Полная версия:
Магисса – Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
— Мои обязанности закончились в тот момент, когда ты купил браслет Аллочке на мои деньги.
Он скривился, как от зубной боли. Упоминание браслета действовало на него как удар хлыстом, но он быстро восстановил наглость.
— Хватит меня этим попрекать! Я ухожу. У меня важная встреча. Буду поздно.
— К Алле поедешь? — равнодушно спросила я, доставая сливки. — Смотри, не опозорься. Джемпер пахнет потом, а носки, боюсь, стоят в углу сами по себе. Страстная женщина может не оценить такой ароматический букет.
Он покраснел до корней волос.
— Да пошла ты! — рявкнул он. — Я к партнерам! Бизнес обсуждать!
Он вылетел в прихожую. Я слышала, как он долго возится с ботинками, потом хлопнула дверь. С потолка посыпалась штукатурка.
Я осталась одна.
Я выпила кофе, наслаждаясь тишиной.
Потом принесла стремянку и достала с верхней полки шкафа старую коробку из-под сапог. Ту самую, которую не открывала лет пять.
Там хранилась история моей глупости. Мои «амбарные книги».
С самого начала брака я вела домашнюю бухгалтерию. Аркадий называл это «скупердяйством», а я называла «учетом». Я записывала все доходы и расходы в толстые тетради в клеенчатых обложках.
Я вывалила тетради на кухонный стол.
Открыла 2010 год.
«Доходы: Зоя — 35 000, Аркадий — 20 000 (говорит, не сезон)».
«Расходы: Продукты — 15 000. Лечение Аркадия (санаторий) — 40 000 (взято из отложенных на шубу)».
Открыла 2018-й.
«Ремонт машины Аркадия (замена коробки передач) — 70 000. (Моя квартальная премия + долг у мамы)».
«Костюм Аркадию на юбилей фирмы — 25 000».
«Курсы "Успешный успех" для Аркадия — 15 000».
Я листала страницу за страницей, и передо мной разворачивалась картина грандиозной финансовой аферы длиною в четверть века.
Я взяла калькулятор.
Пальцы привычно застучали по клавишам.
Я не считала еду и коммуналку — это общие расходы. Я считала только прямые инвестиции в проект «Аркадий Васюков».
Зимняя резина. Стоматология (импланты, потому что он боялся лечить бесплатно). Гаджеты (ему всегда нужен был флагман, «для статуса»). Поездки, в которых я экономила на экскурсиях, а он заказывал коньяк в баре.
Итоговая сумма за десять лет заставила меня присвистнуть.
Два миллиона триста тысяч рублей.
Это была цена однокомнатной квартиры в Подмосковье на этапе котлована в те годы.
Это были мои некупленные пальто, мои невылеченные зубы, мои несостоявшиеся поездки в Италию.
Я посмотрела на пустой стул напротив.
Я жила не с мужем. Я жила с черной дырой, которая засасывала ресурсы, не отдавая взамен даже света. Я была инвестором убыточного стартапа, который двадцать лет рисовал красивые презентации, а на деле воровал бюджет.
Мой взгляд упал в угол кухни.
Там, рядом с холодильником, стояла огромная коробка.
Мультиварка.
«Redmond», 50 программ. Подарок на юбилей.
Она стояла там ровно неделю. Я выставила её на продажу в прошлую субботу, сразу после того, как нашла чек.
За эту неделю Аркадий так и не притронулся к ней, предпочтя давиться сухой пиццей и сосисками, лишь бы не осваивать инструкцию. Для него это был «бабский прибор». А для меня — замороженный актив.
Я взяла телефон.
Приложение «Авито». Мое объявление висело уже семь дней.
«Продам мультиварку. Новая, в упаковке. 15 000 рублей».
За неделю накопилось много мусора: «обмен на резину», «возьму даром», наглый торг от перекупщиков.
Но сегодня утром пришло свежее сообщение.
Пользователь: Алексей, рейтинг 5.0.
«Здравствуйте. Готов купить сегодня за полную стоимость. Жене в подарок. Можно подъехать через час?»
Я быстро набрала ответ:
«Здравствуйте, Алексей. Да, приезжайте. Адрес актуален».
Я встала, подошла к коробке. Провела рукой по глянцевому картону.
Аркадий потратил на нее двадцать с лишним тысяч, вероятно, взяв их с кредитки или заняв. Он думал, что покупает себе свободу от кухонного рабства руками жены.
Что ж, свободу он получит. Только не ту, на которую рассчитывал.
Через сорок минут в дверь позвонили.
Алексей оказался подтянутым мужчиной лет тридцати пяти, деловым и вежливым.
— Проверяем? — спросил он.
— Конечно. Она даже из пенопласта не доставалась.
Мы открыли коробку. Черный пластик сиял девственной чистотой.
— Отлично, — кивнул он. — Жена давно хотела такую, а в магазинах сейчас ценник задрали.
Он достал кошелек и отсчитал три оранжевые купюры по пять тысяч.
— Держите. Спасибо за оперативность.
Я взяла деньги. Пятнадцать тысяч рублей.
Когда дверь за покупателем закрылась, я прислонилась спиной к косяку и посмотрела на пустой угол кухни.
Стало просторнее.
Словно вместе с коробкой из квартиры вынесли кусок тяжелой, липкой лжи.
Я посмотрела на купюры в руке.
Что бы сделала прежняя Зоя? Спрятала бы в «кубышку» на черный день. Или заплатила бы за коммуналку, которую Аркадий «забыл» оплатить в прошлом месяце.
Но прежней Зои больше не было. Ее место занял кризис-менеджер.
Я быстро оделась. Джинсы, пальто, удобные ботинки.
Деньги жгли карман. Их нужно было потратить. Немедленно. Чтобы не возникло соблазна «сохранить для семьи».
Я вышла из дома и направилась в торговый центр.
Я не пошла в продуктовый. Я не пошла в хозяйственный.
Я остановилась перед витриной магазина белья «Intimissimi».
Раньше я проходила мимо, ускоряя шаг. Мне казалось, что заходить туда — это почти грех. Цены там были для меня запредельными, а кружева — слишком откровенными для «женщины моего возраста и комплекции».
Я толкнула стеклянную дверь.
Внутри пахло дорогим парфюмом и тишиной.
Ко мне подошла консультант.
— Добрый день. Ищете что-то конкретное?
— Да, — сказала я, сжимая в кармане три купюры. — Мне нужен комплект. Не практичный. Красивый. Для себя.
Я провела в примерочной час.
Я смотрела на себя в зеркало и видела, как меняется мое тело.
В старом, застиранном хлопковом белье я была сутулой, уставшей теткой.
Но когда я надела комплект цвета глубокого изумруда — шелк и тончайшее кружево, — спина выпрямилась сама собой. Грудь поднялась. В глазах появился блеск.
Это была не «сбруя» для поддержки. Это была оправа для драгоценности.
— Я беру этот, — сказала я. — И еще вон тот, шелковый халат.
На кассе я выложила все пятнадцать тысяч. Пришлось добавить пару сотен из кошелька, но я не дрогнула.
Я вышла из магазина с фирменным пакетом, в котором лежала моя новая самооценка.
Я шла по улице и улыбалась. Люди смотрели на меня, и я знала почему. Я не несла сумки с картошкой. Я не бежала, согнувшись под грузом забот. Я шла легко, зная, что на мне надето белье по цене хорошей бытовой техники.
Это был мой секрет. Моя броня.
***
Я вернулась домой к вечеру.
В квартире было темно. Аркадий еще не пришел.
Я прошла в спальню, переоделась.
Новое белье село как вторая кожа. Сверху я надела свой обычный домашний халат, но не застегнула его на все пуговицы, как раньше, а лишь слегка запахнула.
Я чувствовала шелк на теле при каждом движении. Это было опьяняющее чувство.
В прихожей хлопнула дверь.
Вернулся.
Я вышла в коридор.
Аркадий выглядел еще хуже, чем утром. Видимо, «партнеры» (или Алла) не были рады его визиту. Он был трезв, но зол той мелкой, грызущей злостью неудачника, у которого день не задался с утра.
— Жрать есть? — буркнул он вместо приветствия, скидывая ботинки.
— Еда в холодильнике, Аркадий. Яйца, молоко, крупа.
— Опять?! — взвился он. — Я думал, ты остыла! Суббота же! Нормальные бабы пироги пекут!
Он прошел на кухню, включил свет.
Его взгляд метнулся по столу (чистому, но пустому), по плите (холодной).
И вдруг он замер.
Он уставился в угол, где раньше стояла коробка.
— А где... — он моргнул. — Где мультиварка?
Я стояла в дверях, скрестив руки на груди.
— Ее нет.
— В смысле нет? Ты ее спрятала? Убрала?
— Я ее продала, Аркадий.
Повисла тишина. Такая звонкая, что было слышно, как гудит холодильник.
Аркадий медленно повернулся ко мне. Его лицо медленно наливалось кровью, становясь похожим на переспелый помидор.
— Продала? — переспросил он шепотом. — Мой подарок?
— Да. На Авито. Час назад.
— Ты... — он начал хватать ртом воздух. — Ты не имела права! Это моя вещь! Я деньги платил! Это семейное имущество! За сколько?!
— За пятнадцать тысяч.
В его глазах вспыхнул жадный огонек. Пятнадцать тысяч. Для него, сидящего на мели, это было богатство.
— Где деньги? — он протянул руку. — Давай сюда. Это мои деньги. Я их заработал, я купил, я имею право! Давай, не беси меня! Мне за кредит платить нечем!
Я улыбнулась.
— Денег нет, Аркадий.
— Куда ты их дела?! — заорал он. — Спрятала? Матери перевела? В эту свою благотворительность собакам?
— Нет. Я их инвестировала. В ликвидацию последствий твоего управления.
Я шагнула вперед и чуть распахнула халат у ворота.
Изумрудное кружево блеснуло в свете кухонной лампы. Дорогое, изысканное, вызывающее.
Аркадий уставился на мою грудь. Его глаза округлились.
— Это... это что? Лифчик?
— Это белье, Аркадий. Итальянское. Комплект стоит ровно пятнадцать тысяч. Я обменяла твою кастрюлю на свою красоту.
Он смотрел на меня как на умалишенную. В его мире это было безумием. Поменять полезный прибор, который варит кашу, на тряпку, которую никто не видит?
— Ты дура, — выдохнул он. — Ты просто старая идиотка. Зачем тебе это? Кто это увидит? Я? Да мне плевать! Ты бы лучше продуктов купила!
— Я вижу, Аркадий. И этого достаточно.
Я запахнула халат.
— Ты хотел, чтобы я меньше уставала? Я выполнила твою просьбу. Теперь мне не нужно готовить в мультиварке. А ты... ты можешь съесть инструкцию. Говорят, бумага переваривается.
— Верни деньги! — он стукнул кулаком по столу. — Сдай это барахло обратно! Мне деньги нужны!
— Нижнее белье возврату и обмену не подлежит. Закон о защите прав потребителей. Учи матчасть, «руководитель».
Я развернулась и пошла к выходу из кухни.
— Стерва! — заорал он мне вслед. — Воровка! Обобрала мужа! В кружевах она ходить будет! Да на тебя смотреть тошно!
Я вошла в спальню и закрыла дверь на замок.
Руки немного дрожали, но внутри ликовало чувство победы.
Я слышала, как он мечется по кухне, гремит шкафчиками, ища хоть какую-то еду.
Я подошла к зеркалу.
Изумрудный шелк сиял.
Я впервые за много лет не чувствовала себя «тылом». Я была авангардом.
Аудит завершен. Баланс сведен.
Пассив списан.
Глава 9. Шантаж (Аркадий)
от лица Аркадия
Ночь с субботы на воскресенье выдалась длинной, жесткой и унизительной. Дизайнерский диван, который я когда-то выбрал за «итальянский шик», продолжал свою партизанскую войну против моего позвоночника. Каждый валик впивался в ребра, напоминая о том, что я — изгнанник в собственном доме.
Сон не шел. Я лежал в темноте, слушая, как тикают часы на стене, и в голове у меня крутилась одна и та же цифра, светясь неоновым табло: пятнадцать тысяч рублей.
Пятнадцать. Тысяч.
Зоя продала мой подарок — флагманскую мультиварку, чудо техники! — и спустила деньги на трусы.
Меня трясло от праведного гнева.
Нет, я не ханжа. Я люблю красивое белье. На Алле. Когда я вижу на Алле кружевной комплект, я понимаю — это инвестиция. Это упаковка для дорогого подарка, который я, как мужчина, разворачиваю. Это прелюдия к празднику.
Но Зоя?
Куда ей? Зачем? Кому она собралась это показывать? Мне?
Я вспомнил, как она стояла в дверях кухни, приоткрыв халат. Изумрудный шелк на бледной коже. Вместо возбуждения я испытал чувство, которое испытывает акционер, узнав, что генеральный директор потратил годовой бюджет на позолоту унитазов в подсобке. Это было нецелевое расходование средств. Хищение!
Я перевернулся на другой бок, пытаясь найти положение, в котором не ноет поясница.
Эти пятнадцать тысяч были моими. Я их заработал (ну, или занял, какая разница — отдавать-то мне). Я купил вещь в дом. В хозяйство! Чтобы ейже было легче меня обслуживать. А она? Она монетизировала мою заботу и конвертировала её в тряпки.
Это был плевок.
Это была экономическая диверсия.
За стеной, в спальне, было тихо. Зоя спала.
На моей кровати. На моем ортопедическом матрасе. В тепле. В своем новом белье.
А я, кормилец, глава семьи, лежал здесь, в позе эмбриона, накрытый колючим пледом, и мой желудок сводило от голода, потому что «Мясной пир» давно переварился, оставив после себя только изжогу.
— Ну погоди, — прошептал я в темноту. — Ты думаешь, ты победила? Ты думаешь, ты можешь вот так взять и кинуть меня на деньги? Ты забыла, кто здесь главный инвестор. Ты забыла, на чьей территории ты ведешь свои боевые действия.
К утру план созрел. Он был прост и гениален, как все, что рождал мой мозг в стрессовой ситуации.
Зоя думает, что она независима? Что она «партнер»?
Отлично. Посмотрим, как запоет этот «партнер», когда узнает, что договор аренды аннулирован в одностороннем порядке.
***
Воскресное утро встретило меня серым, унылым светом и тишиной.
Ни запаха блинчиков. Ни шкварчания сырников.
Я встал, чувствуя себя разбитым корытом. Шею заклинило окончательно — теперь я мог поворачивать голову только вместе с туловищем, как робот Вертер.
Поплелся на кухню.
Чистота. Стерильность. Пустота.
Я открыл холодильник.
На полке сиротливо лежал десяток яиц и пакет молока.
Яйца. Опять эти проклятые яйца.
Я смотрел на них с ненавистью. Сырой продукт. Полуфабрикат. Зоя издевалась надо мной, предлагая мне самому заниматься производственным процессом. Это все равно что прийти в ресторан, заказать стейк, а тебе принесут живую корову и нож: «Дерзай, ты же мужик».
Я захлопнул холодильник так, что магнитики посыпались на пол.
Надо было подкрепиться перед битвой. Но чем? Денег на карте не было даже на кофе. В кармане — мелочь, которой не хватит и на проезд в метро.
Я порылся в шкафах. Нашел пачку крекеров — сухих, соленых, купленных сто лет назад «к пиву».
Сел за стол, грызя крекер и запивая его холодной водой из-под крана.
Завтрак чемпиона. Завтрак руководителя направления керамики.
Мой взгляд упал на выдвижной ящик стола, где Зоя хранила документы.
Я выдвинул его.
Аккуратные папки. «Медицина», «Гарантийные талоны», «Квартира».
Я достал папку «Квартира».
Руки слегка дрожали — то ли от голода, то ли от предвкушения. Я вытащил последнюю квитанцию ЖКХ.
Вот оно.
В графе «Плательщик» черным по белому стояла моя фамилия: Васюков А.П.
Неважно, что платила всегда Зоя, заходя в сберкассу или через приложение. Неважно, что квартира досталась нам путем сложного обмена бабушкиной «двушки» и доплаты, которую вносили мои родители (ну, и родители Зои добавляли, но кто сейчас считает эти копейки?).
Главное — здесь написано: Васюков.
Это моя территория. Моя крепость. Моя юрисдикция.
Я почувствовал прилив сил. Крекер показался вкуснее.
Она живет здесь. Она пользуется моим электричеством, моей водой, моими стенами. И при этом смеет качать права? Смеет не кормить хозяина? Смеет продавать мои подарки?
В рыночной экономике это называется «недобросовестный арендатор».
А что делают с такими арендаторами?
Правильно. Их выселяют. Без выходного пособия.
Мне нужно было подтверждение. Экспертное мнение. Чтобы действовать наверняка.
Я достал телефон. Время — десять утра. Нормальные люди спят, но дело не терпит отлагательств.
Я набрал номер Сани.
Саня был моим старым приятелем, бывшим одноклассником. Он работал где-то в сфере безопасности — то ли охранником на складе, то ли «решалой» при коллекторском агентстве. В юридических тонкостях он разбирался так же, как я в балете, но говорил всегда уверенно и весомо. Именно такой человек мне был нужен сейчас. Не зануда-юрист, который начнет бубнить про кодексы, а реальный мужик.
— Алло, Сань! Спишь? — бодро начал я, стараясь, чтобы голос звучал по-деловому.
— Ммм... Васюков? Ты охренел? Воскресенье... — прохрипел Саня прокуренным голосом.
— Дело на миллион, брат. Срочно. Консультация нужна.
— Ну? — он зевнул так, что у меня в трубке затрещало.
— Слушай, такой вопрос. Чисто теоретически. Если жена... скажем так, берега попутала. Борзеет. Деньги крысит, обязанности не выполняет. Квартира на мне — ну, я ответственный квартиросъемщик, платежки на меня приходят. Могу я её... того? Припугнуть выселением?
Саня прокашлялся.
— А че нет-то? Ты мужик или кто? Кто в доме хозяин? На кого лицевой счет?
— На меня, конечно.
— Ну вот и всё. Ты собственник, ты барин. Смени замки, выстави чемодан на лестницу. Пусть погуляет, подумает. Бабы, они ж как дети — пока ремня не дашь, границ не видят. Юридически там, конечно, нюансы есть, если она прописана... Но пока суды-муды, она на улице взвоет. Психология, брат. Главное — давить авторитетом. Не мямлить. Сказал — отрезал.
— Во! — я поднял палец вверх. — Вот это я и хотел услышать. Спасибо, Сань. С меня пузырь.
— Два, — уточнил Саня и отключился.
Я положил телефон на стол.
Пазл сложился.
Мне не нужны суды. Мне не нужны адвокаты. Мне нужен страх.
Зоя — женщина советской закалки. Она боится скандалов, боится участкового, боится «что люди скажут». Она юридически безграмотна. Если я скажу ей жестко, уверенно, по-мужски: «Вон из моего дома», она сломается.
Ей пятьдесят лет. Зарплата — смешная. Сбережения? Наверняка потратила всё на эти свои кружева и «Азбуку Вкуса».
Куда она пойдет? К маме в деревню за триста километров? В общежитие с гастарбайтерами? Снимать квартиру в Москве с её доходами нереально.
Она зависима от меня. Тотально.
И она забыла об этом.
Что ж, пришло время напомнить. Провести, так сказать, мастер-класс по реальности.
***
Я услышал, как щелкнул замок спальни.
Вышла.
Я быстро убрал папку с документами обратно в ящик, но не закрыл его до конца, чтобы он торчал немым укором. Чтобы она видела: я работал с документами, я настроен серьезно.
Сел за стол, принял позу «строгого директора»: руки сцеплены в замок, взгляд тяжелый, спина прямая (насколько позволяла больная поясница).
Зоя вошла на кухню.
Она была в том самом новом халате. Шелк струился, отливая благородным изумрудом. Волосы уложены, на лице — легкий макияж. Она выглядела... довольной. Спокойной. Выспавшейся.
Это бесило невероятно.
Как она смеет сиять, когда я сижу тут немытый, небритый, голодный и в мятых штанах? Как она смеет пить кофе, когда у меня во рту пересохло от нервов?
— Доброе утро, Аркадий, — сказала она ровно, проходя к кофемашине.
Она даже не посмотрела на меня. Словно я — пустое место. Словно я — табуретка, которую забыли задвинуть под стол.
— Сядь, — сказал я. Мой голос прозвучал глухо и властно. Я репетировал эту интонацию.
Она не обернулась. Спокойно нажала кнопку, подставила чашку.
— Я постою. У меня сидячая работа, полезно размяться.
— Я сказал: сядь! — я хлопнул ладонью по столу. Крошки от крекера подпрыгнули. — У нас серьезный разговор.
Зоя взяла чашку с дымящимся кофе. Повернулась. Оперлась бедром о столешницу. Сделала глоток, глядя мне прямо в глаза поверх фарфорового края. В её взгляде была какая-то медицинская отстраненность. Так смотрят на пациента в делирии.
— Я слушаю тебя, Аркадий. Ты нашел рецепт омлета? Или хочешь обсудить погоду?
Ее спокойствие было броней. Но я знал, где у этой брони брешь. Я знал, где у неё болит.
— Я хочу обсудить условия твоего проживания на данной жилплощади, — произнес я, чеканя каждое слово.
Она чуть приподняла бровь.
— Проживания? Интересная формулировка.
— Именно, — я встал и начал ходить по кухне. Пять шагов туда, пять обратно. Это придавало динамики. — Я долго терпел, Зоя. Я закрывал глаза на твои истерики. На этот детский сад с «бойкотом». На то, что ты перестала выполнять свои прямые обязанности жены. Но вчера ты перешла черту.
Я остановился напротив неё, нависая (хотя она была высокой, я старался казаться выше, расправив плечи).
— Ты украла мои деньги. Пятнадцать тысяч. Ты продала мое имущество. Это, между прочим, статья. Хищение.
— Это было совместно нажитое имущество, Аркадий. Как и твоя зарплата, на которую ты купил браслет. Мы квиты.
— Не перебивай! — рявкнул я. — Мы не квиты! Ты живешь в моей квартире. Ты пользуешься моим ремонтом. Моим комфортом. Моим статусом. И при этом ты ведешь себя как враг.
— Твоим ремонтом? — она усмехнулась в чашку. — Напомнить, кто клеил эти обои? И чья премия ушла на плитку?
— Это неважно! — отмахнулся я. — Это детали. Документы на мне. Я — ответственный квартиросъемщик. Я плачу за свет, которым ты светишь свои кружева. Я — хозяин. А ты здесь... на птичьих правах. Пока я добрый.
Я увидел, как дрогнули её ресницы. Ага! Зацепил! Испугалась!
Она молчала. Переваривала. Поняла, что игры кончились.
Надо давить. Дожимать.
— Короче так, — я снова сел, всем своим видом показывая, что выношу приговор. — Мое терпение лопнуло. Я объявляю тебе ультиматум.
Я выставил палец.
— Первое. Ты возвращаешь деньги за мультиварку. Не знаю как. Сдай свои тряпки, займи, укради — мне плевать. Деньги на стол.
— Второе. Этот бойкот заканчивается прямо сейчас. К вечеру квартира должна блестеть. Мои рубашки — все! — должны быть выглажены и висеть в шкафу. Ужин — первое, второе и салат. Нормальный, горячий ужин. С мясом.
— Третье. Ты извиняешься. За свое поведение, за хамство, за то, что опозорила меня перед дочерью.
Я сделал паузу, наслаждаясь эффектом. В кухне звенела тишина.
— Если нет... — я понизил голос до зловещего шепота. — Если ты продолжишь эту клоунаду... То дверь — там.
Я указал на коридор.
— Я тебя выселю, Зоя. Я сменю замки. Я выпишу тебя через суд как утратившую право пользования и переставшую вести совместное хозяйство. И ты пойдешь на улицу. С узелком. В свои пятьдесят лет.
— Подумай, куда ты пойдешь. К маме в глушь, коровам хвосты крутить? В общагу? На вокзал? Кому ты нужна, старая, без жилья, с голым задом в кружевных трусах?
Я закончил речь и откинулся на спинку стула.
Сердце колотилось. Я чувствовал себя победителем. Я говорил жестко, аргументированно, как настоящий альфа. Я загнал её в угол. Сейчас она осознает масштаб катастрофы. Сейчас она поймет, что перегнула палку.
Страх остаться на улице — самый сильный страх. Сильнее гордости. Сильнее обиды.
Зоя молчала.
Она медленно допила кофе. Поставила чашку в раковину. Звон фарфора о металл прозвучал неестественно громко.
Повернулась ко мне.
В её глазах не было слез. Не было паники.
В них было что-то другое. Что-то холодное, изучающее. Так смотрят не на мужа-тирана, а на сломанный тостер, который задымил и больше не подлежит ремонту. Просто констатация факта: сгорел.
— Это твое окончательное слово, Аркадий? — спросила она тихо.
— Окончательное, — отрезал я. — Сроку тебе — до вечера. Я сейчас ухожу. У меня дела. Чтобы к моему возвращению здесь был порядок. И запах борща. Иначе ночевать будешь на коврике.
Она кивнула. Едва заметно.
— Я тебя услышала. Твоя позиция предельно ясна.
— Вот и умница, — я ухмыльнулся, чувствуя, как отпускает напряжение. — Я знал, что ты включишь мозг. Давно бы так. Женщину надо держать в строгости, тогда она шелковая. И счастливая.
Я встал. Мне нужно было красиво уйти. Оставить её одну, наедине со своим страхом, тряпкой для пола и совестью.
