Магисса – Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!

Глава 1. Юбилей кухарки

В пятьдесят лет женщина должна чувствовать себя королевой. Или, на худой конец, заслуженным ветераном труда, вышедшим на почетную синекуру. Но я чувствовала себя иначе. Я чувствовала себя многофункциональным кухонным комбайном, у которого гарантийный срок истек еще вчера, а нагрузку увеличили вдвое.

На часах было одиннадцать утра. До прихода гостей оставалось пять часов. На столе передо мной возвышалась гора отварной свеклы, ожидающей своей участи стать частью «Сельдки под шубой». Рядом, в раковине, отмокали салатные листья, а в духовке доходило мясо по-французски — блюдо, которое Аркадий обожал, но сам не умел готовить даже теоретически.

Я вытерла мокрые руки о передник и посмотрела в окно. Серый ноябрьский день, похожий на нестиранную тряпку. Внутри меня тикал невидимый счетчик. Не биологические часы — те давно замолчали, смирившись с неизбежным, — а счетчик эффективности.

«Итак, Зоя, — сказала я сама себе, берясь за нож. — Давай подведем промежуточный баланс. Ты потратила пятнадцать тысяч рублей на продукты. Ты инвестировала шесть часов своего времени на закупку и предварительную подготовку. Сейчас ты вложишь еще пять часов чистого физического труда. Итого: одиннадцать часов работы высококвалифицированного технолога швейного производства, чья ставка в час составляет…»

Я осеклась. Считать свою ставку на собственной кухне было больно. Если бы я работала эти часы в цеху, я бы заработала на приличные туфли. Здесь же моей оплатой станет сытая отрыжка мужа и лицемерие гостей, которые будут нахваливать мой «женский талант», старательно не замечая моих красных глаз и отекших лодыжек.

Из спальни донесся голос Аркадия. Он разговаривал по телефону. Тон был вальяжный, барский.

— ...Да, конечно, старик. Керамика — это искусство. Я им так и сказал: вы не унитазы продаете, вы продаете трон! Ха-ха! Да, сегодня празднуем. Зоеньке полтинник стукнул. Ну, ты же знаешь, она у меня молодец, шуршит на кухне с утра. Тыл, брат, надежный тыл.

«Тыл», — мысленно повторила я, с остервенением натирая свеклу. Красный сок брызнул на белую столешницу, напоминая место преступления.

В понимании Аркадия «тыл» — это место, куда можно сбрасывать отходы жизнедеятельности, и откуда волшебным образом появляются чистые рубашки и горячие обеды. За двадцать пять лет брака я превратилась в идеально отлаженный механизм по обслуживанию его амбиций. Я была его секретарем, его водителем, его психотерапевтом и его поваром.

Дверь кухни распахнулась, и на пороге возник юбиляр — то есть муж юбилярши. Аркадий был свеж, выбрит и пах моим любимым одеколоном, который я же ему и подарила на 23 февраля. На нем была белая рубашка — та самая, которую я гладила вчера в полпервого ночи, выверяя каждую складочку на рукаве, потому что Аркадий терпеть не мог «морщины на ткани».

— Зоя, — он поморщился, оглядывая кухню. — Ну что за запах? Луком несет на всю квартиру. Гости придут, а у нас тут как в столовой номер пять.

— Это кухня, Аркадий, — спокойно ответила я, не прекращая резать. — Здесь готовят еду. Еда имеет свойство пахнуть в процессе термической обработки. Если бы мы заказали ресторан, запаха бы не было.

— Опять ты начинаешь? — он закатил глаза, подходя к холодильнику и доставая бутылку минералки. — Мы же договорились: дома уютнее. Душевнее. Да и зачем тратить бешеные деньги на ресторан, когда ты готовишь лучше любого шеф-повара?

Это была его любимая валюта — лесть. Дешевая, инфляционная лесть, которой он расплачивался за мой труд. Раньше я принимала её за чистую монету. Я краснела, улыбалась и бежала жарить пирожки. «Ты у меня волшебница», — говорил он, и я чувствовала себя значимой.

Сегодня я посмотрела на него и увидела не любимого мужа, а недобросовестного подрядчика.

— Аркадий, мне нужна помощь, — сказала я. — Нужно разложить стол в гостиной и принести стулья с балкона. И протри бокалы, пожалуйста.

Он поперхнулся водой.

— Зайка, я бы с радостью, но у меня сейчас созвон с Москвой. Очень важный клиент. Я не могу появиться перед людьми с тряпкой в руках, мне нужно настроиться. Это бизнес, понимаешь? Я же для нас стараюсь.

Для нас.

Я посмотрела на его холеные руки, на аккуратный маникюр.

— Хорошо, — сказала я сухо. — Иди настраивайся.

Он чмокнул меня в макушку — безопасное место, чтобы не испачкаться в муке, — и упорхнул. Через минуту я услышала, как он включил телевизор в спальне. Шел футбольный обзор. Видимо, это была часть настройки на переговоры с Москвой.

Я осталась одна. В тишине кухни, нарушаемой только бульканьем кипящей воды, я вдруг почувствовала страшную усталость. Не физическую — к ней я привыкла. Это была усталость металла, который слишком долго гнули в одну сторону.

Я посмотрела на свои руки. Кожа сухая, несмотря на кремы. Ногти коротко острижены — профессия технолога не терпит длинных когтей, да и на кухне они мешают. Это были руки созидателя. Этими руками я кроила пальто, которые сидели как влитые. Этими руками я вытащила нашу семью из долгов в девяностые. Этими руками я переклеила обои в этой самой кухне, пока Аркадий был «в депрессии» из-за увольнения.

А что создал Аркадий?

Я попыталась вспомнить хоть что-то материальное. Полку в прихожей? Нет, она упала через неделю, и я вызывала мастера. Дачу? Мы продали участок, потому что ему было лень косить траву. Карьеру? Он двадцать лет продает сантехнику, меняя визитки с «Менеджера» на «Руководителя направления», но суть остается той же: он продает чужое, не создавая своего.

Я — актив. Он — пассив. В бизнесе от пассивов избавляются. В жизни их тащат на себе до гробовой доски, называя это «женской долей».

***

К четырем часам я была готова. Я приняла душ, смыв с себя запах жареного лука, уложила волосы и надела темно-синее платье. Оно было строгим, качественным, сшитым по моим лекалам. Оно скрывало лишние сантиметры на талии, появившиеся благодаря любви Аркадия к сдобной выпечке, и подчеркивало шею.

Я посмотрела в зеркало. Из стекла на меня глядела красивая женщина. Уставшая, с жесткой складкой между бровей, но красивая той породистой красотой, которая приходит с опытом и интеллектом.

«С днем рождения, Зоя, — сказала я своему отражению. — Ты выжила».

Гости начали прибывать ровно в пять.

Первыми явились Васюковы-старшие — двоюродный брат Аркадия с женой. Следом подтянулись наши общие друзья, коллеги Аркадия и моя подруга с работы, Лена.

Квартира наполнилась гулом. Я включила режим «радушная хозяйка».

— Проходите, проходите! Тапочки вот здесь. Да, сама готовила, конечно. Аркаша? Аркаша сейчас выйдет, он заканчивает важные дела.

Аркадий вышел к гостям как король к подданным. Он широко улыбался, жал руки мужчинам, целовал руки дамам.

— Добро пожаловать! Прошу к столу! Зоенька у нас сегодня превзошла саму себя. Стол ломится!

Мы сели. Начался привычный ритуал. Звон вилок, тосты, шутки, которые я слышала тысячу раз.

— За именинницу! — провозгласил брат Аркадия, поднимая рюмку водки. — Зоя, ты у нас золотая женщина. Терпеливая, мудрая. Как говорится, муж — голова, а жена — шея. Вот ты вертишь Аркашей правильно!

Все засмеялись. Аркадий самодовольно усмехнулся, накладывая себе двойную порцию мяса.

— Вертит-вертит, — согласился он. — Но я не сопротивляюсь. В таком плену приятно находиться.

Я пила воду, чувствуя, как внутри закипает холодное раздражение.

«Шея». Какое унизительное определение. Шея — это просто шарнир. Это обслуживающий персонал для Головы. Голова думает, ест, говорит, смотрит на мир. А шея просто держит этот груз. И если шея сломается, Голова просто упадет в салат, но не перестанет считать себя центром вселенной.

— А помнишь, — влезла жена брата, жуя оливье, — как ты Аркадию диплом писала? Мы все тогда думали: вот это любовь! Ночами сидела, а ему утром на защиту.

— Было дело, — кивнула я, мечтая, чтобы этот разговор прекратился.

— Да ладно вам, — отмахнулся Аркадий. — Я просто руководил процессом. Зоя была исполнителем. Хороший менеджер умеет делегировать!

За столом снова хохотнули.

«Делегировать», — подумала я. — Хорошее слово. Ты делегировал мне свою жизнь, Аркадий. Ты делегировал мне ответственность за наше благополучие, за воспитание дочери, за ремонт, за твое здоровье. Единственное, что ты не делегировал — это право получать удовольствие и похвалу».

В этот момент в кармане у Аркадия пискнул телефон. Он быстро глянул на экран, и на долю секунды его лицо изменилось. Появилась какая-то хищная, виноватая улыбка, которую он тут же спрятал за бокалом вина.

— С работы? — спросила я тихо.

— А? Да, партнеры поздравляют. Пишут, что мне повезло с женой.

Он врал. Я видела брак в ткани за версту, и я видела брак в словах. У него бегали глаза. Но я была слишком измотана готовкой, чтобы устраивать допрос.

Настало время подарков.

Гости дарили конверты с деньгами, цветы, наборы полотенец. Лена с работы подарила шикарный отрез итальянского шелка.

— Сшей себе что-нибудь, Зой. Только себе! — шепнула она мне на ухо. — Не на рубашку этому паразиту.

Я благодарно сжала её руку. Лена все понимала.

И вот, кульминация вечера. Аркадий встал, постучал вилкой по бокалу, требуя тишины.

— Дорогая моя! Любимая! — начал он патетически. — Пятьдесят лет — это рубеж. Ты у меня ягодка, конечно. Но я знаю, как ты устаешь. Я вижу, как ты стараешься ради нас, ради домашнего очага.

Я напряглась. В его голосе звучали те самые нотки, которые обычно предшествовали какой-нибудь гадости, завернутой в обертку заботы.

— Я долго думал, что подарить женщине, у которой есть всё — то есть я, — он сделал паузу, ожидая смеха. Гости послушно хихикнули. — И я решил подарить тебе время. Свободное время! Чтобы ты меньше стояла у плиты и больше была со мной.

Он махнул рукой в сторону коридора.

— Внесите!

Двое подвыпивших гостей торжественно внесли в комнату огромную коробку.

Сердце у меня упало. Я надеялась... На что я надеялась? Может быть, на поездку в санаторий? На сертификат в спа? На красивые серьги? На что-то, что скажет мне: «Зоя, ты женщина, ты личность, отдохни».

Они поставили коробку на пол. Аркадий сдернул подарочную бумагу.

Это была мультиварка.

Огромная, черная, похожая на шлем Дарта Вейдера мультиварка с пятьюдесятью программами.

— Вот! — гордо провозгласил Аркадий. — Последняя модель! Сама варит, сама парит, сама печет. Теперь тебе не надо будет караулить бульон. Закинула продукты — и свободна! Будешь нас радовать новыми шедеврами. Там книга рецептов на триста страниц, я проверял!

В комнате повисла тишина, а потом раздались аплодисменты.

— Ну Аркадий! Ну молодец!

— Вот это забота!

— Зойка, теперь заживешь!

Я смотрела на этот пластиковый гроб моей свободы и чувствовала, как к горлу подступает тошнота.

Он подарил мне кастрюлю.

На пятидесятилетие.

Он подарил мне инструмент, чтобы я могла работать еще эффективнее.

«Чтобы ты меньше уставала» в переводе с языка Аркадия означало: «Чтобы ты могла приготовить мне и первое, и второе, и компот, не отвлекаясь на нытье об усталости».

— Спасибо, — выдавила я. Мой голос звучал глухо, как из-под подушки.

— Нравится? — он сиял, как начищенный пятак.

— Это... очень практично.

— Я же знаю, что тебе нужно! — он обнял меня за плечи, и я почувствовала запах алкоголя и чужого самодовольства. — Ты у меня хозяюшка.

Я посмотрела на гостей. Они ели мои салаты, пили вино, купленное на мои премиальные, и восхищались подарком, который еще сильнее привязывал меня к кухне.

В этот момент что-то внутри меня щелкнуло. Как ломается игла швейной машинки, когда налетает на скрытую пуговицу. Дзынь. И всё. Шов прерван.

Вечер катился к закату. Гости начали расходиться, сытые и довольные.

— Зоя, салат был божественный!

— Зоя, рецепт мяса скинь!

— Зоя, ты святая женщина!

Когда за последним гостем закрылась дверь, я вернулась в гостиную. Стол представлял собой поле битвы: грязные тарелки, пятна от вина на скатерти, скомканные салфетки. Посреди этого хаоса, как монумент, стояла коробка с мультиваркой.

Аркадий сидел на диване, расслабив галстук. Он выглядел утомленным, словно это он простоял у плиты две смены.

— Фух, — выдохнул он. — Хорошо посидели. Душевно. Все-таки дома лучше, чем в кабаке. Ты молодец, Зой.

Я начала молча собирать тарелки.

— Оставь, — махнул он рукой. — Завтра уберешь. Иди ко мне, посидим.

Я продолжила собирать посуду. Мне нужно было занять руки, чтобы не ударить его этой самой тарелкой.

— Аркаша, — сказала я, стараясь говорить ровно. — Ты правда считаешь, что мультиварка — это лучший подарок на юбилей?

Он удивленно поднял брови.

— Ну конечно! Это же «Редмонд», флагманская модель! Она стоит как крыло самолета. Ты же сама жаловалась, что не успеваешь готовить борщ, когда приходишь с работы. Я решил проблему. Я проявил инициативу. Что не так?

Он искренне не понимал. В его системе координат он совершил подвиг. Он потратил деньги (вероятно, взятые из нашей общей «тумбочки») на вещь, которая будет обслуживать его желудок. Это была идеальная сделка с его стороны.

— Ничего, — сказала я. — Всё так. Просто я думала, что в пятьдесят лет женщина заслуживает чего-то... личного.

— Ой, только не начинай, — он поморщился. — Тебе вечно не угодишь. Ювелирку тебе дарить бесполезно, ты всё равно её не носишь, бережешь. Шмотки? У тебя их полный шкаф, ты ж сама шьешь. А это — вещь в дом. В семью.

«В семью». Это слово-паразит. Семья — это черная дыра, куда я кидаю свои ресурсы, а обратно получаю только требования.

Аркадий вдруг оживился и сел ровно.

— Кстати, насчет семьи. Я тут забыл сказать в суматохе. Мне завтра уехать надо.

Я замерла с стопкой грязных тарелок в руках.

— Куда?

— В командировку. Срочно. Шеф позвонил, пока мы сидели. В Тверь надо мотнуться, там объект горит, поставщики плитку задерживают. Если я не разрулю, мы контракт потеряем.

— Завтра суббота, Аркадий.

— Бизнес не знает выходных, Зоя! — он развел руками, изображая жертву обстоятельств. — Ты думаешь, мне хочется? Я бы лучше на диване полежал, твои доедал салатики. Но долг зовет. Деньги сами себя не заработают.

Он встал, подошел ко мне и попытался поцеловать. Я отстранилась.

— Надолго?

— Ну, на пару дней. В воскресенье вечером вернусь. Ты тут не скучай. Отдохни, опробуй подарок. Свари мне к приезду солянку в новой кастрюле, а? Тест-драйв устроим.

Он подмигнул и пошел в ванную.

— Я в душ и спать. Выезжать рано, в шесть утра. Собери мне, пожалуйста, сумку. Рубашку свежую, носки, ну ты знаешь. И бутербродов в дорогу сделай, не хочу по забегаловкам травиться.

Дверь ванной захлопнулась. Зашумела вода.

Я осталась стоять посреди разгромленной комнаты.

Завтра суббота. Мой законный выходной после юбилея.

Он уезжает. В «командировку». В Тверь. В выходные.

Я не была идиоткой. Я знала, что офис его фирмы в выходные закрыт. Я знала, что поставщики не работают по субботам.

Я поставила стопку тарелок на стол. Громко. Фарфор жалобно звякнул, одна тарелка треснула.

Я посмотрела на мультиварку. С глянцевого бока на меня смотрело мое искаженное отражение.

«Собери сумку. Сделай бутерброды. Свари солянку».

Я подошла к окну. Внизу, в свете фонаря, мокла под дождем детская площадка. Пустая, серая, унылая.

Двадцать пять лет.

Четверть века я строила здание нашей семьи. Я клала кирпичи, мешала раствор, штукатурила трещины. Я думала, что строю крепость.

А построила сарай для хранения инвентаря, в котором живет ленивый сторож.

Я вернулась на кухню. Гора посуды смотрела на меня с вызовом.

Обычно я мыла посуду сразу. Я любила порядок. Я не могла лечь спать, зная, что в раковине грязь.

Но сегодня...

Я подошла к столу. Взяла бутылку недопитого вина. Налила себе полный бокал.

Потом подошла к раковине. Выключила воду.

Погасила свет на кухне.

— Спокойной ночи, Зоя, — сказала я в темноту. — Посуду помоет тот, кто из неё ел. Или тот, кто подарил мультиварку.

Я прошла мимо ванной, где Аркадий фальшиво напевал какую-то попсовую песенку, и направилась в спальню.

Я не стала собирать ему сумку.

Я не стала делать бутерброды.

Я легла в постель, накрылась одеялом с головой и впервые за много лет не почувствовала уколов совести.

Только холодную, кристально чистую пустоту.

И где-то на дне этой пустоты уже начинал тлеть крошечный уголек злости. Той самой злости, на которой, как известно, строятся самые великие империи и совершаются самые страшные революции.

Завтра он уедет.

А я останусь.

И мы посмотрим, кто из нас настоящий менеджер своей жизни.

Глава 2. Чек из кармана

Утро после юбилея пахло застоявшимся вином, майонезом и предательством. Хотя последнее, возможно, было просто привкусом моей собственной глупости, осевшим на языке.

Я открыла глаза в девять утра. В квартире стояла та звенящая, ватная тишина, которая бывает только после шумных застолий, когда дом словно отходит от контузии. Половина кровати рядом со мной была пуста и аккуратно заправлена. Подушка холодная. Аркадий, верный своему слову (или легенде), исчез на рассвете, пока я спала тяжелым, без сновидений, сном уставшей лошади.

Голова гудела. Не от алкоголя — я выпила всего два бокала, — а от перенапряжения лицевых мышц. Пять часов улыбаться гостям, изображая счастье при виде мультиварки, — это работа потяжелее, чем смена в цеху.

Я села на кровати, спустила ноги на пол и сунула их в тапочки. Первым делом — кухня. Мой внутренний диспетчер требовал устранить последствия катастрофы.

В гостиной царил хаос. Скатерть в бурых пятнах от «Каберне» напоминала карту боевых действий, где моя армия потерпела сокрушительное поражение. Гора грязной посуды на столе высилась Пизанской башней, угрожая рухнуть от любого сквозняка. А в центре, на журнальном столике, чернела она. Мультиварка. В утреннем свете она казалась еще более громоздкой и неуместной, как надгробие посреди танцпола.

— Доброе утро, Дарт Вейдер, — прохрипела я, проходя мимо.

Аркадий не убрал за собой даже чашку из-под кофе. На кухонном столе сиротливо лежала крошка от бутерброда и записка, придавленная солонкой:

«Зоюшка, не стал тебя будить. Ты так сладко спала! Уехал спасать бизнес. Буду в воскресенье вечером. Люблю, целую, твой добытчик».

Слово «добытчик» было подчеркнуто жирной, уверенной чертой. Я усмехнулась. Добытчик, который оставил жене гору грязных тарелок и уехал на машине, заправленной на мои деньги (потому что его карта «временно заблокирована банком», как он утверждал три дня назад).

Я налила себе стакан воды и залпом выпила.

Нужно было приводить квартиру в порядок. Не потому, что я хотела угодить мужу, а потому, что хаос мешал мне думать. Я — технолог. Я не могу существовать в среде, где нарушена логистика вещей. Грязная тарелка должна быть в посудомойке, крошки — в мусорке, а мысли — в голове, разложенные по полочкам.

Я включила воду, надела резиновые перчатки и принялась за работу. Механические действия успокаивали. Смывая жир с тарелок, я представляла, что смываю вчерашний день. С каждым чистым бокалом мне становилось легче дышать.

Через два часа квартира сияла. Я проветрила комнаты, выгнав спертый воздух «праздника». Осталось последнее — одежда.

В прихожей, на вешалке, висел пиджак Аркадия. Тот самый, темно-синий, клубный, в котором он вчера принимал поздравления. Он не взял его в «командировку», надев, видимо, что-то более практичное для поездки в Тверь. Или просто забыл в спешке.

Я подошла к пиджаку. Хорошая ткань, шерсть с добавлением шелка. Я сама выбирала этот материал, сама искала портного, потому что магазинные лекала на сутулую фигуру Аркадия садились плохо. Этот пиджак стоил мне трех выходных, потраченных на примерки, и суммы, которую я откладывала на лечение зубов. Но тогда я думала: «У мужа представительская работа, он должен выглядеть статусно. Это инвестиция».

Инвестиция висела передо мной, пахла чужими духами (от объятий гостей) и табаком. На лацкане виднелось крошечное пятнышко от соуса.

— Свинья, — беззлобно констатировала я.

Рука привычно потянулась к карманам. Это был рефлекс, выработанный годами. Перед тем как нести вещи в чистку или стирать, нужно проверить карманы. Аркадий вечно оставлял там важные визитки, флешки, мелочь или скомканные купюры. Сколько раз я спасала его «важные контакты» от гибели в барабане стиральной машины? Сотни.

Я сунула руку в правый карман. Пусто.

Левый карман. Пальцы нащупали что-то бумажное, хрусткое. Не визитка. Сложенный вчетверо листок.

Я достала бумажку. Это был кассовый чек.

Длинный, белый, с еще яркой, не выцветшей термопечатью.

Сначала я даже не хотела читать. Подумала, что это чек с заправки или из супермаркета, где он покупал вчера хлеб. Я уже занесла руку над мусорным ведром, но профессиональный взгляд зацепился за логотип в верхней части чека.

Витиеватый вензель и надпись: «Ювелирный дом "Golden Era"».

Я замерла.

Сердце сделало странный кульбит — не ускорилось, а наоборот, пропустило удар и замедлилось, переходя в режим аварийной работы.

«Golden Era». Это дорогой магазин в центре. Мы заходили туда однажды, лет семь назад, просто посмотреть. Аркадий тогда сказал: «Красиво, но цены для идиотов. За эти деньги можно плиткой санузел выложить».

Я развернула чек полностью.

Дата: Вчера. 14:30.

То есть, за три часа до прихода гостей. В то самое время, когда я, взмыленная, нарезала оливье, а он «задерживался на важном совещании».

Я перевела взгляд на список покупок.

Позиция одна.

Артикул 458-В. Браслет женский. Золото 585, топазы, фианиты.

Цена...

Цифры плясали перед глазами, но я заставила их замереть.

124 990 рублей 00 копеек.

Сто двадцать пять тысяч.

Я моргнула. Может быть, запятая не там? Может, двенадцать? Нет. Сто двадцать пять.

Это были три мои месячные зарплаты. Три месяца моей жизни, проведенных в гуле швейных машин, в пыли, в спорах с закройщицами, в ответственности за каждую кривую строчку.

А внизу, там, где обычно печатают «Спасибо за покупку», ручкой, почерком продавца-консультанта (видимо, по просьбе клиента, чтобы не забыть артикул или для красивой упаковки) было приписано:

«Вложили открытку: "Моей страстной Аллочке"».

Я опустила руку с чеком.

Мир не рухнул. Потолок не обвалился. Земля не разверзлась. Даже часы на стене продолжали равнодушно тикать: так-так-так. Время шло. Деньги ушли.

Я ожидала, что закричу. Или заплачу. Или разорву пиджак в клочья. Так поступают героини в сериалах, которые смотрит моя мама. Они бьют посуду, воют, звонят подругам.

Но я не выла.

Внутри меня включилась пугающая, ледяная тишина. Такое бывает в цеху, когда главный станок внезапно глохнет, и наступает абсолютная, мертвая тишина, означающая одно: серьезная поломка. Авария. Производственный процесс остановлен.

Я медленно прошла на кухню. Села за стол. Положила чек перед собой, разгладив его ладонью, как выкройку.

Аллочка.

Не Алла. Не Алевтина. Аллочка.

Суффикс «-очка» в данном контексте стоил примерно тысяч пятьдесят. Это была наценка за страсть. За игривость. За то, чего не было у меня — у Зои, у «Зоеньки», у «Тыла», у «Шеи».

Я посмотрела на мультиварку.

Цена в интернете — я проверяла вчера тайком — двадцать две тысячи рублей. И то, если без скидки.

Значит, жене на пятидесятилетие — кухонный агрегат за двадцать тысяч, чтобы она лучше работала.

А «страстной Аллочке» — золотую безделушку за сто двадцать пять. В обычный, не праздничный день. Просто так.

— Интересная арифметика, Аркадий, — сказала я вслух. Мой голос звучал сухо и скрипуче.

Я встала и подошла к ящику стола, где хранила документы. Достала калькулятор. Старый, надежный, с большими кнопками. Мой верный инструмент.

Мне нужно было посчитать. Не деньги. Мне нужно было посчитать свою жизнь.

Я села обратно.

Сто двадцать пять тысяч.

Откуда они у него? Его официальная зарплата — шестьдесят. Плюс проценты. Он вечно ныл, что продаж нет, что рынок стоит, что клиенты жмутся.