Магисса – Развод в 55: Смирюсь и Справлюсь

Глава 12

Понедельник имеет свой особый цвет. Обычно он был для меня серым, как застиранная больничная простыня: ранний подъем, суета, сборы Виктора, его вечное ворчание «где мои носки» и тяжесть предстоящей недели.

Но этот понедельник был бордовым.

Цвета спелой вишни.

Именно такого цвета были мои ногти, когда я, проснувшись за пять минут до будильника, потянулась к тумбочке за телефоном. Я смотрела на свои руки и не узнавала их. Это были руки не уставшей медсестры, которая тридцать лет тащила на себе быт, а руки женщины, у которой есть тайна.

В квартире было тихо. Но эта тишина больше не казалась мне пустой или зловещей. Она была... прозрачной. Свежей, как воздух после грозы. Никто не гремел кастрюлями, не требовал глаженую рубашку, не включал телевизор на полную громкость.

Я принадлежала сама себе.

Вместо привычной бесформенной туники, в которой удобно бегать по этажам, я достала из шкафа белую блузку. Приталенную, с аккуратным воротничком-стойкой. Юбка-карандаш, которая висела без дела года два («Куда тебе в ней, Надь, ты же не на парад», — говорил Витя), села идеально.

Я нанесла каплю «Climat» за уши. Аромат смешался с запахом свежесваренного кофе, и от этого сочетания у меня вдруг выпрямилась спина.

— Доброе утро, Надежда Петровна, — сказала я своему отражению. — Идем украшать мир. Или хотя бы процедурный кабинет.

***

В поликлинике №2, как всегда по утрам, царил организованный хаос. Пахло хлоркой, бумажной пылью и тем непередаваемым запахом казенного учреждения, который не выветривается даже после евроремонта.

В ординаторской уже гудели. Медсестры, сбившись в стайки, обсуждали выходные, цены на сахар и гололед.

Когда я вошла, гул на секунду стих.

— Ого! — Зиночка, наша старшая акушерка, поправила очки на носу. — Петровна, ты ли это? Прямо француженка! Маникюр, укладка... Влюбилась, что ли?

— В себя, Зина, — улыбнулась я, вешая шубу в шкаф. — Решила, что пора.

— И правильно! — подмигнула мне Тамара из регистратуры, женщина с громким голосом и локаторами вместо ушей. — Твой-то, говорят, в субботу на авторынке резину продавал? Видели его. Зеленый весь, дерганый. Видать, молодуха соки пьет, а кормить забывает.

Я промолчала, лишь пожала плечами. Мне было странно это слышать. Словно говорили о каком-то дальнем родственнике, который попал в неприятности по глупости. Жалости не было. Злорадства — тоже. Было какое-то брезгливое равнодушие.

В этот момент дверь распахнулась, и вошла Марья Семеновна, наш главврач. Женщина строгая, но справедливая. Рядом с ней, возвышаясь на голову, шел мужчина.

Разговоры смолкли мгновенно.

— Коллеги, минуту внимания! — постучала Марья Семеновна ручкой по столу. — У нас пополнение. Прошу любить и жаловать, наш новый хирург, заведующий дневным стационаром — Петр Ильич Воскресенский. Переехал к нам из областного центра.

Я подняла глаза и невольно задержала дыхание.

Петр Ильич был... как бы это сказать... из другой породы. Не такой, как наши местные мужички — приземленные, суетливые, с вечными разговорами о рыбалке и гаражах.

Высокий, подтянутый. Благородная седина на висках, аккуратная стрижка. Идеально выглаженный халат, из-под которого виднелся воротник белоснежной рубашки и галстук. Лицо у него было спокойное, умное, с тонкими морщинками у глаз, которые бывают у людей, много повидавших, но не озлобившихся.

— Доброе утро, — сказал он. Голос у него оказался глубоким, бархатистым баритоном. Не громким, но таким, что его хотелось слушать. — Рад присоединиться к вашему коллективу. Надеюсь, сработаемся.

Он обвел взглядом присутствующих. Когда его глаза — серые, внимательные — остановились на мне, я почему-то смутилась и поправила воротничок блузки. Он едва заметно кивнул, словно приветствуя лично меня, и перевел взгляд дальше.

— Ох, девочки... — выдохнула Зиночка мне в ухо, когда начальство вышло. — Какой мужчина! А фамилия-то какая — Воскресенский! Как у попа или у графа. И кольца нет! Ты видела? Видела?

— Видела, Зина. Работать пора, — одернула я её, но сердце почему-то пропустило удар.

Приятный мужчина. Очень приятный. Витя на его фоне казался каким-то... помятым. Небрежным.

«Стоп, Надя, — одернула я себя. — Хватит сравнивать. Тебе мужики больше не нужны. У тебя план "Счастливая бывшая", а не "В активном поиске"».

***

День закрутился в привычном ритме. Капельницы, уколы, перевязки. «Сестричка, у меня вена плохая», «Сестричка, а больно не будет?», «Сестричка, я боюсь».

Я любила свою работу. Здесь я чувствовала себя нужной. Здесь мои руки знали, что делать, даже если голова была занята другим.

Ближе к обеду в процедурный привели Ивана Кузьмича — нашего постоянного пациента, вредного дедушку с хроническим бронхитом и полным набором старческих капризов.

— Не дамся! — вопил он еще в коридоре. — В прошлый раз мне Ленка всю руку исколола, синяк вон до сих пор! У меня вены — ниточки, а вы туда иглами тычете, как в подушку!

— Иван Кузьмич, успокойтесь, — уговаривала я его, усаживая на кушетку. — Это же я, Надя. Вы же знаете, я аккуратно.

— Надя, не Надя... Все вы живодеры! — он трясся мелкой дрожью, отдергивая руку. — Давление скачет, сердце колотится... Ой, плохо мне!

Я видела, что он не притворяется — страх у стариков бывает иррациональным. Вены у него и правда были сложные, «убегающие». А тут еще нервы — спазм сосудов, попасть будет трудно.

Я наложила жгут, пытаясь нащупать вену. Дед дернулся.

— Ай! Больно! Жмет!

Я начала нервничать. Пот выступил на лбу. В коридоре очередь, время идет, а я вожусь.

Дверь кабинета открылась.

Я думала, это Зина пришла на помощь, но на пороге стоял Петр Ильич. В руках у него была чья-то история болезни.

— Что у нас тут за шум, а драки нет? — спокойно спросил он, проходя в кабинет.

Иван Кузьмич замер с открытым ртом.

— Да вот... мучают ветерана, — пожаловался он, но уже тише.

Петр Ильич подошел к кушетке. Он не стал командовать, не стал выгонять меня или читать нотации, как любила делать Марья Семеновна. Он просто положил руку дедушке на плечо. Спокойно так, уверенно.

— Иван Кузьмич, — сказал он, глядя старику в глаза. — Я вашу карту смотрел. Вы, говорят, знатный рыбак были? Щуку на десять килограмм брали?

Дед моргнул. Страх в его глазах сменился удивлением.

— Ну... было дело. На двенадцать даже. На блесну.

— На блесну — это мастерство, — уважительно кивнул Петр Ильич. — Я вот больше по спиннингу, но таких трофеев не было. Расскажете потом, в какой заводи ловили? А сейчас давайте мы с Надеждой Петровной свое дело сделаем. Вы просто в окно посмотрите, там снегири прилетели. Красивые.

Он говорил тихо, гипнотически. Дед повернул голову к окну.

Петр Ильич посмотрел на меня. В его взгляде не было нетерпения или оценки. Только поддержка.

— Работайте, Надежда. Спокойно. У вас получится.

Я выдохнула. Его спокойствие каким-то чудесным образом передалось мне. Руки перестали дрожать. Я увидела вену — тонкую, синюю ниточку.

Одно точное движение. Игла вошла мягко, как в масло. Пошла темная кровь в пробирку.

— Вот и всё, — сказала я, снимая жгут. — А вы боялись.

Иван Кузьмич удивленно посмотрел на руку.

— И всё? Даже не почуял. Ну, Надька... Ну, мастерица.

Петр Ильич улыбнулся. Улыбка у него была удивительная — глаза смеялись, а уголки губ чуть дрогнули.

Когда деда увели, я начала убирать со стола использованные ватки и шприцы. Мне было неловко. Показала себя не с лучшей стороны перед новым начальством — возилась, нервничала.

— Извините, Петр Ильич, — сказала я, не глядя на него. — Заминка вышла. Характерный пациент.

— За что вы извиняетесь? — искренне удивился он.

Он подошел к моему столику. Я почувствовала запах его парфюма — дорогой табак, сандал и немного цитруса. Мужской, сдержанный запах. Не резкий, как у Виктора, который поливался одеколоном «Саша» или тем, что дарила Ира.

— Вы отлично справились, — сказал он. — Я много медсестер видел, Надежда Петровна. Поверьте моему опыту. Но у вас...

Он сделал паузу, и я подняла на него глаза.

— У вас золотые руки. И, что еще важнее, очень доброе сердце. Вы его не торопили, не кричали. Это редкое сочетание в нашей профессии. Берегите его.

Я почувствовала, как кровь приливает к щекам. Жар залил лицо, шею, уши.

Мне пятьдесят пять лет. Я тридцать лет замужем. Я забыла, когда мне в последний раз говорили комплименты не про борщ и не про выглаженную рубашку.

А тут... «Золотые руки». «Доброе сердце».

В этот самый момент дверь кабинета приоткрылась. На пороге возникла Тамара из регистратуры с пачкой талонов.

Она замерла, раскрыв рот.

Картина маслом: новый хирург стоит в полушаге от медсестры Нади, смотрит ей в глаза и говорит что-то про сердце, а Надя краснеет, как гимназистка.

— Ой... я помешала? — елейным голосом спросила Тамара, и её глаза-локаторы жадно впитали каждую деталь: мой румянец, его улыбку, наши позы.

— Нет, Тамара Ивановна, заходите, — Петр Ильич спокойно отошел к окну. — Мы как раз закончили обсуждение сложного случая.

Тамара хмыкнула, положила талоны и выскользнула за дверь. Я знала: через пять минут вся поликлиника будет знать, что у нас «обсуждение». И не просто случая, а чего-то поинтереснее.

— Спасибо, — тихо сказала я Петру Ильичу. — За помощь с дедушкой.

— Обращайтесь, — он кивнул и вышел, оставив после себя шлейф сандала и моего смущения.

***

К обеду поликлиника гудела, как растревоженный улей.

Когда я зашла в сестринскую, чтобы разогреть свой контейнер (сегодня там была гречка с курицей, диетическая, для себя любимой), на меня уставились пять пар глаз.

— Ну, колись! — первой не выдержала Зиночка. — Что там у вас было? Тамарка говорит, он тебе чуть ли не в любви признавался!

— Какой любви, Зина? — я устало опустилась на стул. — Он сказал, что я хорошо укол сделала. Всё.

— Ага, «всё», — передразнила Тамара, жуя бутерброд. — Я слышала! «У вас, Наденька, сердце золотое, руки бриллиантовые, давайте поженимся». Ну, почти так! И смотрел он... Ох, девки, как он смотрел! Как кот на сметану. Уж я-то мужиков знаю. Запал он. Точно запал.

— Да ну вас, — отмахнулась я, чувствуя, как снова краснею. — Человеку шестьдесят лет, он вдовец, интеллигент. Просто вежливый. Это вы привыкли, что наши хирурги только матом ругаться умеют да спирт требовать.

— Вежливый... — мечтательно протянула санитарка тетя Паша. — А ведь какая пара была бы! Он статный, ты у нас теперь красавица. Витька твой, дурак, локти бы по самые плечи сгрыз!

Упоминание Виктора немного охладило мой пыл.

— Девочки, давайте закроем тему. Он мой начальник. И мне сейчас не до романов. Мне бы с разводом разобраться и дачу отвоевать.

Но остановить эту лавину было уже невозможно. В маленьком городе новость — это валюта. А новость о том, что за брошенной женой «Витьки-дурака» (кличка прилипла к нему мгновенно) ухаживает столичный профессор (должность росла с каждым пересказом), была самой твердой валютой.

В коридоре, ожидая приема к терапевту, сидела Галина Степановна Галкина. Жена начальника цеха, где работал Виктор. Женщина грузная, властная и обожающая собирать сплетни, как грибы.

Она сидела прямо напротив регистратуры.

И конечно, слышала, как Тамара громким шепотом вещала кому-то по телефону:

— Да, представляешь! Воскресенский! Тот самый! Прямо в кабинете ей сказал: «Вы, Надежда, сокровище, я таких не встречал». А Надька-то расцвела! Шубу надела, прическу навела. Видать, давно у них это... Может, потому и Витьку выгнала?

Галина Степановна навострила уши. Пазл в её голове сложился мгновенно, причем в самую причудливую картину.

«Ага! — подумала она. — Так вот оно что! Витька-то, дурачок, думает, что он сам ушел. А оказывается, Надька-тихоня ему замену нашла, да еще какую! Врач! Богатый, наверное. А Витька теперь с этой продавщицей мыкается».

Она достала телефон. Ей не терпелось поделиться открытием с мужем. А муж, Петр Семенович, мужик простой, не преминет подколоть своего подчиненного.

***

Вечер понедельника я встретила дома.

Странное дело — раньше я бежала домой, чтобы успеть приготовить, постирать, убрать. Вечер был второй сменой.

Теперь вечер был моим.

Я не стала включать телевизор. Его бубнеж раздражал.

Я налила себе чаю с мятой. Достала из книжного шкафа томик Есенина. Витя всегда смеялся над моими книгами: «Стихи? Зачем тебе эта тоска? Лучше новости посмотри».

А я любила Есенина.

Я села в кресло, поджав ноги. Тишина обволакивала, как теплый плед.

Я вспоминала сегодняшний день. Глаза Петра Ильича. Его голос.

«Золотые руки».

Нет, я не строила иллюзий. Я взрослая женщина, битая жизнью. Я понимала, что Зиночка и Тамара раздули из мухи слона. Никакого романа нет.

Но было другое.

Впервые за много лет я почувствовала себя... ценной. Не как функция (подай, принеси, погладь), а как личность. Как профессионал. Как женщина.

Я провела рукой по волосам.

Может, Люба права? Может, жизнь в пятьдесят пять не заканчивается?

***

В это самое время, в другом конце города, в квартире с картонными стенами, Виктор лежал на продавленном диване. У него болел живот (ужин снова состоял из пельменей, потому что Ира «устала» в салоне красоты), и ныла душа.

Его телефон пискнул. Пришло сообщение в Вотсап. От начальника цеха, Галкина.

Виктор открыл его лениво, думая, что там про смену.

Текст гласил:

«Сергеич, ты там совсем кукухой поехал? От такой бабы уйти... Моя Галка сегодня в поликлинике была. Говорит, за твоей Надькой уже новый хирург ухлестывает. Воскресенский какой-то, крутой мужик, профессор. Говорят, любовь у них, он ей комплименты при всех сыплет. Прошляпил ты свое счастье, дурак. Надька-то теперь при статусе будет, а ты с шалавой своей без порток останешься. Мужики в курилке ржут».

Виктор перечитал сообщение дважды.

Телефон чуть не выпал из рук.

Хирург. Профессор. Любовь.

«Ты — сокровище».

Кровь бросилась ему в лицо. Ревность, горячая, липкая, собственническая, ударила в голову сильнее коньяка.

— Надя... — прохрипел он. — Ах ты ж... тихушница!

Значит, не врала мать? Значит, правда?

Пока он тут давится пельменями и спит на пружине, она крутит романы с профессорами?

Так вот почему она так вырядилась в пятницу! Вот почему духами пахла! Вот почему огурцы брала — закусывать с ним?!

— Витя, ты чего сопишь, как паровоз? — недовольно спросила Ира, не отрываясь от своего золотого айфона. — Мешаешь кино смотреть.

Виктор посмотрел на неё. На её халатик, на грязную тарелку на столе, на гору неглаженого белья в углу.

А перед глазами стояла Надя. В шубе. С новой прической. И рядом с ней — какой-то призрачный, но уже ненавистный профессор в белом халате.

— Ничего, — процедил Виктор, сжимая телефон так, что побелели костяшки. — Просто новости читаю. Интересные новости.

Он не отдаст её.

Хрен вам, профессор. Надя — его жена. Тридцать лет. И какая-то там «золотая рука» не посмеет её забрать.

Он еще покажет. Он еще вернется.

Но сначала надо разобраться с деньгами. И с Ирой.

А Надя в это время перевернула страницу книги и прочитала вслух, в тишину своей чистой квартиры:

«Не жалею, не зову, не плачу,

Все пройдет, как с белых яблонь дым...»

Она улыбнулась.

Дым рассеивался. И за ним начинало проглядывать что-то новое. И это новое ей определенно нравилось.

Глава 13

Вторник выдался на редкость суматошным. В поликлинике был день здорового ребенка, коридоры гудели, как улей, в который сунули палку. К вечеру голова напоминала чугунный котел, в котором кто-то забыл выключить огонь.

Раньше, в «прошлой жизни» (странно, всего полторы недели прошло, а кажется — годы), я бы помчалась домой, на ходу прикидывая, что быстрее приготовить: макароны по-флотски или ленивые голубцы. Витя не любил ждать ужин. Если в семь вечера тарелка не стояла на столе, он начинал демонстративно греметь дверцами шкафов и жевать сухари с видом мученика, умирающего от голода в Поволжье.

Но сегодня спешить было некуда.

Я вышла с работы, вдохнула морозный воздух и поняла, что домой не хочу. Точнее, хочу, но не к плите, а к отдыху.

Ноги сами повернули в сторону большого гипермаркета, сверкающего огнями витрин, как новогодняя елка.

Шопинг. Раньше это слово вызывало у меня нервный тик. Шопинг с Витей выглядел так: мы хватали тележку и неслись по рядам, сметая все, на чем висели желтые ценники. «Надя, бери гречку, три пачки, дешево!», «Надя, свинина по акции, жирная, на котлеты пойдет!», «Надя, зачем тебе этот йогурт, это химия, возьми сметану!».

Я была интендантом, обеспечивающим продовольствием небольшую армию в лице одного прожорливого мужа.

Сегодня я взяла маленькую, аккуратную корзинку.

Колесики тележки тихо шуршали по глянцевому полу. Играла ненавязчивая музыка. Вокруг ходили люди, но я чувствовала себя словно в капсуле спокойствия.

Я подошла к рыбному отделу. На льду, сверкая серебристой чешуей, лежала форель.

— Вам стейк или целиком? — спросил продавец в белоснежном фартуке.

— Стейк, пожалуйста. Вот этот, посередине.

— Отличный выбор. Лимончик возьмете?

Я взяла и лимон. И пучок рукколы, которую Витя называл «сорняком для коз». И баночку творожного сыра с зеленью. И авокадо — мягкое, спелое, а не те деревянные камни, что обычно лежат в ящиках.

Потом я завернула в винный отдел. Долго стояла перед полками, читая этикетки. Выбрала бутылку сухого белого вина. Италия. Не самое дорогое, но и не из пакета.

Я смотрела в свою корзину и видела там не продукты. Я видела там уважение к себе.

Да, это стоило дороже, чем макароны. Но я кормила одну женщину — себя. И эта женщина заслужила нормальный ужин, а не бесконечную экономию на спичках.

Настроение поднималось, как дрожжевое тесто. Я чувствовала себя европейской пенсионеркой из рекламы пенсионного фонда — ухоженной, спокойной, выбирающей сыр к вину. Эффект от вчерашнего комплимента Петра Ильича («золотые руки») все еще держал мою спину прямой, как струна.

Я свернула в отдел бакалеи, чтобы взять пачку хорошего кофе в зернах.

И тут я услышала этот голос.

— Вить, ну возьми! Ну по акции же! Три по цене двух!

Голос был визгливым, капризным и до боли знакомым. Он царапал слух, как гвоздь по стеклу.

Я замерла за стеллажом с крупами.

— Ира, — раздался в ответ глухой, унылый бас Виктора. — Куда нам столько пива? У меня желудок отваливается. Я соды вчера напился, до сих пор изжога. Давай лучше кашу возьмем? Овсянку. Или рис.

— Кашу?! — возмутилась невидимая пока Ира. — Ты что, в санатории? Мы сериал будем смотреть! Под кашу, что ли? Бери чипсы, вон те, с крабом, большую пачку. И пельменей захвати, там «Цезарь» дорогой, возьми эти, «Сибирские», на развес которые. Какая разница, тесто и мясо везде одинаковое.

— Там не мясо, там соя, — слабо сопротивлялся Виктор.

— Ой, не гуди! Ты мне айфон купил? Купил. Теперь экономить надо. Кредит сам себя не погасит. Грузи давай.

Я почувствовала, как губы сами собой растягиваются в злую усмешку. Экономить, значит. Кредит, значит.

«Сибирские на развес». Категория «Г», где «Г» означает совсем не «Герой».

Я могла бы развернуться и уйти. Сделать круг через отдел бытовой химии, чтобы не встречаться с ними.

Но почему я должна бегать? Это мой магазин. Мой вечер. И моя жизнь.

Я поправила воротник пальто, проверила, на месте ли сумка, и решительно выкатила тележку из-за укрытия.

Они стояли прямо посередине прохода, загородив путь к майонезу и кетчупам.

Картина была... живописная.

Виктор выглядел так, словно его пожевали и выплюнули. Он был в той самой куртке, в которой приезжал в гараж, только теперь на ней красовалось темное масляное пятно на рукаве. Лицо серое, под глазами мешки, щетина трехдневная, но не брутальная, а неряшливая. Он с тоской смотрел на полку с «Дошираком», словно видел там эликсир бессмертия.

Ира была под стать своему кавалеру. На ней был модный нынче костюм «оверсайз» какого-то ядовито-бежевого цвета. Огромное худи висело мешком, штаны с начесом делали её бедра необъятными. На голове — немытый пучок, стянутый резинкой. Никаких шпилек, никакой шубки. Быт сожрал «королеву» за неделю.

Их тележка была набита с горкой. Снизу — батарея пластиковых «полторашек» с самым дешевым пивом. Сверху — пакеты с майонезными соусами, чипсы, сухарики, какие-то яркие пачки с полуфабрикатами сомнительного качества. И, венчал эту пирамиду холестерина, огромный пакет дешевых пельменей, слипшихся в один ледяной ком.

— Осторожнее, — сказала я громко, подъезжая ближе.

Виктор вздрогнул и обернулся.

Увидев меня, он замер. Его взгляд метнулся к моей тележке.

Там, на чистом дне, лежал благородный стейк форели. Зеленый, свежий пучок рукколы. Авокадо. И бутылка вина с красивой этикеткой.

Я видела, как его кадык дернулся. Он сглотнул. Я знала этот взгляд — взгляд голодного мужчины, который понимает толк в еде. Он помнил, как я готовлю рыбу: в фольге, с травами, чтобы она таяла во рту.

Потом он перевел взгляд на свою тележку. На пельмени категории «Г».

И попытался закрыть её спиной. Неуклюже, суетливо. Как нашкодивший кот прикрывает кучку на ковре.

— Надя? — выдохнул он.

А потом его взгляд зацепился за бутылку вина.

Его глаза сузились. Лицо пошло красными пятнами. Ревность, смешанная с голодом — страшная смесь.

«Вино. Кому? Врачу этому? Воскресенскому?» — читалось на его лбу бегущей строкой.

Но сказать он ничего не успел. В бой вступила тяжелая артиллерия в бежевом худи.

Ира, заметив, куда смотрит её «тигр», мгновенно ощетинилась. Она увидела меня — причесанную, в хорошем пальто, с макияжем, с корзиной деликатесов. И увидела себя — в трениках, с немытой головой и тележкой «бич-пакетов».

Женская интуиция подсказала ей: сравнение проиграно всухую. И лучшая защита — это нападение.

Она резко толкнула свою тележку, врезаясь колесом в бок моей корзины.

— О! Здрасьте! — рявкнула она, жуя жвачку. — Чего встали посреди прохода? Тут люди ходят, а не на экскурсии стоят!

Я спокойно посмотрела на неё.

— Добрый вечер, — сказала я ровным тоном. — Проход широкий. Места всем хватит.

— Это тебе не хватит! — Ира повысила голос, привлекая внимание покупателей. Ей хотелось скандала. Ей хотелось унизить меня публично, чтобы возвыситься самой. — Встала тут, раскорячилась. Бабуля, подвинься! Дай дорогу молодым! У нас любовь и планы на вечер, а не то что у тебя — кефир, климакс и телевизор!

Вокруг стало тихо. Женщина, выбиравшая макароны, замерла с пачкой в руке. Парень-мерчендайзер выглянул из-за коробок.

Я перевела взгляд на Виктора.

Он стоял, втянув голову в плечи. Он слышал это «бабуля». Он видел меня. Он понимал, что я выгляжу лучше, чем тридцать процентов женщин в этом магазине. Но он молчал.

Он боялся. Боялся Иру, боялся её истерики, боялся этого чертового кредита на телефон, который висел на нем ярмом.

Он снова предал меня. Своим молчанием.

Ну что ж.

Я медленно, демонстративно оглядела Иру с головы до ног. Задержала взгляд на её бесформенных штанах, обтягивающих совсем не хрупкие бедра. Посмотрела на тележку, забитую чипсами и майонезом. А потом снова ей в лицо.

И улыбнулась.

Широко. Лучезарно. Так улыбаются психиатры буйным пациентам.

— Деточка, — сказала я мягко, но так, что слышно было в соседнем отделе. — Я-то подвинусь. Мне не сложно, я женщина стройная. А вот твоя целлюлитная задница через пару лет в дверь не пролезет с таким питанием. Ты посмотри на свою корзину. Это же гастрономическое самоубийство.