Полная версия:
Магисса – Развод в 55: Смирюсь и Справлюсь
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Ира открыла рот, но звук издать не успела. Воздух застрял в горле.
— Ты бы на майонез не налегала, милая, — продолжила я, кивнув на пачки соуса. — И на пиво. А то Витя у нас эстет. Он «теток» не любит. Он любит стройных, звонких и ухоженных. А ты к статусу «бабищи с авоськами» идешь семимильными шагами. Еще полгода такой диеты — и он от тебя к другой сбежит. К той, которая в проход помещается.
И тут случилось страшное.
Виктор хрюкнул.
Это был невольный звук, рефлекс, который он не смог сдержать. Нервное напряжение, абсурдность ситуации и — да, правда моих слов — прорвались наружу коротким, лающим смешком.
Он тут же зажал рот рукой, закашлялся, делая вид, что поперхнулся, но было поздно.
Глаза Иры налились кровью. Она стала пунцовой, под цвет пачки чипсов с крабом.
Её унизила не я. Её унизил он. Своим смешком.
— Ты чего ржешь?! — взвизгнула она, поворачиваясь к нему. — Ты на чьей стороне вообще?! Она меня оскорбляет, жирной называет, а ты ржешь?!
— Ира, тихо... — пробормотал Виктор, багровея. — Люди смотрят... Пошли...
— Ах, люди смотрят?! А когда твоя бывшая меня целлюлитной назвала, ты молчал?!
Я не стала дожидаться второго акта этой драмы. Мне было достаточно.
Я кивнула им, как кивают назойливым промоутерам с листовками.
— Приятного аппетита, голубки, — бросила я на прощание. — И, Витя... не забудь «Мезим» купить. Или соды. А то ночь у вас будет бурная не от страсти, а от газов. С таким-то меню.
Я развернула тележку и покатила её к кассам. Спина прямая, голова гордо поднята.
Сзади доносилось шипение Иры: «Я сейчас ей волосы выдерну! Ты слышал?! Слышал про газы?!». И жалкое, умоляющее бубнение Виктора: «Ира, ну хватит, ну пошли, ну не начинай...».
***
На кассе было свободно.
Я выкладывала на ленту свои сокровища. Серебристая форель, изумрудная зелень, темное стекло бутылки.
Кассирша, уставшая женщина с бейджиком «Светлана», пробивала товары.
— Пакет нужен?
— Да, пожалуйста.
Я расплатилась картой. Телефон пискнул, сообщая о списании. Денег было достаточно. Я чувствовала спокойствие и уверенность человека, который твердо стоит на ногах.
В соседнюю кассу, где очередь была длиннее, встал Виктор.
Я видела их боковым зрением, пока укладывала продукты.
Ира стояла к нему спиной, скрестив руки на груди, и демонстративно смотрела в телефон (новый, золотой, купленный ценой его свободы). Она дулась.
Виктор выкладывал на ленту свое богатство.
Пельмени грохнулись с глухим стуком. Пластиковые бутылки с пивом поехали, звеня друг о друга. Пачки майонеза, сухарики, какая-то дешевая колбаса.
Он суетливо хлопал себя по карманам. Искал карту скидок. Не нашел.
Потом достал кошелек. Вытряхнул мелочь. Её не хватало.
Тогда он достал ту самую кредитку. Яркую, банковскую, с хищным логотипом.
Он сунул её в терминал. Руки у него дрожали.
Он выглядел побитым. Серым. Старым.
В его осанке не осталось ничего от того «орла», который две недели назад кричал мне про «свежий воздух» и «новую жизнь».
Передо мной стоял уставший, больной мужчина, который попал в кабалу к взбалмошной девице и теперь расплачивался за свою глупость здоровьем и кошельком.
Раньше, увидев этот набор продуктов, я бы испытала жалость. Я бы подумала: «Бедный, как же его желудок? У него же кислотность! Надо ему бульончику...».
Я бы, возможно, даже подошла и сказала: «Витя, не бери эти пельмени, возьми лучше курицу».
Сейчас я смотрела на него и чувствовала... брезгливость.
Как будто увидела человека, который добровольно лезет в грязную лужу.
— Это твой выбор, Витя, — мысленно сказала я ему. — Ешь. Не обляпайся.
Я взяла пакет и пошла к выходу, не оглядываясь.
Автоматические двери разъехались передо мной, выпуская в морозный вечер.
Воздух был чистым и вкусным.
***
Дома я включила на кухне бра — мягкий, теплый свет залил столешницу. Включила радио — там играл какой-то старый, спокойный джаз.
Стейк форели зашипел на сковородке, наполняя кухню ароматом хорошей рыбы и лимона. Не гари, не дешевого жира, а благородной еды.
Я накрыла на стол. Постелила красивую салфетку. Поставила бокал — тонкий, на высокой ножке. Налила вина. Оно было золотистым, холодным.
Я села за стол. Одна.
Напротив никого не было. Никто не чавкал, не бубнил, не требовал соли, не смотрел новости про политику.
Никто не вонял перегаром и дешевыми пельменями.
Я сделала глоток вина. Вкус был терпким, с нотками фруктов.
Перед глазами встало перекошенное от злости лицо Иры и багровое от стыда лицо Виктора.
Тот смешок... Этот короткий, предательский смешок Виктора был для меня слаще самой изысканной музыки. Он означал одно: пелена спадает. Он видит, кто рядом с ним. Он видит эту тележку с майонезом и понимает, во что вляпался.
Но выбраться уже не может. Кредит держит крепче цепей.
— За твою «новую жизнь», Витя, — салютовала я бокалом пустому стулу напротив. — И за мою целлюлитную задницу, которая, в отличие от твоей совести, чиста.
Я отрезала кусочек рыбы. Она таяла во рту.
Господи, как же хорошо. Как спокойно.
Я чувствовала себя сильной. Неуязвимой. Я выиграла этот бой, даже не вступая в драку. Я просто показала им зеркало, и они испугались собственного отражения.
Я еще не знала, что эта сила и это спокойствие понадобятся мне уже завтра. Когда телефон зазвонит, и голос Виктора, сорванный от боли и страха, будет умолять меня о помощи.
И мне придется сказать самое трудное «нет» в своей жизни.
Но это будет завтра. А сегодня у меня форель, вино и джаз. И я абсолютно счастлива.
Глава 14 (Виктор)
от лица Виктора
Пятница, тринадцатое. В календаре значилось просто пятнадцатое число, но по ощущениям это была самая настоящая черная пятница моей жизни.
Я парковал «Тойоту» во дворе иринкиного человейника минут двадцать. На летней резине, по ледяной колее, которую раскатали кредитные кроссоверы, машина вела себя как корова на льду. Меня заносило, колеса шлифовали наст, мотор ревел, сжигая остатки бензина. Когда я наконец заглушил двигатель, рубашка под пуховиком прилипла к спине.
Кстати, о спине. Она ныла.
Всю неделю она подавала сигналы бедствия — тянула, стреляла, отдавала тупой болью в ногу. Я глушил эти сигналы дешевыми обезболивающими, которые стрелял у мужиков в цеху, потому что купить нормальные лекарства было не на что. Весь мой бюджет ушел на погашение процентов по микрозаймам (да, пришлось взять, чтобы дожить до получки) и на еду, которая исчезала в недрах этого дома, как в черной дыре.
Я вышел из машины, стараясь не поскользнуться. В животе урчало. Обед в заводской столовке был шесть часов назад — пустой суп и кусок хлеба. Мечта о жареной картошке с салом, которую Надя обычно готовила по пятницам, вызвала болезненный спазм.
— Ничего, — пробормотал я, заходя в подъезд, где пахло кошачьей мочой и жареным луком. — Сейчас приду, пельмешки сварю. Полежу. Ира, может, дома, массаж сделает...
Лифт не работал. Опять.
Я посмотрел на лестничный пролет, уходящий вверх, и мне захотелось взвыть. Третий этаж. Вроде невысоко, но с моей спиной это казалось восхождением на Эверест.
Я поднимался, держась за перила, как глубокий старик. Каждая ступенька отдавалась глухим ударом в пояснице.
«Тигр», — с горькой усмешкой вспомнил я. — «Облезлый, хромой тигр».
Ключ в замке повернулся с трудом. Я вошел в квартиру.
В нос ударил резкий запах лака для волос и сладких духов. В коридоре горел свет, валялась обувь (мои ботинки Ира пнула в угол, свои сапоги бросила посередине). Из комнаты доносилась ритмичная клубная музыка.
— Ира, я дома! — крикнул я, стягивая куртку. Нагибаться, чтобы расшнуровать ботинки, было страшно, поэтому я просто стащил их, наступая одной ногой на пятку другой. Варварство, Надя бы убила за такое отношение к обуви. Но Нади тут не было.
Я прошел в комнату.
Ира сидела на диване, окруженная ворохом одежды. Она собиралась.
На ней было короткое блестящее платье, которое больше напоминало широкую майку, и черные колготки. Она красила ногти на ногах, неестественно выгнув ступню и высунув кончик языка от усердия. Рядом лежал тот самый золотой айфон, транслируя какой-то бьюти-блог.
— О, пришел? — она мельком глянула на меня. — Вить, сделай кофе, а? Я не успеваю, девочки уже такси вызвали.
— Куда? — я тупо смотрел на ее сборы. — Мы же... вроде дома хотели? Пятница же.
— Ну вот именно! Пятница! — она дунула на накрашенный ноготь. — В «Платину» идем, там сегодня диджей модный. Мне телефон выгулять надо, пофоткаться. Ты же не пойдешь, ты у нас «устаешь».
Она сказала это с такой легкой пренебрежительностью, что мне захотелось сесть на пол и заплакать. Я купил этот телефон ценой своей финансовой свободы. Я продал ради него безопасность. А теперь она идет «выгуливать» его с подружками, оставляя меня жрать пустые пельмени.
— Ира, у меня спина болит, — жалобно сказал я. — Может, останешься? Посидим, кино посмотрим...
— Вить, не будь душным! — она поморщилась. — Кино ты и один посмотришь. Ой, слушай! У меня помада за диван закатилась, любимая, красная. Достань, а? А то у меня лак не высох, смажу.
Я посмотрел на щель между диваном и стеной. Узкую, темную щель.
— Ира, мне нагибаться больно.
— Ну пожалуйста! — она сложила ладошки лодочкой и похлопала ресницами. — Ради меня. Ты же мой герой.
«Герой». Слово-крючок. Слово-наживка.
Я вздохнул. Ладно. Достану помаду, может, хоть подобреет, пельменей сварит перед уходом.
Я подошел к дивану. Медленно, осторожно опустился на колени. Спина отозвалась предупреждающим прострелом, но я проигнорировал.
Просунул руку в пыльную щель. Пальцы нащупали что-то липкое (конфета?), комок пыли, и, наконец, гладкий тюбик.
— Есть, — выдохнул я.
И начал разгибаться.
Нужно было сделать это плавно. Но я дернулся, пытаясь встать с колен поудобнее.
И тут мир взорвался.
В пояснице словно сдетонировала граната. Боль была такой резкой, ослепляющей, что у меня потемнело в глазах. Казалось, позвоночник перерубили топором, а в открытую рану плеснули кипятка.
— А-А-А!!! — заорал я не своим голосом.
Ноги отказали. Я рухнул на бок, прямо на грязный ковер, скрючившись в позе креветки. Дышать было невозможно — любой вдох отзывался новой вспышкой боли.
— Витя! — взвизгнула Ира. — Ты чего орешь?! Напугал!
Я лежал, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Слезы брызнули из глаз сами собой.
— Спина... — прохрипел я. — Заклинило... Не могу...
Ира встала с дивана, стараясь наступать только на пятки (лак же!). Посмотрела на меня сверху вниз. В её взгляде не было страха. Не было сочувствия. Там было раздражение. Брезгливость. Как будто я — нагадивший кот, испортивший ей вечер.
— Ну вот, началось, — протянула она капризно. — Вечно у тебя что-то отваливается. Вить, вставай давай. Мне одеваться надо, а ты тут разлегся.
— Не могу... — я попытался пошевелиться и взвыл. — Ира, помоги... Руку дай... До кровати...
— Ага, щас! Ты тяжелый! Я спину сорву, кто меня лечить будет? И маникюр испорчу. Ползи сам.
Я смотрел на нее снизу вверх. Красивая, в блестках, молодая. Чужая.
— Мазь... — выдавил я. — В ванной... тюбик... Разотри... Пожалуйста...
— Фу, Вить! — она сморщила носик. — Она же воняет! Ментолом этим и старостью! Я сейчас вся пропахну, меня в клуб не пустят. И руки жирные будут.
— Мне больно! — крикнул я, и крик перешел в стон.
— Не ори! Соседи услышат! — шикнула она. — Выпей таблетку какую-нибудь.
— Нет таблеток... Я не купил... Денег не было...
Ира закатила глаза.
— Ой, всё. С тобой каши не сваришь. Лежи тогда, само пройдет.
Она перешагнула через меня — буквально перешагнула, стараясь не задеть подолом платья мои брюки — и пошла к зеркалу докрашивать губы. Той самой помадой, которую я достал ценой своего позвоночника.
Я остался лежать на полу. Боль пульсировала в такт сердцу. Каждое движение причиняло муку.
Мне нужен укол. Срочно. «Диклофенак», «Вольтарен», «Мовалис» — названия всплывали в памяти, как имена старых друзей.
Нужно сделать блокаду. Или хотя бы в мышцу.
Кто сделает?
Ира? Она брезгует мазью, укол она точно не сделает. Да и убьет еще, попадет не туда.
Скорую? В пятницу вечером? Они приедут через три часа. И увезут в больницу. А в больницу мне нельзя. Там узнают на работе, спишут по здоровью, прощай должность начальника смены. Да и стыдно... Мужик, 57 лет, молодая жена, а его на носилках выносят.
Надя.
Мысль о ней пришла как озарение.
Надя — медсестра. Профессионал. У неё «легкая рука». Сколько раз она колола меня, когда я срывал спину на даче? Я даже не чувствовал иглы.
Она живет в двух кварталах отсюда.
И она — моя. Ну, бывшая. Но мы же родные люди. Тридцать лет вместе. Разве она бросит меня в беде? Я же отец её детей.
Я вспомнил, как она говорила в гараже: «Береги себя, Витя». С иронией, да. Но ведь сказала. Значит, волнуется.
Она, наверное, сидит сейчас дома одна. Книжку читает или телевизор смотрит. Скучает. Ей будет даже в радость почувствовать себя нужной. Прибежит, спасет, поворчит, конечно... но спасет.
Я пошарил рукой по полу. Телефон выпал из кармана, когда я упал. Вот он, лежит в метре.
Я полз к нему, как Маресьев по снегу. Сантиметр за сантиметром, сжимая зубы, чтобы не орать.
Дотянулся.
Пальцы дрожали так, что я три раза промахнулся мимо иконки вызова.
Нашел контакт «Надя».
Нажал.
Прижал трубку к уху.
Гудки. Длинные, гулкие.
Один. Два. Три.
«Возьми трубку, Надя. Ну же. Мне плохо. Я умираю».
Ира включила фен. Звук бил по нервам.
Пять гудков. Шесть.
— Алло?
Голос Нади. Спокойный, ровный.
И еще... фоном играла музыка. Не радио. Живая музыка. Саксофон. И гул голосов, звон бокалов.
Она была не дома.
— Надя... — выдохнул я. Голос дрожал от боли и унижения. — Надя, это я. Витя.
— Здравствуй, Виктор. Я вижу, кто звонит. Что случилось? У тебя голос, будто ты вагон разгружал.
— Хуже... Спину прихватило. Прострел. Я на полу лежу... Встать не могу. Надя, спаси...
Я ожидал, что сейчас ее тон изменится. Что она ахнет: «Витя! Господи! Что же ты молчал!».
Но она молчала секунду. А потом сказала тем же ровным, светским тоном:
— Сочувствую. Радикулит — дело неприятное. Выпей обезболивающее и лежи на твердом.
— Нет таблеток! — взвыл я. — Ира не купила... Надя, приди, а? Сделай укол. У тебя же рука легкая... Ты рядом живешь. Я ампулы найду, или ты свои принеси... Я заплачу!
— Ты заплатишь? — в ее голосе проскользнула усмешка. — Витя, у тебя денег на суп в столовой не было. Чем ты платить собрался?
— Надя, не издевайся! Мне больно! Я пошевелиться не могу! Приди, прошу тебя! Мы же не чужие люди!
И тут она сказала то, что ударило меня сильнее любого радикулита.
— Не могу, Виктор. Я занята.
— В смысле занята? — опешил я. — Вечер пятницы! Чем ты можешь быть занята? Носки вяжешь? Я же говорю — человек умирает!
— Я не вяжу носки, — в трубке послышался мужской смех. Тихий, бархатистый. И звон стекла — чокаются? — Я на свидании, Витя. В ресторане. У меня сейчас подадут горячее, и я не собираюсь бросать мужчину и вкусный ужин ради того, чтобы ехать колоть твою задницу.
Свидание.
Ресторан.
Мужчина.
Слова падали, как кирпичи.
— Ты... ты врешь! — выкрикнул я. — Какое свидание?! Ты же бабка! Тебе 55 лет! Кто тебя в ресторан поведет?
— Представь себе, нашлись желающие, — ее голос стал ледяным. — И он, в отличие от тебя, не просит меня быть медсестрой. Он за мной ухаживает.
— Надя! Ты не можешь меня бросить! Клятва Гиппократа! Ты обязана!
— Я давала клятву помогать больным. А ты не больной, Витя. Ты просто дурак, который сорвал спину, пытаясь изображать молодого козлика. Пусть твоя Ира тебя колет. Или дует на больное место. Она же молодая, легкая. Вот пусть и лечит. Интернет ей в помощь.
— Она не может! — почти зарыдал я. — Она уходит! В клуб!
— Ну вот видишь, — спокойно сказала Надя. — У всех свои планы. У Иры — клуб. У меня — свидание. А у тебя — радикулит. Каждому свое, Витя. Вызови скорую. Или такси до аптеки. Прощай.
Щелчок. И короткие гудки.
Я смотрел на телефон, не веря своим ушам.
Она бросила трубку.
Она отказала. Мне. Своему мужу (пусть и бывшему). Она выбрала какого-то мужика и жратву вместо того, чтобы спасти меня.
«Свидание»... Да врет она! Точно врет! Набивает цену! Сидит дома, жрет мои огурцы и врет!
Но музыка... И этот смех...
Воскресенский? Тот хирург?
Картинка сложилась в голове, причиняя боль, сравнимую с физической. Надя в шубе, накрашенная, сидит в дорогом ресторане напротив седого, импозантного мужика. Пьет вино. Улыбается.
А я лежу на грязном ковре в луже собственной беспомощности.
— Ну что, дозвонился своей старухе? — Ира вышла из ванной, уже полностью готовая. Платье сверкало, шлейф духов сшибал с ног.
— Она... она занята, — прохрипел я. Сказать, что мне отказали ради мужика, я не смог. Язык не повернулся. — Не придет.
— Ну я же говорила, — фыркнула Ира, надевая шубку. — Кому ты нужен со своими болячками, кроме меня?
«Кроме тебя?!» — хотелось заорать мне. — «Так останься! Помоги!»
— Ладно, котик, я побежала. Такси ждет. — Она наклонилась (не сильно) и послала мне воздушный поцелуй. — Ты не скучай тут. Вызови скорую, если совсем край. Дверь я захлопну, ключи у тебя в куртке. Пока-пока!
Цок-цок-цок. Каблуки простучали по ламинату.
Хлопнула дверь.
Щелкнул замок.
Я остался один.
В квартире повисла тишина, нарушаемая только шумом холодильника.
Я лежал на боку, сжимая в руке бесполезный телефон.
Боль грызла поясницу, как голодная собака.
Но еще больнее было внутри.
Я вдруг отчетливо понял: я один.
Иры нет. Ей плевать. Я для нее — кошелек, который сломался.
Дочери нет. Она продалась.
А Нади... Нади больше нет. Той Нади, которая прибегала по первому зову, которая дула на вавку, которая была моим тылом.
Я сам уничтожил этот тыл.
И теперь, лежа на полу в пустой квартире, я понял страшную вещь: я потерял единственного человека на свете, которому было не наплевать, жив я или сдох.
Из глаз покатились слезы. Злые, мужские слезы бессилия.
Я попытался подтянуть ноги к животу, чтобы хоть немного ослабить боль, и завыл в голос, кусая пыльный ворс ковра.
— Надя... Наденька...
Глава 15
Вторник начался с осознания того, что мой гардероб безнадежно устарел. Не физически — вещи были добротные, ношеные аккуратно, годами. Он устарел морально.
Я стояла в прихожей, глядя на себя в зеркало. Новая стрижка, уложенная волосок к волоску, свежий маникюр цвета спелой вишни, гордый разворот плеч... и поверх всего этого великолепия — мой старый темно-синий пуховик.
Тот самый, «практичный». Купленный на рынке три года назад по принципу «чтобы не марко и попу прикрывало». Он был мешковатым, с дурацким мехом на капюшоне, который после мокрого снега превращался в облезлую кошку.
В этом пуховике я выглядела как гусеница, которая очень хочет стать бабочкой, но кокон оказался из брезента.
— Нет, Надя, — сказала я своему отражению. — Так дело не пойдет. Королевы в таком мусор не выносят, не то что в новую жизнь входят.
Вечером, сразу после смены, я не побежала на автобус. Я решительно направилась в торговый центр «Плаза» — тот самый, где Виктор недавно продал душу дьяволу за золотой айфон. Только я шла не в электронику, а в галерею одежды.
Я бродила среди вешалок, чувствуя себя немного самозванкой. Ценники кусались. Внутренняя жаба, выдрессированная годами экономии на спичках, нашептывала: «Надя, опомнись! У тебя кредит за квартиру выплачен, но коммуналка растет! Куда тебе пальто за двадцать тысяч? Вон, пуховик еще крепкий, молнию только смазать...».
Рука привычно тянулась к черному, серому, темно-синему. «В автобусе не запачкают», «Ко всему подходит», «Скромненько».
Я взяла черное стеганое пальто. Примерила. Из зеркала на меня посмотрела уставшая женщина с труд
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
