Магисса – Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!

Глава 6. Грязный воротничок (Аркадий)

от лица Аркадия

Пробуждение началось с ощущения, что меня переехал асфальтоукладчик.

Я открыл глаза. Прямо перед носом маячила серая обивка дивана. Во рту было сухо, как в пустыне Гоби, а на языке лежал мерзкий, маслянистый привкус вчерашней пиццы с дешевой колбасой. Шея затекла так, что попытка повернуть голову отозвалась хрустом и острой болью.

Я с кряхтением перевернулся на спину. Дизайнерский итальянский диван, которым я так гордился перед гостями («Натуральная кожа! Эргономика!»), оказался изощренным пыточным инструментом. Его жесткие валики всю ночь впивались мне в ребра, а узкое сиденье, с которого я трижды падал во сне, явно проектировали для карликов-аскетов, а не для нормального мужчиныв теле.

В квартире стояла неестественная, мертвая тишина.

Обычно в это время я слышал уютное шкварчание на кухне, шум воды, тихий звон посуды — звуки работающего на меня механизма по имени Зоя.

Сейчас — ни звука.

Я скосил глаза на настенные часы.

Стрелки показывали 7:50.

Меня подбросило, как от удара током.

— Семь пятьдесят?!

В восемь тридцать я должен быть в офисе! Сегодня планерка у Генерального! Виктор Сергеевич специально прилетает из головного офиса, чтобы устроить разнос за падение продаж. Опоздание — это смерть. Это расстрел на месте без суда и следствия.

— Зоя! — заорал я, путаясь ногами в колючем пледе и чуть не падая на пол. — Твою мать! Почему не разбудила?!

Тишина в ответ была такой плотной, что звенело в ушах.

Я рванул дверь спальни. Не заперто.

Кровать идеально заправлена, ни единой складки. Окно открыто на проветривание, шторы колышутся от холодного ноябрьского ветра. Ни души.

На кухне — та же картина, только хуже. На столе, как памятник моему вчерашнему позору, красовалась открытая коробка с недоеденной пиццей. Жирные пятна масла пропитали картон и оставили след на дорогой столешнице. В раковине громоздилась гора грязной посуды — моя вчерашняя чашка, тарелка.

Ни завтрака. Ни контейнера с собой. Ни записки.

Она просто ушла.

Снова.

— Ну погоди, — прошипел я, чувствуя, как паника сменяется бешенством. — Ну, стерва. Это саботаж. Это диверсия против кормильца семьи! Ты мне за это ответишь!

Я метнулся в ванную. Времени на душ не было. Плеснул ледяной водой в лицо, пытаясь смыть отеки. Из зеркала на меня смотрел помятый мужик с землистой кожей и красными прожилками в белках глаз. Щетина, которую я обычно сбривал по утрам под радио «Джаз», сейчас торчала неопрятными седыми кустами.

— Сойдет, — буркнул я своему отражению, хватая зубную щетку. — Скажу, что работал всю ночь над стратегией. Стиль «брутальная усталость».

Я выскочил в коридор к шкафу и замер.

Рубашка.

Главный атрибут моего успеха. Белый флаг, с которым я иду побеждать в корпоративных войнах.

Вчера я в истерике швырнул ее на кресло. Ту самую, Henderson, под запонки.

Она так и лежала там, где упала.

Я поднял ее двумя пальцами, как дохлую крысу.

Зрелище было жалким. Ткань, которая должна сиять белизной и хрустеть от крахмала, напоминала жеваную туалетную бумагу. Рукава скручены в жгут, на воротнике жесткий залом, а на манжете — серое пятно от пыли (когда я вчера уронил ее на пол).

Я застонал и рванул дверцы шкафа.

Там висели мои костюмы — в чехлах, слава богу. А вот на полке с рубашками царил хаос, который я сам же вчера и устроил.

Голубая — мала в шее, я в ней задыхаюсь.

В полоску — старая, воротник уже потертый, перед Генеральным в такой стыдно.

Розовая — господи, кто вообще придумал розовые рубашки для мужчин? Ах да, Зоя купила на распродаже.

Оставалась только одна. Та, что в руках. Белая. Статусная. Мятая в хлам.

— Ладно, — сказал я себе, чувствуя, как по спине течет холодный пот. — Ты мужик или кто? Ты руководишь отделом из пятнадцати человек. Неужели ты не справишься с куском хлопка?

Я вспомнил слова Зои: «Утюг сгорел. Заискрил, дым пошел, пробки выбило».

Я посмотрел на комод, в нижний ящик которого она его убрала.

Если он и правда сгорел, то мне конец. Идти в таком виде к Генеральному — это подписать заявление об увольнении.

Но выбора не было.

Я достал гладильную доску из-за шкафа. Эта чертова конструкция всегда меня бесила. Ножки разъезжались, рычаг заедал. Я прищемил палец, пока устанавливал ее посреди гостиной. Она встала криво, качаясь, как пьяный матрос.

Я вытащил утюг. Выглядел он целым. Подошва гладкая, провод не оплавлен.

С замиранием сердца, ожидая вспышки и удара током, я воткнул вилку в розетку. Зажмурился.

Ничего не бахнуло.

Я приоткрыл один глаз. Лампочка на ручке весело горела оранжевым светом. Утюг начал нагреваться, издавая тихое, мирное потрескивание.

— Ах ты ж... — выдохнул я. — Работает! Она наврала!

Волна возмущения накрыла меня с головой. Она соврала мне в лицо! Она заставила меня паниковать, нервничать, чувствовать себя беспомощным, просто чтобы... чтобы что? Чтобы наказать?

— Мелкая, мстительная тварь, — прошипел я, хватая рубашку. — Ну ничего. Аркадий Васюков не из тех, кто сдается перед бытовой техникой. Я сам все сделаю. И лучше тебя!

Я натянул рубашку на доску.

С чего начинать? С рукавов? Со спины?

Зоя всегда делала это как-то быстро, играючи, словно танцевала. Вжик-вжик — и готово.

Я провел утюгом по спине. Ткань разгладилась, но тут же собралась в новые складки с другой стороны, потому что я потянул слишком сильно.

— Черт!

Так, воротник. Это лицо мужчины.

Я начал давить носом утюга на уголок воротника. Нужно было нажать кнопку пара, я видел, как она это делает. Я нажал.

Вместо легкого облачка из подошвы вырвалась мощная струя кипятка и пара, сопровождаемая звуком «ПФФФРРР!».

Утюг плюнул ржавой водой.

Видимо, Зоя давно его не чистила (еще один минус ей в карму!).

— Ааай! — я отдернул руку, обваренную паром.

Утюг выскользнул из пальцев и упал плашмя прямо на полочку рубашки.

Я схватил его через секунду, матерясь сквозь зубы, но было поздно.

На белоснежной ткани, чуть ниже кармана, там, где сердце, расплылось желтоватое пятно. След от перегретой керамики и ржавой воды.

Я смотрел на это пятно, и мне хотелось плакать. Или разнести эту квартиру в щепки.

Время 8:10.

Я безнадежно опаздывал.

Выводить пятно было нечем и некогда. Гладить дальше — бессмысленно. Рукава выглядели так, будто их жевала корова, воротник стоял колом, но с одной стороны был примят. И это желтое клеймо на груди.

Но другой рубашки не было.

Я надел ее. Она была еще горячей и влажной местами. Противно липла к телу.

Натянул пиджак. Застегнул на все пуговицы, пытаясь скрыть пятно. Если сидеть ровно и не жестикулировать, может, и не заметят. Галстук... Черт с ним, с галстуком, завязывать его я умел плохо, обычно Зоя подавала мне уже готовый узел. Пойду без него. Скажу: «Европейский стиль».

В животе урчало так, что стены вибрировали.

Я метнулся на кухню, схватил из коробки холодный, засохший кусок пиццы («Мясной пир» за ночь превратился в «Сухарь с застывшим жиром») и, давясь на ходу, вылетел из квартиры.

***

Дорога была адом.

Москва стояла в десятибалльных пробках, словно сговорившись с моей женой. Небо рыдало серым дождем, дворники скрипели по стеклу с противным звуком (резинки стерлись, я все ждал, что Зоя напомнит заехать в сервис, но теперь напоминать некому).

На панели приборов загорелась оранжевая лейка: «Закончилась омывающая жидкость».

— Да что ж ты будешь делать! — взвыл я, ударяя ладонью по рулю. — Зоя! Ты и воду не залила?!

Конечно. Машина оформлена на нее, но езжу я. И обслуживала ее всегда она — загоняла на мойку, доливала жидкости, следила за ТО. Я был просто пользователем.

Теперь и «Опель» был против меня.

Я ехал практически вслепую, размазывая грязь дворниками, и жевал сухую корку пиццы. Крошки сыпались на брюки. Я попытался смахнуть их и оставил жирный след на бедре.

— Прекрасно! — истерически хохотнул я. — Просто прекрасно! Бомж-стайл!

Телефон молчал.

Обычно, если я опаздывал или уезжал без завтрака, она писала: «Аркаша, ты как? Купи булочку по дороге, не ходи голодным, у тебя желудок».

Сейчас — тишина.

Эта тишина бесила больше всего. Она означала, что ей плевать. Что она не мучается совестью, не переживает, как я там, бедный. Она просто вычеркнула меня.

«Ничего, — думал я, нагло подрезая таксиста. — Приползешь. Деньги кончатся, гордость поутихнет. Кому ты нужна в свои пятьдесят с прицепом в виде швейной машинки? А я — мужчина в расцвете, "Золотой актив". За мной очередь выстроится».

Мысль об очереди немного согрела. Я вспомнил Аллу.

Моя отдушина. Мой праздник. Моя «страстная».

Надо будет позвонить ей в обед. Пожаловаться. Пусть пожалеет. Женщины любят жалеть героев, попавших в переплет. Расскажу, как я героически выживаю в условиях домашнего террора. И может быть, напрошусь на ужин. Бесплатный. Потому что после покупки браслета на карте осталось пять тысяч рублей до зарплаты, а зарплата только через две недели.

Я влетел в офис в 9:15.

Опоздание на сорок пять минут.

В приемной царила паника. Секретарша Леночка (глупая, но ноги от ушей) посмотрела на меня с ужасом.

— Аркадий Петрович! Там уже начали... Виктор Сергеевич спрашивал, где вы. Он злой как собака.

— Пробки, Лена! — гаркнул я, пробегая мимо и на ходу приглаживая всклокоченные волосы. — Вся Москва стоит! Собянин опять плитку перекладывает!

Я рванул дверь переговорной.

Двенадцать пар глаз уставились на меня.

Во главе длинного стола сидел Генеральный — Виктор Сергеевич, сухой, желчный старик в идеально сшитом итальянском костюме. Рядом — коммерческий, мой непосредственный шеф. И вся свора начальников отделов. В воздухе пахло дорогим кофе и страхом.

— А вот и наш главный керамист, — голос Генерального был тихим, вкрадчивым, но от этого еще более страшным. — Мы уж думали, вы, Аркадий Петрович, решили сменить сферу деятельности. Или в пробке родили?

По столу прошел нервный смешок.

— Прошу прощения, Виктор Сергеевич, — я попытался изобразить уверенную улыбку, проходя к своему месту. — Форс-мажор. Авария на Ленинградке, все перекрыли. Стоял намертво.

— Надеюсь, авария не с вашей головой? — Генеральный внимательно посмотрел на меня поверх очков.

Я сел, стараясь вжаться в кресло.

Взгляд Генерального скользнул по моему лицу (трехдневная щетина, которую я выдавал за стиль), спустился ниже... и остановился на рубашке.

Я инстинктивно запахнул пиджак плотнее, но пуговица на животе предательски натянулась.

Воротник рубашки торчал кривым углом. А то самое желтое пятно от утюга виднелось в вырезе пиджака как медаль за идиотизм.

Виктор Сергеевич поморщился, словно почувствовал неприятный запах.

— Вы выглядите... помятым, Аркадий Петрович, — брезгливо заметил он. — У нас здесь совещание директоров, а не встреча выпускников после недельного запоя. От вас, простите, пиццей пахнет на весь кабинет.

— Я... — я покраснел так, что уши, казалось, сейчас задымятся. — Я работал всю ночь. Над стратегией. Не успел переодеться.

— Стратегией поедания пиццы? — уточнил Генеральный. — Приведите себя в порядок к следующему разу. Если он будет. Садитесь и молчите.

Я вжался в кресло, мечтая провалиться сквозь пол прямо в подвал, к крысам. Там было бы уютнее.

Рядом сидел Сашка, начальник логистики, мой давний конкурент и завистник. Он наклонился ко мне и шепнул, дыша мятной жвачкой:

— Аркаша, ты чего? Жена утюг пропила? Или из дома выгнала? Видок, брат, реально как у бомжа с вокзала. И пятно на штанах. Ты что, едой жонглировал?

— Отвали, — огрызнулся я шепотом. — Утюг сломался.

— А химчистки в Москве закрыли? — хмыкнул он.

Весь остаток планерки я сидел как на иголках. Мне казалось, что все смотрят только на мой воротник и на жирное пятно. Что от меня разит потом и старой колбасой.

Я чувствовал себя голым.

Всю жизнь я считал, что мой статус, мой лоск, мое уважение в коллективе — это моя личная заслуга. Мой ум, моя харизма, моя порода.

Но сегодня, пряча глаза от шефа, я вдруг с леденящим ужасом понял: мой статус — это заслуга Зои.

Это она крахмалила эти чертовы воротнички, создавая мне ореол успешности. Это она следила, чтобы костюмы висели в чехлах, а не валялись комом. Это она выгоняла меня из дома вовремя, сунув в руки завтрак и влажные салфетки.

Я был королем, которого играла свита. И без свиты король оказался просто потным, плохо пахнущим мужиком в мятой тряпке.

***

К обеду настроение упало ниже плинтуса.

Генеральный разнес мой отчет в пух и прах. «Цифры не бьются, Аркадий Петрович. Вы теряете концентрацию. Может, вам в отпуск? За свой счет?».

Я вышел из офиса, чтобы проветриться. Курить хотелось страшно, хотя я бросил два года назад под давлением Зои. Сейчас я бы выкурил пачку, не глядя.

Я достал телефон. Надо позвонить Алле.

Она поймет. Она поддержит. Она же моя женщина-праздник.

Гудки шли долго. Она не любила брать трубку до двенадцати — спала.

— Алло? — голос был сонным, капризным, с хрипотцой.

— Привет, малыш, — я постарался придать голосу бархатные, мужественные нотки, но вышло жалобное скрипение. — Не разбудил?

— Разбудил, конечно, — зевнула она, и я услышал шуршание шелковых простыней (тех самых, на которых я лежал в выходные). — Я только легла под утро, мы с девчонками в клубе зависли. Что хотел?

Меня кольнуло ревностью. В клубе? Пока я тут страдал на жестком диване и давился сухой пиццей?

— Да так... Просто хотел голос услышать. Слушай, Алл, давай пообедаем? Мне нужно выговориться. День — просто ад. Шеф звереет.

— Ой, котик, я не могу, — в ее голосе не было и капли сочувствия. — У меня запись на ноготочки в два, а потом массаж лица. Я занята. Давай вечером? Сводишь меня в тот рыбный ресторан, на Тверской? Я хочу устриц.

Меня бросило в холод. Рыбный ресторан. Устрицы. Чек там будет тысяч пятнадцать, минимум. А у меня в кармане — дыра.

— Вечером я не могу, — соврал я. — У меня... дома сложная ситуация. Зоя лютует.

— А, твоя старушка? — Алла хихикнула, и это прозвучало зло. — Узнала про браслет?

— Узнала.

— И что? Скандал? Тарелки била?

— Хуже, — я вздохнул, глядя на мокрые ботинки. — Она объявила бойкот. Не готовит, не стирает. Устроила, понимаешь, забастовку. Я сегодня на работу пошел в неглаженом. Представляешь? Шеф заметил. Позор на всю фирму.

Я замолчал, ожидая, что она скажет: «Бедненький! Приезжай ко мне, я тебя накормлю, рубашку отпарю, у меня же есть отпариватель! Плюнь на нее!».

Но Алла помолчала секунду и выдала брезгливо:

— Фу, Аркаш. Ты что, реально в мятом пошел? Ну ты даешь. Ты же лицо фирмы, ты сам говорил. Нельзя так опускаться. Мне бы стыдно было с тобой рядом стоять, если ты как жеванный.

— Так я не виноват! Это она утюг спрятала!

— Ну так купи новый! Или в прачечную сдай. Или домработницу найми. Ты же мужик, решай проблемы! А то звонишь и ноешь: «Жена не погладила». Смешно даже. Ладно, мне бежать пора, такси приехало. Пока!

Гудки.

Я стоял с телефоном в руке, и меня обтекало грязью проезжающих машин.

«Смешно даже».

Ей смешно. Ей плевать, что у меня проблемы. Ей плевать, что я потратил на нее последние деньги. Ей главное — «ноготочки» и чтобы я был красивым спонсором с устрицами.

Впервые образ «страстной Аллочки» дал трещину. Я увидел за длинными ресницами и пухлыми губами холодный, расчетливый оскал.

Она не станет мне гладить рубашки. Никогда.

Она создана для праздника. А праздник нужно оплачивать. А чтобы оплачивать, нужно работать. А чтобы работать, нужна чистая рубашка.

Круг замкнулся.

Желудок скрутило спазмом. То ли от голода, то ли от обиды.

Я поплелся в ближайшую «Крошку-Картошку». На нормальный бизнес-ланч денег было жалко — надо тянуть до аванса.

Взял самую дешевую печеную картофелину с наполнителем «салат оливье».

Сел за липкий столик в углу, где пахло хлоркой.

Попробовал.

Гадость. Майонез кислый, картошка полусырая, горошек твердый как пули.

Вспомнил Зоин оливье. С домашней бужениной, с яблочком антоновка, нарезанный кубиками идеального размера...

К горлу подступил ком.

Не от любви к жене. От жалости к себе.

Как она могла? Как она могла бросить меня вот так, одного, в этом жестоком мире общепита и мятых воротничков? Это же предательство! Мы в ответе за тех, кого приручили! А она приручила меня к комфорту, сделала меня зависимым, а теперь выкинула на мороз, как домашнего кота, который не умеет ловить мышей.

Мне нужен был союзник. Срочно.

Человек, который поймет меня. Который скажет, что Зоя не права. Что она монстр. Что я — жертва обстоятельств.

Алла отпала — она потребитель. Друзья? Сашка только поржет и разнесет сплетни.

Василиса.

Точно. Дочка.

Моя кровинушка. Папина дочка. Я баловал ее всю жизнь, покупал лучшие гаджеты, оплачивал институт (ну, то есть мы с Зоей оплачивали, но деньги-то я давал!). Она должна быть на моей стороне. Она современная, она поймет, что у мужчины могут быть... ну, маленькие слабости. И что мать реагирует неадекватно.

Я набрал номер дочери.

— Да, пап? — голос Василисы был бодрым, фоном играла какая-то клубная музыка. — Привет! Как юбилей прошел? Маме подарок понравился? Мультиварка зашла?