Магисса – Развод в 55: Смирюсь и Справлюсь

Глава 5

Вторник тянулся, как пережаренная резина.

После работы я вернулась домой и по привычке щелкнула выключателем в коридоре. Лампочка моргнула и погасла. Перегорела.

Я стояла в темноте, сжимая в руках пакет с кефиром, и чувствовала, как к горлу подкатывает ком. Раньше это была не моя забота. «Витя, лампочка!» — кричала я, и через пять минут свет горел. Теперь я должна была искать табуретку, лезть под потолок, рискуя навернуться со своим артритом, и вкручивать эту проклятую лампочку сама.

Я прошла на кухню, не разуваясь. Села на табурет.

Тишина в квартире была плотной, ватной. Она давила на уши. Я попыталась читать — взяла с полки какой-то любовный роман в мягкой обложке, купленный сто лет назад в дорогу. «Герцог обнял Аманду, и её сердце затрепетало...»

Тьфу.

Я захлопнула книгу. Какая Аманда? Какой герцог? Тут вон, герцог Зареченского уезда сбежал с казной, оставив герцогиню с перегоревшей лампочкой.

Телефон на столе ожил внезапно, заставив меня вздрогнуть.

На экране высветилось: «Витя».

Сердце по инерции, выработанной за тридцать лет брака, радостно екнуло, но тут же упало вниз, вспомнив рынок, бастурму и чужие духи.

Я смотрела на экран, не решаясь взять трубку. Зачем он звонит? Каяться? Проситься назад? Или добить?

На пятом гудке я провела пальцем по экрану.

— Алло, — голос прозвучал сухо, как осенний лист.

— Надь, привет! — голос Виктора был бодрым, даже наглым. Так он обычно разговаривал, когда был уверен в своей правоте. — Слушай, дело есть. Я там, когда собирался, забыл пакет с лекарствами. Ну, тот, где мазь моя, «Вольтарен», и носки теплые, серые, которые ты вязала. Собери, а? Я завтра мимо проезжать буду, заскочу, заберу. А то спину тянет сил нет, продуло где-то.

Я онемела.

Я отодвинула телефон от уха и посмотрела на него, как на ядовитую змею.

Он серьезно?

Он обокрал меня, опозорил перед всем городом, бросил, как старую ветошь, а теперь звонит и просит... носки?

— Витя, — медленно проговорила я, стараясь, чтобы голос не дрожал от бешенства. — Ты ничего не перепутал?

— В смысле? — искренне удивился он. — Надь, ну ты чего начинаешь? Мы же родные люди, не чужие. Ну, разъехались, с кем не бывает. Ты ж медсестра, ты понимать должна — спина болит. Тебе жалко, что ли?

— Жалко, — отрезала я. — В аптеке купишь. У тебя на карте пятьдесят тысяч моих денег. На десять тюбиков хватит. А носки пусть тебе твоя Ира вяжет. Или она только языком чесать умеет?

В трубке повисла пауза. Я слышала, как он сопит. Обиделся. «Обслуга» взбунтовалась.

— Злая ты, Надька, — буркнул он наконец, и тон его сменился на официально-холодный. — Ладно, черт с ними, с носками. Нам поговорить надо. Серьезно. Насчет дачи.

— Насчет дачи говорить нечего. Она моя.

— Это мы еще посмотрим, чья она. Короче, приезжай к Марине. Я сейчас к ней поеду, внука проведать. Там и поговорим, на нейтральной территории. Чтобы ты мне тут истерики не закатывала и посуду не била. Через час жду.

Гудки.

Он бросил трубку первым.

Я сидела, глядя на погасший экран.

К Марине. К дочери.

Внутри шевельнулось нехорошее предчувствие. Почему к Марине? Почему не в кафе, не на улице? Он ищет союзников? Или хочет ударить по самому больному — использовать детей как рычаг?

Я встала. Вкручивать лампочку расхотелось.

Надо ехать. Дачу я ему не отдам. Это не просто шесть соток. Это моя жизнь. Это яблоня «Белый налив», которую мы сажали, когда внук Лешка родился. Это пионы, которые я выписывала из голландского каталога. Это место, где я пряталась от городской суеты и чувствовала себя хозяйкой.

А теперь он хочет привезти туда эту... в белой шубке? Чтобы она топтала мои грядки своими шпильками?

Только через мой труп.

***

Дверь мне открыл зять, Костя. Он был в растянутых спортивных штанах и майке-алкоголичке, с телефоном в руке.

— О, теща, здрасьте, — буркнул он, не отрывая глаз от экрана, где бегали какие-то человечки. — Проходите, там этот... ваш... сидит уже.

В квартире дочери пахло жареным луком, детской присыпкой и бедностью. Той самой, липкой бедностью молодых семей, когда ипотека съедает весь бюджет, обои в коридоре отклеиваются, а на новые нет денег. Игрушки валялись по всему полу вперемешку с обувью.

Я прошла на кухню.

Картина, которую я увидела, была достойна обложки журнала «Семейное счастье».

Виктор сидел за столом, прихлебывая чай из моей любимой кружки (которую я когда-то подарила Марине). Перед ним стояла тарелка с печеньем. А на коленях у него сидел пятилетний Лешка и с восторгом крутил в руках огромного, яркого робота-трансформера.

— Пиу-пиу! Деда, смотри, он стреляет! — визжал внук.

— Конечно, стреляет, Леха! Это ж крутой робот, дед тебе фуфло не купит! — самодовольно гудел Виктор, гладя внука по голове.

Марина стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Выглядела она измученной: волосы собраны в неряшливый пучок, под глазами круги, халат несвежий.

Увидев робота, я почувствовала укол. Такая игрушка стоит тысячи три, не меньше.

Он купил её на те деньги, что украл у меня.

Он играет в доброго дедушку за мой счет.

— Здравствуй, Марина, — сказала я, игнорируя Виктора.

— Привет, мам, — дочь мельком глянула на меня и отвела глаза. — Чай будешь?

— Не буду. Я ненадолго.

Виктор опустил внука на пол.

— Беги, Лешка, поиграй в комнате. Нам с бабушкой поговорить надо. Взрослые дела.

Лешка убежал, прижимая к груди дорогой подарок.

Виктор откинулся на спинку стула, сцепил пальцы в замок на животе.

— Ну, присаживайся, Надя. В ногах правды нет.

Я села на краешек табурета, максимально далеко от него.

— Говори. Что тебе нужно?

— Мне нужно решить вопрос с имуществом, — начал он тоном делового партнера. — Квартиру мы, понятно, делим. Я пока у Иры поживу, но свою долю деньгами заберу позже. А вот дача... Дача нам нужна сейчас.

— «Нам»? — переспросила я.

— Мне и Ире, — не моргнув глазом, ответил он. — Понимаешь, Надь, Ирочка — натура творческая, но слабая здоровьем. У неё аллергия на городскую пыль, врачи рекомендовали больше времени проводить на свежем воздухе. Ей нужно место, где она сможет отдыхать, цветочки сажать...

— Цветочки? — я почувствовала, как внутри закипает ярость. — Витя, ты в своем уме? Твоя Ира крапиву от смородины не отличит! Какие цветочки? Она там всё загадит и забросит через неделю!

— Не твое дело! — рявкнул он, ударив ладонью по столу. — Может, я там новую жизнь строить буду! Может, мы дом перестроим!

— Перестроим? Тот дом, который мы десять лет по кирпичику складывали? Где мы каждый гвоздь знаем?

— Я складывал! — перебил он. — Я фундамент лил, я крышу крыл! А ты только грядки свои полола кверху задницей!

— А кто тебя кормил, пока ты крыл? Кто тебе спину мазал? Кто на стройматериалы копил, отказывая себе во всём?

— Хватит! — Виктор махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Короче, предложение такое. Ты переписываешь участок на меня. Добровольно. Я тебе за это... ну, скажем, старую машину оставлю. «Тойоту».

— Мне не нужна машина, у меня прав нет!

— Продашь. Хотя за неё много не дадут, — он ухмыльнулся. — Или второй вариант: мы продаем дачу и делим деньги. Пополам. Но учти, я буду продавать быстро, цену сбавлю. Тебе копейки достанутся.

Я посмотрела на Марину. Дочь стояла у окна, теребя пояс халата. Она молчала.

— Марина, — позвала я. — Скажи ему. Это же ваша дача будет. Для Лешки. Там ягоды, там воздух. Вы же там каждое лето живете! Неужели ты позволишь ему отдать всё это чужой бабе?

Марина медленно повернулась. В её глазах я увидела тоскливую, загнанную усталость.

— Мам... ну папа тоже право имеет... Он же строил...

— Марина? — я не верила своим ушам. — Ты что говоришь? Он нас предал! Он меня обокрал!

— Мам, не начинай, — поморщилась дочь. — Ну какой «обокрал»? Это семейный бюджет был. Папа тоже зарабатывал. И вообще... нам сейчас деньги очень нужны. Костику зарплату урезали, ипотеку платить нечем. Если дачу продать, вы бы могли нам помочь... Своей долей.

Вот оно.

Деньги.

Им плевать на мои пионы. Им плевать на мою душу. Им нужно закрыть дыру в ипотеке.

Виктор, опытный манипулятор, почуял момент.

Он полез в задний карман джинсов, достал бумажник. Тот самый, потертый, коричневый.

Достал оттуда рыжую купюру. Пять тысяч рублей.

Новенькую, хрустящую.

— Доча, — ласково сказал он. — Держи. Купи малому памперсов, фруктов там... А то вы совсем бледные. Папка вас не бросит. Это мать у вас жадная, за каждый куст удавится, а я всё понимаю.

Он протянул купюру Марине.

Я замерла. Время остановилось.

«Не бери, — мысленно кричала я. — Не бери, доченька. Это грязные деньги. Это деньги, украденные у твоей матери».

Марина посмотрела на купюру. Потом на меня. Потом снова на деньги.

Её рука дрогнула.

Она шагнула вперед и взяла деньги. Быстро сунула их в карман халата, словно они жгли пальцы.

— Спасибо, папа, — пробормотала она тихо.

А потом подняла на меня глаза. В них была смесь стыда и вызова.

— Мам, ну правда. Отдай ты ему эту дачу. Или продайте. Зачем тебе одной шесть соток? Только здоровье гробить. У тебя давление, суставы... Ну не потянешь ты её одна. А нам деньги нужны.

В кухне повисла тишина. Слышно было только, как в комнате робот кричит: «Огонь! Огонь!».

Меня расстреляли. В упор.

Собственная дочь. За пять тысяч рублей.

Я медленно поднялась с табурета. Ноги были ватными, но спина — прямой, как палка.

Я посмотрела на Виктора. Он сидел, откинувшись, с победной ухмылкой на лице. Он купил себе союзника. Дешево купил.

— Бери, доча, — сказала я. Голос мой звучал тихо, но в этой тишине он был страшнее крика. — Бери. Только помни: эти деньги он у матери украл. Это мои зубы, которые я не вылечила. Это моё пальто, которое я не купила. Купи на них памперсы внуку. Пусть он гадит в ворованное. Хорошее начало жизни.

Марина вспыхнула, как мак.

— Мама! Зачем ты так грубо?

— Грубо? — я усмехнулась. — Нет, милая. Грубо — это то, что вы сейчас сделали.

Я повернулась к Виктору.

— А ты, Витя... Слушай меня внимательно. Дачу ты получишь только через мой труп. Я её сожгу. Слышишь? Я поеду туда, оболью всё бензином и сожгу. Всё дотла. Но твоя Ира там шашлыки жарить не будет. И цветочки сажать не будет. Встретимся в суде.

— Ты не посмеешь, — прошипел Виктор, и ухмылка сползла с его лица. — Это уголовка! Поджог!

— А ты докажи, — я посмотрела ему прямо в глаза. — Проводка старая, мыши погрызли... Бывает. Ты же сам говорил: надо проводку менять. Вот и поменяешь. На пепелище.

Я развернулась и пошла к выходу.

— Мам, подожди! — крикнула Марина мне в спину. — Ну чаю хоть попей!

— Пейте сами, — бросила я, не оборачиваясь. — Не поперхнитесь только.

Костя в коридоре даже голову не поднял от телефона. Ему было всё равно. Пусть хоть поубивают друг друга, лишь бы его не трогали.

Я вышла из подъезда в темный, морозный вечер.

Ветер швырнул мне в лицо горсть колючего снега.

Я остановилась, хватая ртом воздух. Грудную клетку сдавило так, что больно было дышать.

Одна.

Совсем одна.

Муж — предатель и вор. Дочь — продажная. Зять — равнодушная амеба.

У меня не осталось никого. Ни семьи, ни тыла. Только шесть соток земли, за которые мне теперь предстояло воевать с собственной плотью и кровью.

Я достала телефон дрожащими от холода и ярости руками.

Нашла контакт «Доченька Мариша».

Нажала «Изменить».

Стерла ласковое имя. Написала сухо, официально: «Марина».

Всё. Пуповина перерезана. За пять тысяч рублей.

Я сунула телефон в карман.

Слезы подступали к горлу, горячие, горькие. Но я не дала им пролиться. Не здесь. Не сейчас.

Они ждут, что я сломаюсь. Что я приползу, отдам дачу, буду нянчить внука, пока они делят мои деньги.

— Фиг вам, — сказала я в темноту двора. — Фиг вам всем.

Завтра я пойду к юристу. К тому самому, «зубастому», про которого говорила Люба. И я буду грызться за каждый гвоздь.

А сейчас... Сейчас я пойду домой. Достану те несчастные две тысячи триста рублей, которые остались на карте. И куплю себе торт. Самый дорогой. И съем его одна.

Потому что теперь я никому ничего не должна.

Глава 6

Среда встретила меня тем же, чем проводил вторник — оглушительной тишиной.

Я вернулась с работы, повернула ключ в замке (два оборота, привычка въелась в подкорку) и шагнула в темный коридор. Лампочку я так и не вкрутила. Просто не нашла сил притащить стремянку с балкона. Поэтому я разувалась в полумраке, на ощупь находя тапочки.

— Я дома, — сказала я в пустоту.

Никто не ответил. Ни шуршания газеты, ни бубнежа телевизора, ни привычного: «Надь, что там на ужин?».

Только гудение холодильника на кухне да скрип старого паркета под ногами. Раньше этот скрип меня раздражал, я пилила Витю, чтобы он перебрал пол. А теперь этот звук казался единственным признаком жизни в квартире.

Я прошла на кухню. Машинально, как робот, открыла холодильник. Достала лоток с фаршем, чтобы пожарить котлеты. Две штуки. Одну себе, одну Вите...

Рука замерла над сковородкой.

Вити нет.

И Марины нет.

И внука нет.

Я швырнула фарш обратно в холодильник и захлопнула дверцу с такой силой, что звякнули магнитики.

— Не буду я готовить, — сказала я громко. — Не для кого. Обойдусь кефиром.

Я налила стакан кефира, села за стол и уставилась в черное окно. В стекле отражалась кухня: идеально чистая, прибранная и мертвая. Моя жизнь превратилась в музей, где экспонаты расставлены по местам, а посетителей нет.

Тишина давила на уши. Мне казалось, что вещи Виктора, которые еще оставались в квартире — книги на полках, старый свитер на спинке стула, какие-то железки в кладовке — смотрят на меня с укором. Словно они — призраки его присутствия, которые не дают мне дышать.

— Хватит, — решила я. — Надо убрать этот хлам. С глаз долой — из сердца вон.

Я допила кефир одним глотком и решительно пошла в гостиную.

Книжный шкаф. Витя любил читать всякие технические справочники, детективы в мягких обложках и старые журналы «За рулем». Он всегда говорил: «Не трогай, это нужное». Теперь это стало мукулатурой.

Я притащила большую картонную коробку из-под обуви и начала сгребать с полок его «сокровища».

«Ремонт автомобиля "Жигули" своими руками» — в мусор. У нас сто лет как иномарка.

«Справочник рыболова» — туда же. Последний раз он был на рыбалке пять лет назад, и то, кажется, это была «рыбалка» в бане с мужиками.

Я потянулась к верхней полке за толстой книгой в потрепанном переплете. «Советы домашнему мастеру».

Ирония судьбы. Книга есть, «мастер» был, а лампочку в прихожей вкрутить некому.

Я дернула книгу, она выскользнула из пальцев и шлепнулась на пол, раскрывшись веером.

И тут из неё выпархнули две бумажки.

Красные.

Они плавно, как осенние листья, опустились на ковер.

Я замерла. Наклонилась. Подняла.

Две купюры по пять тысяч рублей. Старого образца, немного потертые, сложенные вчетверо.

— Так-так-так... — прошептала я.

Заначка.

Его «крысиная» заначка.

Я села прямо на пол, сжимая деньги в руке.

Десять тысяч. Для кого-то — мелочь, один раз в ресторан сходить. А для нас...

Я вспомнила, как три года назад у меня разболелся зуб. Нужно было ставить коронку. Витя тогда сказал: «Надь, ну потерпи месяц, сейчас с деньгами туго, резину надо менять». И я терпела. Пила обезболивающие, жевала на одной стороне.

А у него в «Советах домашнему мастеру» лежали эти деньги. Может и еще гдк-то есть.

Я вспомнила, как ходила в пальто с зашитой подкладкой, потому что «на новое пока нет».

Как покупала самые дешевые сосиски по акции.

Как экономила на колготках, замазывая стрелки лаком.

А он прятал деньги. В моем доме. В нашей общей книге.

Это было обиднее, чем украденные пятьдесят тысяч с карты. Там был открытый грабеж, наглость уходящего самца. А здесь... здесь было мелкое, липкое, многолетнее крысятничество. Он жил со мной, ел мой суп, спал в моей постели и втихаря откладывал «на черный день» от собственной жены.

Первым порывом, въевшимся в кровь за годы «мудрого» брака, было: отложить. Спрятать. Вдруг Марине понадобится? Вдруг коммуналку поднимут? Вдруг у Вити правда спина заболит, а я...

— Стоп! — крикнула я сама себе.

Я вскочила с пола.

Марине? Той, которая продала меня за пять тысяч?

Вите? Который бастурму жрет с любовницей?

Коммуналке?

— Нет уж, — я посмотрела на купюры. Они приятно холодили ладонь. — Это не заначка, Витя. Это моральная компенсация. Это мои нервы. Мои слезы. Моя непрожитая жизнь.

Я взглянула на часы. Семь вечера.

Салон красоты «Афродита» в соседнем доме работает до девяти. Я сто раз проходила мимо их витрины, смотрела на красивые фото моделей с укладками и думала: «Дорого. И куда мне? В поликлинику?».

Я сунула деньги в карман джинсов. Схватила куртку.

Я не просто потрачу эти деньги. Я их прокучу. Я сделаю то, что запрещала себе десять лет.

***

В «Афродите» пахло лаком для волос, сладким кофе и какой-то химической свежестью. Свет здесь был яркий, зеркала огромные, а администратор на ресепшене — молоденькая девица с губами-уточками — смотрела на вошедших с профессиональным высокомерием.