— Алло? Пиццерия? Да. Мне самую большую. «Четыре сыра». И пепперони добавьте. Да, я знаю, что это вредно. Нет, колы не надо. Везите быстрее.
Через сорок минут я сидела на кухне.
На столе, прямо в коробке, лежала огромная, горячая, пахнущая сыром и специями пицца. Рядом стоял бокал с остатками той самой наливки, которую я не допила на юбилее.
Я взяла кусок пиццы. Сыр тянулся длинными нитями. Жир капал на тарелку.
Витя бы сейчас скривился: «Надя, это же холестерин! Это же гастрит!».
Марина бы сказала: «Мам, ты же худеешь!».
А я откусила огромный кусок.
Господи, как же это было вкусно. Вкусно, вредно и свободно.
Я жевала, глядя на свои бордовые ногти, и улыбалась.
Витя там, наверное, давится бастурмой на старом диване.
Марина считает свои тридцать сребреников.
А я ем пиццу. На деньги, которые муж прятал от меня в книге «Советы домашнему мастеру».
— Спасибо, Витя, — прошептала я, поднимая бокал. — Спасибо за спонсорство. Ты даже не представляешь, какой подарок ты мне сделал. Ты подарил мне меня.
Я доела кусок, вытерла губы салфеткой и посмотрела на пустую коробку из-под обуви, где валялись его книги.
Завтра я вынесу их на помойку. Вместе с «Советами мастера».
А сейчас — спать. На своей большой, удобной кровати. По диагонали. Потому что я могу себе это позволить.
Глава 7 (Виктор)
от лица Виктора
Будильник на телефоне взвыл в шесть тридцать утра. Звук был мерзкий — какая-то электронная пищалка, которую Ира поставила мне вчера «по приколу». Сказала, что под классическую мелодию просыпаются только пенсионеры.
Я открыл один глаз. В комнате царил серый полумрак. Сквозь тонкие, дешевые шторы пробивался уличный фонарь, выхватывая из темноты гору одежды на стуле и пыльный угол шкафа.
Первым, что я почувствовал, была не бодрость духа, а боль. Тупая, ноющая боль в пояснице, отдающая в правую ногу.
Проклятый диван.
Эта «лежбище любви» с выпирающей пружиной за три ночи превратило мой позвоночник в вопросительный знак. Новый диван так и не купили.
Я попытался повернуться и сдержал стон. Шею заклинило так, будто я всю ночь разгружал вагоны головой.
— М-м-м... — простонал я, пытаясь нащупать одеяло.
Рука схватила пустоту. Я лежал, скрючившись в позе эмбриона, прикрытый лишь краем простыни, а все одеяло, включая мой пуховик, который я накинул сверху с вечера, было намотано коконом на Иру. Она спала сладко, раскинувшись на «моей» половине, и тихонько посапывала. Ей было тепло. Ей было удобно.
Меня же колотило от утреннего озноба. В этой квартире, кажется, вообще не топили. Или стены были из картона.
Я сел, растирая онемевшую шею. Во рту было гадко, словно кошки нагадили. Металлический привкус желчи — верный привет от моего гастрита. Вчерашняя пицца с пепперони и дешевое пиво, которым мы «полирнули» ужин, передавали пламенный привет.
Я покосился на Иру. В полумраке она выглядела... обычно. Растрепанные волосы, след от подушки на щеке, приоткрытый рот. Куда делась вчерашняя королева в шубке? Сейчас передо мной лежала просто чужая женщина, которая заняла все одеяло.
— Ира... — позвал я хрипло. — Ир, вставай. Шесть тридцать.
Она даже не шелохнулась.
— Ира! — я тронул её за плечо. — Мне на работу. Кофе бы...
— Отвали... — пробормотала она, не открывая глаз, и дернула плечом, сбрасывая мою руку. — Я во вторую сегодня. Дай поспать. Чайник на кнопке.
И снова зарылась носом в подушку.
Я замер с протянутой рукой.
«Чайник на кнопке».
Дома... Черт, я запретил себе это слово. В той квартире, у Нади, в шесть тридцать на кухне уже горел теплый свет. Пахло овсянкой или сырниками. Рубашка висела на спинке стула, теплая, только что из-под утюга. Надя, уже причесанная, в своем аккуратном халатике, наливала мне чай и спрашивала: «Витя, тебе бутерброд с сыром или с маслом?».
А здесь — «отвали».
Я встал, чувствуя, как хрустят колени. Пол был ледяным. Тапочек у меня не было — я забыл их забрать, а Ира сказала, что «мужчины в тапках — это антисекс». Ну да, конечно. А простатит — это, видимо, вершина эротики.
Я поплелся в ванную. В зеркале отразился помятый мужик с мешками под глазами и трехдневной щетиной.
«Тигр, — с горечью подумал я. — Облезлый ты тигр, Витя».
Воды горячей пришлось ждать минут пять, пока она стечет. Я умывался ледяной, фыркая и матерясь про себя. Полотенце было одно на двоих, влажное и пахнущее Иркиными сладкими духами. Вытирать им лицо было неприятно, словно целуешься с парфюмерной фабрикой.
Вернувшись в комнату, я начал квест «найди одежду».
Мои сумки так и стояли в углу, неразобранные. Шкаф был забит Иркиными тряпками, мне выделили одну полку внизу, до которой с моей спиной еще надо было дотянуться.
Я вытащил рубашку. Голубую, офисную.
Она была похожа на половую тряпку, которой мыли палубу, а потом высушили в скомканном виде.
— Твою ж мать... — выдохнул я.
— Ира! — гаркнул я, теряя терпение. — Ира, где утюг?
— На балконе посмотри... — донеслось из-под одеяла глухое бормотание. — Или у соседки... Не гуди, Вить! Голова болит!
На балконе было минус двадцать. Утюга там не оказалось, зато была лыжа (одна) и банка с окурками.
Я вернулся в комнату злой как черт.
— Нет там утюга! Ты хозяйка или кто? Мне на смену идти, я начальник участка! Как я в таком виде пойду?
Ира резко села на постели. Волосы стояли дыбом, тушь под глазами размазалась.
— Слушай, ты! — взвизгнула она. — Я тебе не нанималась в прачки! И не в мамки! Нужен утюг — купи! Хочешь жрать — заработай на ресторан! Достал уже своим нытьем. Три дня живем, а ты только и делаешь, что кряхтишь да требуешь. «Подай, принеси, погладь». Ты мужик или бытовой инвалид?
Она швырнула в меня подушкой и снова упала на матрас, накрывшись с головой.
— Дверь закрой с той стороны. И ключи не забудь.
Я стоял посреди комнаты с мятой рубашкой в руках, оплеванный и униженный.
«Бытовой инвалид».
Вот, значит, как? Когда я ей бастурму покупал и на машине катал, я был «тигр». А как попросил рубашку погладить — инвалид?
Я надел рубашку так. Пытался разгладить руками, брызгал водой, но толку было мало. Ткань топорщилась, воротник лежал криво. Натянул сверху свитер, надеясь, что он скроет этот позор. Свитер кололся.
На кухне меня ждал второй акт марлезонского балета.
Гора посуды в раковине стала, кажется, еще выше. На столе засохли круги от вчерашнего пива и крошки от чипсов.
Я открыл холодильник.
Внутри было грустно, как на кладбище в дождь. Одинокий сморщенный кусок пиццы, банка энергетика и Иркин йогурт с киви. Хлеба нет. Масла нет. Яиц нет.
Живот свело голодной судорогой. Желудок требовал теплой, обволакивающей каши. Или хотя бы омлета.
Я достал йогурт. Срок годности истекал сегодня. Открыл, сунул в рот ложку.
Кислота обожгла язык. Киви. Терпеть не могу киви, от него у меня сразу изжога.
Я швырнул баночку в мусорное ведро. Она ударилась о край и перевернулась, заляпав пол белой жижей.
— Да пошло оно все! — рыкнул я.
Вытирать не стал. Пусть «хозяйка» вытирает.
Схватил куртку, сумку и вылетел из квартиры, хлопнув дверью так, что, надеюсь, у Иры с потолка штукатурка посыпалась прямо в кровать.
***
В машине было холодно. Печка в моей «Тойоте» грела плохо — надо было давно термостат поменять, да всё руки не доходили, экономил. Надя говорила: «Вить, почини, простудишься». А я отмахивался: «И так сойдет».
Теперь не сходило.
Я ехал в пробке, барабаня пальцами по рулю.
Желудок болел всерьез. Жгучая, режущая боль поднималась от солнечного сплетения к горлу. Казалось, я проглотил ежа, и теперь он пытается выбраться наружу.
Надо было выпить что-то обволакивающее.
Я открыл бардачок. Раньше там лежала дежурная аптечка: «Ренни», «Но-шпа», валидол. Надя следила за этим строго, раз в месяц проверяла сроки годности.
Я пошарил рукой.
Пусто.
Точнее, не пусто. Там валялись фантики от конфет, засохшая влажная салфетка, Иркина ярко-розовая помада (которая закатилась туда, когда мы «зажигали» в машине на прошлой неделе) и пачка презервативов.
Аптечки не было.
— Черт... — простонал я, сгибаясь от нового приступа боли.
Я вспомнил, что забрал тонометр, но забыл забрать лекарства. Какой же я идиот.
Рука сама потянулась к телефону. Рефлекс. Если плохо — звони Наде. Она скажет, что выпить. Она, может, даже на работу привезет, она же рядом работает...
Я нашел её номер. Гудок. Второй. Третий.
Сброс.
Короткие гудки.
Я не поверил своим ушам. Набрал еще раз.
Сброс.
«Абонент занят или не доступен».
— Ах ты ж стерва... — прошипел я, глядя на экран. — Трубку не берет. Специально! Знает же, что мне плохо может быть! Мстит, гадина. Сидит там, наверное, довольная, чай пьет, а мужик загибайся?
Я швырнул телефон на соседнее сиденье.
Обида захлестнула меня с головой. Я чувствовал себя брошенным ребенком, которого наказали ни за что. Я ведь просто хотел счастья! Я ведь не убил никого! Ну, полюбил другую, молодую, красивую. Разве это преступление?
Почему же теперь всё так... через одно место?
***
На работу я опоздал на пятнадцать минут. Для начальника смены — позор.
Я прошел через проходную, стараясь не смотреть в глаза охраннику. Мне казалось, что на мне написано крупными буквами: «БРОСИЛ ЖЕНУ, ЖИВЕТ В ГРЯЗИ, РУБАШКА МЯТАЯ».
В раздевалке (у меня был свой закуток, но переодевались мы все равно рядом с мужиками) я столкнулся с Михалычем. Мой сменщик, мужик простой, но глазастый.
— О, Сергеич! — прогудел он, застегивая робу. — Здорово. Ты чего это сегодня... помятый такой?
Он окинул меня взглядом с головы до ног. Задержался на моей рубашке, которая торчала из-под свитера жеваным краем.
— В стиральной машине спал, что ли? — хохотнул он. — Или утюг пропил?
Я почувствовал, как горят уши.
— Да ну тебя, Михалыч, — буркнул я, открывая свой шкафчик. — Нормально всё. Бурная ночь просто. Молодая жена, сам понимаешь. Энергии требует — во! Не до глажки было.
Я попытался подмигнуть, изображая мачо. Вышло, наверное, жалко.
Михалыч прищурился.
— Ну-ну. Смотри, Витя, чтоб мотор не стуканул от такой энергии. Ты бледный, как поганка. И мешки под глазами. Вампирша она у тебя, что ли? Соки пьет?
— Завидуй молча, — огрызнулся я.
— Чему завидовать-то? — пожал плечами Михалыч. — Тому, что ты на бомжа похож стал? Моя Людка, если б я в таком виде на работу пошел, со стыда бы сгорела. Жена — она ведь лицо мужа, Сергеич. А у тебя лицо... как будто его корова жевала.
Он хлопнул дверцей шкафчика и ушел в цех.
Я остался один.
Посмотрел в зеркало на внутренней стороне дверцы.
«Корова жевала».
Точно.
Я вспомнил Надю. Как она провожала меня на работу. Чистая рубашка, пахнущая морозной свежестью. Вкусный завтрак. Контейнер с собой (котлетка, пюре, огурчик), чтобы я в столовке не травился.
Ира мне контейнер не собрала. Она даже не проснулась.
«Зато секс был...» — вяло подумал я. Но воспоминания о сексе почему-то меркли на фоне рези в желудке и стыда за мятый воротник.
***
К обеду боль в животе стала моим единственным спутником. Она грызла меня изнутри, не давая сосредоточиться на графиках отгрузки. Я дважды ошибся в накладной, получил нагоняй от главного инженера. День катился в тартарары.
В двенадцать я пошел в заводскую столовую.
Запахи вареной капусты и жареной рыбы, которые раньше вызывали у меня легкое отвращение (после домашней-то еды!), сейчас показались ароматами рая.
Я взял поднос.
Суп-лапша (жиденький, но горячий). Картофельное пюре. Паровая котлета. Компот. Хлеб.
Подошел к кассе.
— С вас триста сорок рублей, Виктор Сергеич, — сказала кассирша Зина, улыбаясь золотым зубом.
Я приложил карту к терминалу.
Пик-пик.
«Недостаточно средств».
Я замер. Попробовал еще раз.
«Недостаточно средств».
Зина смотрела на меня выжидающе. Очередь сзади начала роптать.
— Мужик, давай быстрее! Жрать охота!
Я почувствовал, как холодный пот течет по спине.
Как так? Было же...
Я начал лихорадочно считать в уме.
Пять тысяч я отдал Марине (будь она неладна, иуда).
Три тысячи — бастурма, коньяк, вино, конфеты.
Две тысячи — бензин.
Тысяча — цветы Ире (пытался загладить вину за храп).
Аванс был неделю назад. Следующая получка только в среду. А те пятьдесят тысяч, что я снял с общего счета...
Черт. Ира попросила пять тысяч «на реснички». Потом мы зашли в «Летуаль», она захотела духи... Потом продукты в дом (которые мы так и не съели, они испортились)...
Деньги утекли сквозь пальцы. Как вода. С Надей этих денег хватало на месяц, и еще откладывали. С Ирой они исчезли за три дня.
— Виктор Сергеич? — переспросила Зина.
— Убери котлету, — хрипло сказал я. — И компот.
— Что? — не поняла она.
— Котлету убери! — рявкнул я. — Не хочу я котлету. Диета у меня. Суп оставь и хлеб.
Зина пожала плечами, убрала тарелку с пюре и котлетой.
— Сто двадцать рублей.
Карта пискнула. Оплата прошла.
Я поплелся к свободному столику, неся на подносе тарелку с мутной жижей, в которой плавали три макаронины, и два куска черствого хлеба.
Я сел. Зачерпнул ложкой суп. Он был чуть теплый и несоленый.
Напротив меня сидел Михалыч. Он ел гуляш с гречкой, салат «Витаминный» и пил кисель с булочкой.
Он посмотрел на мой «обед», потом на меня. Ничего не сказал. Но в его взгляде я прочитал всё.
Я глотал пустой бульон, и каждый глоток был горьким от обиды.
Это Надька виновата. Точно она.
Она сглазила. Она деньги зажала. Она трубку не берет.
Если бы она не уперлась с этой дачей, у меня бы сейчас были деньги. Я бы ел гуляш. Я бы купил себе нормальную еду.
А она, наверное, сидит там и радуется.
«Ну ничего, — подумал я, разламывая хлеб дрожащими пальцами. — Ничего, Надя. Смеется тот, кто смеется последним. Ты думаешь, я приползу? Думаешь, я сломаюсь из-за супа?»
Злость придала сил.
Мне нужны деньги. Срочно. Ира вчера намекала, что её телефон глючит, хочет новый. Если я не куплю ей подарок, она снова будет дуться, и «доступа к телу» не будет. А я не могу этого допустить. Я должен доказать, что я мужик.
Я вспомнил про гараж.
Там лежал комплект зимней резины. Почти новый, «Нокиан», я брал его в прошлом году. Надя, кстати, давала половину суммы со своей премии.
Резина дорогая. Если продать — тысяч двадцать-тридцать можно выручить. Сразу.
А еще там мои инструменты. Сварочный аппарат.
— Точно, — прошептал я. — Гараж.
Я поеду туда сегодня же. Заберу резину. Продам мужикам в сервисе. И куплю Ире телефон. Или хотя бы продукты и аптечку.
Я доел суп, вытер рот салфеткой (бумажной, жесткой, не то что дома — тканевой).
Желудок все еще ныл, но теперь к боли добавилась решимость.
Я встал из-за стола, чувствуя себя стратегом.
Глава 8
Четверг накатил на меня волной отрезвления.
Эйфория от вчерашнего «праздника непослушания» — новой стрижки, бордовых ногтей и пиццы на ночь — к вечеру начала выветриваться, как дешевое шампанское. Осталась только головная боль и липкий осадок страха.
Я вернулась с работы, по привычке оглядываясь на окна. Света не было. Естественно. Кто его зажжет? Домовой?
В квартире стоял тот особый, пыльный запах одиночества, который я раньше замечала только у старых дев. Теперь это был мой запах.
Я подошла к зеркалу в прихожей.
Новая стрижка, которую сделала волшебница Лена, отлично держала форму даже после самостоятельной укладки, цвет волос — насыщенный каштан — все еще радовал глаз, скрывая предательскую седину. Ногти цвета спелой вишни смотрелись на моих руках чужеродно, словно я украла их у какой-то другой, смелой и роковой женщины, а сама осталась прежней Надей, которая экономит на спичках и плачет в подушку из-за предательства дочери.
— Ну и что дальше, Надежда Петровна? — спросила я свое отражение. — Накрасилась, приоделась. А зрители где?
Телефон молчал. Виктор не перезванивал. Видимо, моя вчерашняя выходка — сброшенный звонок — оскорбила его тонкую душевную организацию до глубины души. Марина тоже не звонила. Отрабатывала свои тридцать сребреников молчанием.
Я побрела на кухню. Есть не хотелось. Вчерашняя пицца лежала в коробке сухим укором моей совести.
Настроение ползло вниз, к отметке «зарыться под одеяло и выть». Мне снова стало жалко себя. До слез, до дрожи.
И тут в дверь позвонили.
Звонок был настойчивый, требовательный. Короткий-длинный-короткий.
Так звонил только один человек в моей жизни.
Я распахнула дверь.
На пороге, занимая собой почти все пространство лестничной клетки, стояла Люба. Моя школьная подруга, дважды разведенная, трижды счастливая, ныне — директор небольшого продуктового рынка на окраине. Женщина-танк, женщина-праздник.
В одной руке она держала пузатую бутылку армянского коньяка, в другой — перевязанную бечевкой коробку с тортом.
— Открывай, сова, медведь пришел! — гаркнула она, сверкая золотым зубом (единственным, который она принципиально не меняла на керамику, называя «своей фишкой»). — Я звоню-звоню, абонент в астрале. Думала, ты тут уже в петле качаешься или вены пилкой для ногтей пилишь.
Она ввалилась в прихожую, принеся с собой запах мороза, дорогих тяжелых духов и какой-то неуемной жизненной энергии.
— Люба... — я растерянно отступила. — Ты какими судьбами?
Люба скинула роскошную шубу (норка, «в пол», её гордость), бросила её прямо на пуфик и уставилась на меня. Её подведенные черным карандашом глаза расширились.
— Мать честная... — выдохнула она, обходя меня по кругу. — Ты глянь на неё! Прическа! Цвет — огонь! А когти-то, когти! Вампирша!
Она схватила мою руку, рассматривая маникюр.
— Бордо? Ты?! Я думала, ты до гробовой доски будешь с этим своим «телесным» ходить, чтоб муженька не смущать. Ну, Надька, ну даешь! А говорила — умираю, жизнь кончена. Да ты ж цветешь и пахнешь!
— Это я вчера... психанула, — смущенно пробормотала я, но внутри стало тепло от её похвалы. — На его заначку.
— Ай, молодец! Ай, умница! — Люба хлопнула меня по плечу так, что я чуть не присела. — Правильно! С паршивой овцы хоть шерсти клок. А тут не клок, тут целый начес! Всё, веди на кухню. Будем проводить реанимационные мероприятия. У меня «Наполеон» свежайший, сама у своих девочек в кондитерской отжала, еще теплый.
