Lizz Krizz Дитя Бездны. Проклятые порождения. Часть 1

— Не слушайте этих поганцев. У них самих мозгов не больше, чем у куриц. Я поговорю с управляющим королевской кухни, может, получится вас пристроить. Скажу, что вы мои племянницы и будете помогать. Не курорт, конечно, но зато крыша над головой. Посмотрим, что из этого выйдет.

Она замолчала, внимательно глядя на серые лица девочек. Затем произнесла:

— Боюсь, у меня больше нет предложений. Но я не брошу вас, обещаю. Пока не брошу.

Девочки понимали, что решение не из худших. Хотя перспектива их не радовала. Куда они пойдут потом? Что будут делать дальше? Неужели им так и придётся остаться слугами при королевском дворе?

Лада всё ещё помнила грусть в глазах Анны, когда она сообщила о том, что её выгнали из дворца. Девочка не могла понять, за что? За что так поступили с её названной сестрой. Анна никогда бы не сделала ничего плохого. Лада была уверена, что это случилось просто по прихоти кого-то из королевской семьи. Ведь дворянство жестоко. Она познала это на собственной шкуре, когда в неё прилетало множество камней где-нибудь под забором лишь потому, что она беднячка.

После всего этого Лада не собиралась задерживаться во дворце. Ни за что.

Глядя на то, как дети, недовольные прерванным весельем, расходятся, Сюзан вздохнула. Королевская кухня – не самое лучшее место для юных сирот, но это лучше, чем ничего. Она помогла девочкам подняться и повела их прочь, надеясь, что хотя бы там, вдали от злобных взглядов и жестоких слов, они смогут найти хоть немного покоя. Но в глазах девочек читалась обречённость.

Сегодня должны были состояться похороны жертв Касиев, в том числе Анны и родителей Дарии. Весь Комен скорбел об утрате, много кто пришёл почтить их память, несмотря на то, что погибшие, осквернённые тварями из Бездны не могли быть погребены по правилам божичей. По поверьям, такие души попадали в самые глубины тьмы, в лапы Бездны или Тёмной Матери, как величали её тьмянцы.

Но этот день был особенным. Представители обеих религий встали бок о бок перед могилами, заключив на короткое время перемирие и оплакивая тех, кто был чужд их вере. Даже сам министр собирался прибыть из дворца, дабы выказать честь павшим жертвами беспощадных тварей.

Но Дарии и Ладе, пережившим самое страшное, было всё равно. Они шли к кладбищу, опустив взгляды вниз. Жизнь без их близких казалась нереальной, пустой. Похороны, речи, перемирие – всё это было лишь фоном для их собственной, беззвучной скорби. Они несли в себе эту пустоту, не желая видеть ни мир, ни тех, кто пытался их утешить.

***

Громко стуча колёсами по брусчатке, в сопровождении отряда Воронов-всадников, в сторону района Ко́мен неслась роскошная карета. Её чёрный корпус украшал королевский герб – силуэт ворона, сидящего на рукояти сабли, с алой розой в клюве. Все расступались перед запряженными в неё вороными лошадьми. Их глаза пылали, как угли, гривы развевались языками пламени, а стальные копыта отбивали грозный ритм по камню, испуская из ноздрей горячий пар – это были огневики, уникальная порода, выведенная специально по приказу короля дворцовыми коневодами.

— Что за слабость у вас к детям, господин министр? Чуть где какая беда случится с кем-то маленьким, вы сразу мчитесь туда. — мягко улыбнулся священник.

Он был одет в чёрную рясу, расшитую серебром. Кожа на лице гладко выбрита, а тёмные короткие волосы аккуратно зачёсаны назад. На вид он выглядел не старше сорока.

Сидящий рядом мужчина поправил свой перстень с печатью, блеснувший на пальце, и, не глядя, обратился к собеседнику.

— Знаете, что обычно толкает душу к переменам, отец Даркос? — его голос был бархатным, но с ноткой стали.

— И что же, господин министр? — спросил священник, склоняя голову.

— Отчаяние.

Леон Бе́ртрон поправил золотую запонку на чёрном рукаве рубашки, а затем аккуратно разгладил белый платок в нагрудном кармане жилета. Закинув ногу на ногу, он повернулся к священнику и, сузив агатовые глаза до узких щёлок, хитро посмотрел на него. В ухе блеснула серьга с чёрным сапфиром.

— Как часто люди находятся на грани отчаяния! Особенно те, кто одиноки. Тогда они готовы пойти на всё, чтобы найти своё спасение.

Во взгляде священника мелькнули искренние уважение и восхищение.

— Так вы желаете избавить детей от отчаяния, господин министр?

— Именно, отец Даркос! Я хочу, чтобы они не были одиноки, — весело ответил Бертрон.

Его утончённое лицо озарила красивая улыбка, обнажившая острые, белоснежные клыки, мелькнувшие на мгновение, как предупреждение.

— В нашем мире не выжить в одиночку. Поэтому каждый стремится обрести свою стаю. Или стадо.

Министр усмехнулся, наблюдая за реакцией священника.

— Я же много лет руководствуюсь правилом: хочешь получить верного союзника, воспитай его сам. Он будет настолько полезен, насколько от него потребуется. Это правило пока лишь единожды подвело меня. Но, как говорится, в каждой системе бывают сбои.

Лицо священника тут же переменилось. На нём отобразилось разочарование, его взгляд потускнел.

— Но, ведь… Мы же с вами говорим о совсем разных вещах, — пробормотал он несколько жалобно.

Министр не стал скрывать своего снисхождения во взгляде и появившуюся ухмылку. Затем он отвернулся к окну, глядя на грязные бедные улицы района Ко́мен, в который они только что въехали.

Обветшалые деревянные домики где-то косились, где-то проседали от влияния времени и безденежья. Дети бегали, играя со скотом, одетые в поношенную и залатанную одежду. Лица взрослых были серыми и уставшими от нескончаемой работы и бедности.

Ко́мен – грязный, пропахший потом и пылью шахт район, прислонившийся к склонам Седых Гор, словно уставший от жизни старик. Отсюда до сияющих башен Меридоса – целая пропасть, не только географическая, но и социальная. Здесь не было слышно придворных сплетен и не видно шёлковых платьев. Здесь был слышен лишь грохот вагонеток, лязг кирок и хриплые голоса шахтёров. Видны лишь лица, покрытые угольной пылью, мозолистые руки, сжимающие скудный паёк.

Вечера в Ко́мене были короткими. После изнурительной смены в шахте визийцы возвращались в свои убогие лачуги, чтобы разделить скудную трапезу с семьёй и забыться коротким тяжёлым сном. Комендантский час, введённый после участившихся нападений Касиев, заставлял людей сидеть по домам, но голод не знал законов. Многие шли на риск, пробираясь на ночные смены, чтобы заработать лишний грош.

Бывало такое, что в шахты проникали Касии, хоть они и патрулировались констеблями, небольшим отрядом демонов и Тенями – воинами из личной армии лорда Ареса Моббарта, хозяина шахт. Однако, Тени не могли убивать Касиев, а демонов в Визии была всего сотня, и использовались они для более важных целей, а потому выделить больше Воронов для охраны было никак нельзя, – таким являлось оправдание властей. Иногда обходилось без жертв, а бывало, что шахты становились настоящим пристанищем смерти.

Когда случалась беда, в Комене звучали колокола, воцаряя страх и отчаяние. Вдовы оплакивали мужей, дети оставались сиротами, а шахты на время закрывались, лишая людей едва ли не единственного источника дохода. Но затем жизнь продолжалась. Через пару часов, стиснув зубы, мужчины снова спускались в тёмные глубины, зная, что их там ждёт. Потому что у них не было выбора. Нужно было кормить семьи.

А тем временем, кошели лордов и королевская казна снова наполнялись звоном монет.

— Отец Даркос, здесь жили девочки? — министр указал на два дома в конце улицы.

— Да, господин министр.

Мужчина кивнул, провожая бедные дворики взглядом.

— Господин Край, как ваши дети отнеслись к известию? — обратился министр к собеседнику напротив.

Господин Элфорд Край – худощавый мужчина средних лет с аккуратно зачёсанными назад каштановыми волосами, подчёркивающими высокий лоб, излучал уверенность и аристократизм. На нём был дорогой тёмный костюм и накидка из тончайшей шерсти, расшитая золотыми нитями. В одной руке он держал элегантную шляпу, а в другой – трость с серебряным набалдашником, отполированным до блеска. Он поправил очки и низким голосом ответил.

— К сожалению, я не успел сообщить им. Всё произошло так неожиданно.

Затем его тонкие губы растянулись в добродушной, но немного пугающей улыбке. Он наклонился вперёд, опираясь обеими руками на трость, словно готовясь поделиться некой тайной.

— Впрочем, я уверен, что они... оценят возможность взглянуть на мир с другой стороны, прикоснуться к совершенно иной жизни. Это ведь так полезно для формирования правильного понимания вещей, не правда ли?

— Вы так циничны, господин Край, — заметил священник, не скрывая своего осуждения. В его голосе проскользнула нотка горечи.

— Я лишь хочу отплатить министру за его великодушие по отношению к моей семье, вот и всё. Разве может быть что-то ценнее благодарности? — без капли стыда ответил Элфорд Край.

— Ваши дети столь же добры и умны, как и их отец, — ответил министр. — Не сомневаюсь, что они смогут найти общий язык с сиротами и подружатся с ними. А вы, уверен, воспитаете их должным образом, и они ещё послужат нам верой и правдой.

— Даю вам слово, — с той же добродушной улыбкой кивнул господин Элфорд, откидываясь на спинку сиденья.

Отец Даркос, опустив голову, слушал разговор господ и ужасался тому расчётливому бессердечию, с которым они рассуждали о человеческих жизнях, словно о пешках в политической игре. Он хотел прервать их циничную беседу, высказать всё, что накипело у него на душе, сказать им, что творить такое – кощунственно и аморально, но он сам давно стал негодяем, погрязшим в грехах, и не ему было судить других. Пусть это делалось якобы во благо, ради достижения высоких целей, но он творил гнусные вещи, искупая свои прегрешения молитвами, и за это его по ночам мучила неумолимая совесть, терзая душу, словно голодный зверь.

Не выдержав тяжелого потока мрачных мыслей, священник сказал с глубокой печалью в голосе:

— У этих детей больше нет никого. Какая незавидная, поистине трагическая участь.

Министр ответил, будто не понимая смысла его горьких слов, а, возможно, намеренно игнорируя его:

— Похороны, организованные щедрой рукой королевской семьи, несомненно, повысят лояльность простого народа к Короне и укрепят её авторитет. А столь благовидный поступок такого известного человека, как господин Край, завоюет любовь жителей Визии к своему государству. И они хоть ненадолго забудут о мелких промахах правительства, переключив внимание на более важные и позитивные вещи.

В голосе министра прозвучало недовольство с примесью досады и раздражения:

— Мне уже надоели их бесконечные письма с жалобами.

Затем он добавил, уже более спокойно:

— Вы же, отец Даркос, тоже получите свою выгоду.

Мрачно внимая словам министра, священник почти физически ощущал вкус гнили внутри себя. Затем он тихо сказал:

— Знаете, господин министр, иногда мне кажется, что вы совершаете хорошие поступки, потому что в вас тоже есть светлая сторона. Но потом красивое впечатление разбивается о столь безнравственную правду, которую вы даже не скрываете.

На это министр только снова усмехнулся.

В народе положительно отзывались о благодетельном и благородном министре – молодом (но лишь на первый взгляд) господине Леоне Бертроне, который приехал из неизвестного города Хаттербера почти десять лет назад.

На вид ему невозможно было бы дать больше тридцати двух – тридцати пяти лет. Женщины замечали его подтянутое тело и поджарые мышцы под одеждой, бледную кожу и “не просто привлекательные, а божественно красивые” черты лица. Волосы его, слегка тронутые сединой, были отросшие посередине и выстриженные по бокам – причёска, взятая из военных времён. Он всегда одевался в хорошо скроенный костюм из дорогой ткани: жилет и брюки тёмного цвета; белоснежную рубашку с золотыми запонками на манжетах. На руках поверх тёмных перчаток он обычно носил три перстня: с чёрным турмалином, второй – с аметистом, и третий – с печатью министра.

Однако внимательный наблюдатель с хорошей интуицией, пообщавшись с ним, понимал, насколько перед ним контрастная личность.

Он не чурался иногда выходить в народ, чтобы накормить его очередными красивыми рассказами о прекрасном будущем. На удивление самой Короны, этому демону верили и таким образом правительство Визии уже несколько лет создавало картину довольства и благополучия в стране.

Экипаж, отполированный до зеркального блеска, плавно подкатил к кладбищу, где уже собралась толпа скорбящих. Слуга открыл дверцу, приглашая господ выйти.

Первым неспешно вышел министр. Взглянув на свои карманные часы, он отметил про себя, что прибыл даже на две минуты раньше, чем рассчитывал. Спустившись на утоптанную землю, он поморщился, опустив взгляд на свои дорогие лакированные туфли, изящно отделанные кожей дикого зверя, которые теперь были безнадежно испачканы грязью. Однако, оказавшись в центре всеобщего внимания, ему пришлось натянуть маску, идеально подходящую для траурной церемонии и его высокопоставленного образа. Следом за ним спустился Элфорд Край и только потом уже отец Даркос.

На похоронах собрались соседи из ближайших кварталов, и ещё несколько жителей Комена, лично знавших Анну и родителей Дарии. Они, переминаясь с ноги на ногу, подходили к девочкам, выражая свои соболезнования, но их заученные и дежурные слова не проникали в души сироток, пребывающих в непроглядной тьме горя и одиночества. Никто не мог найти нужных слов, способных вытащить их из этого ледяного плена.

Тётушка Сюзан всё ещё придерживала сироток за плечи, не отпуская их не на шаг. Лада подняла на неё глаза, в которых читалось глубокое отчаяние и ненависть.

Ненависть ко всему: к жизни, к себе, к окружающим. Женщина одарила её ласковым взглядом, нежно погладила по голове и прижала к себе, хотя и понимала, что никогда не заменит девочке ни мать, ни названную сестру, ставшую для Лады всем. Тем же взглядом, полным сочувствия и печали, она одарила Дарию и Нину, молча, без слов выражая своё безмерное сожаление о случившемся.

Все присутствующие косились на демонов, застывших по периметру, чья задача заключалась в охране территории до завершения церемонии. Таков был указ самого короля. Но все знали: когда министр снова сядет в свой экипаж, все Вороны быстро и бесшумно исчезнут.

Демоны стояли с каменными лицами, сложив руки за спинами, словно молчаливые статуи, будто и не дышали даже. Они внушали жителям трепет, тот самый, который возникает перед усмирённым, но всё ещё невероятно опасным хищником. И всё же их ценили и, даже, уважали, ведь, кроме них, больше никто не мог защитить Визийский народ от тварей, выползающих из Бездны.

— Господин министр, спасибо, что приехали и помогли организовать похороны!

К Леону подошёл пожилой мужчина – Грик Хрон, управляющий Ко́мена, с которым министр привык иметь дело.

— Благодарите и прославляйте короля Агнара. Он беспокоится о судьбе Меридоса и всегда заботится о своём народе. — ответил министр, выдержав подобающую паузу.

Грик Хрон тут же воскликнул:

— Слава королю Агнару!

И все собравшиеся, словно по команде, вторили ему.

Леон едва смог подавить едкую, циничную ухмылку, думая о том, сколько здесь собралось лицемеров и как отвратительны они в своём притворстве.

Хотя, он ведь и сам играл на публику.

Он не испытывал ни жалости, ни скорби, лишь исполнял свой рабочий долг, который закончится – он взглянул на свои часы – примерно через четверть часа.

Отец Даркос, облачённый в траурное одеяние из чёрной шерсти, расшитое серебряными нитями в виде переплетённых змей, с символом Бездны на груди – утончённой спиралью с оком по центру, возвышался над свежевырытыми могилами. Его запавшие тёмные глаза были полны скорби и смирения. В руках он держал бронзовое кадило, из которого поднимались клубы терпкого сандалового дыма, смешанного с запахом полыни – трав, используемых в ритуалах Тёмной Матери.

Над кладбищем висела тягучая тишина, нарушаемая лишь монотонным песнопением отца Даркоса и шорохом одежды скорбящих. Ветер, пролетая сквозь ветви старых кипарисов, разносил аромат. Земля была влажной после недавнего дождя, и запах сырой земли смешивался с ароматом цветов, устилавших могилы.

Отец Даркос воздел руки к небу, призывая благословение Тёмной Матери, и начал читать молитву, его низкий и гулкий голос разнёсся над кладбищем:

— Забери в объятия свои души смертных твоих детей Анны, Саллы, Динитра...

Священник перечислил все имена усопших, а затем продолжил:

— Пускай путь их будет лёгок, а полёт свободным. Позволь им отдохнуть в твоей утробе, тёмной и тёплой, и отпусти прегрешения их, что творили они, отворачиваясь от заповедей твоих. Позволь переродится снова в бренном теле, дабы познать радость и печаль, свет и тьму, и земные блага, да восхвалять тебя, о, Тёмная Мать, и служить тебе беззаветно!

После каждого прошения он взмахивал кадилом, окутывая могилы душистым дымом. Участники похоронной процессии, словно единый организм, склонили головы – тьмянцы шептали слова молитвы, божичи скорбно молчали. Некоторые женщины тихо всхлипывали, кутаясь в чёрные платки, словно стремясь спрятаться от горя и всевидящего божественного ока.

Сюзан стояла рядом с девочками, её суровое лицо было обращено к могиле Анны, но взгляд уходил гораздо дальше, в глубины воспоминаний.

Кухарка помнила Анну ещё совсем девочкой, резвой и светлой, как солнце. Помнила и её родителей – добрых, благочестивых людей, и её младшую сестру.

Семья Анны была примером истинной веры в Двенадцать, их дом всегда излучал свет, а службы в церкви стали для них святым долгом. Родители мечтали, что их дочери, столь одарённые и чистые душой, последуют их пути, станут частью привилегированной семьи Светлой церкви.

Но потом пришли Касии – страшная, ненасытная волна боли и смерти, которая оборвала их мечты и унесла жизни всех, кроме Анны, оставив её одну.

Именно этот контраст – прошлое, наполненное светом и верой, и финал, отнявший всё, – не давал Сюзан покоя. Кухарка не могла понять, как после того, как Бездна так безжалостно поглотила её родных, Анна могла решиться на тайное поклонение ей.

Как в её душе, столько лет пропитанной светом Двенадцати, могла зародиться вера и любовь к беспощадному, чистому злу, что пожирало всё на своём пути.

Это предательство, которое Анна хранила в строжайшем секрете, стало для Сюзан личной раной.

Она всегда боялась, что девушка переманит за собой и Ладу, и Нину, увлечёт их за собой во тьму. Но, к её удивлению и, возможно, облегчению, за всё время, что они провели рядом, Анна ни разу не подняла столь сложную и опасную тему при девочках, не попыталась очернить божичей и их веру, не сломала ту тонкую нить доверия, что связывала их.

Молитва закончилась, отец Даркос опустил руки, будто до этого держал в них души усопших и теперь передавал их в руки Тёмной Матери. Затем он повернулся к могилам и, взяв в руки лопату, бросил по горсти земли в каждую из них. За ним последовали другие, бросая цветы, монеты и небольшие личные вещи, принадлежавшие умершим.

Когда могилы были засыпаны, отец Даркос зажёг поминальные свечи, отлитые из чёрного воска с добавлением пепла сожжённых трав. Он молча установил их у изголовья каждой могилы, воткнув основания в сырую землю. Пламя, дрожащее на ветру символизировало освобождение от смертных оков и готовность к новому рождению в лоне Тёмной Матери.

Несколько долгих минут свечи горели, отбрасывая причудливые тени на надгробные плиты. Никто не смел нарушать тишину, понимая, что в этот момент происходит таинственный переход душ из одного мира в другой. Все замерли, вслушиваясь в шёпот ветра и наблюдая за пляшущими огоньками, ожидая знамения.

И оно не заставило себя ждать. Внезапно, словно накрытые чьей-то невидимой рукой, все свечи одновременно погасли, оставив после себя длинный извивающийся шлейф чёрного дыма тянущегося к небу. Тьмянцы поняли: Бездна приняла души усопших в свои объятия. Они обрели покой. Божичи испуганно опустили глаза, очерчивая на груди двенадцатигранный символ – знак защиты Двенадцати.

Лада и Дария впивались взглядами в чёрные струйки дыма, словно пытаясь удержать их, не дать им раствориться в бескрайних небесах, как не хотели отпускать своих близких. В их глазах бушевал целый океан невыплаканных слёз, отчаяния и ярости. Ярости на богов, которые не защитили их, на судьбу, которая так жестоко обошлась с ними, и на самих себя за собственную беспомощность.

Они чувствовали, как разрывается на части от горя их сердца и как в них нарастает ледяная корка обиды и ненависти. Они ещё не знали, что будут делать дальше, как жить без родных, которые были опорой. Но одно они знали точно – их жизни больше никогда не будут прежними.

Траурная церемония подходила к концу, но скорбящие не спешили расходиться. Люди хотели, чтобы их страхи и сомнения развеялись, они жаждали услышать слова утешения и надежды, они ждали речи министра.

Грик Хрон, почувствовав общее настроение, сделал шаг вперёд и, почтительно склонившись перед Леоном Бертроном, обратился к нему тихим, но отчётливым голосом:

— Господин министр, народ Комена скорбит о невосполнимой утрате. Ваши слова, как представителя короля, помогут пережить это горе. Пожалуйста, произнесите речь.

В его просьбе звучала не только мольба, но и скрытое требование. Народ ждал, и Леон не мог их разочаровать. Он понимал, что сейчас его роль – быть не просто чиновником, а символом стабильности и надежды.

Вздохнув, Бертрон шагнул вперёд. Все окружили его, готовые внимать словам, но затем послышался возмущёный окрик, разрывающий тишину:

— Разрешите пройти! Посторонитесь, мужчина…

Сквозь толпу, ловко лавируя между надгробными плитами и грубо расталкивая зевак, пробиралась Лира Сильвервуд, скандально известная журналистка из «Правдивого рубежа», в сопровождении своего неизменного помощника, чьё имя постоянно выходило из головы у всех, даже у самых близких знакомых журналистки.

Лира, одетая в элегантное, но слегка вызывающее для траурной церемонии платье цвета бургундского вина, с копной огненно-рыжих волос, игриво выбивающихся из-под широкополой шляпы, излучала энергию и напористость, словно ураган, ворвавшийся в тихую гавань.

Она явно спешила, слегка запыхавшись, и, подойдя к Леону, произнесла с лучезарной улыбкой:

— Господин министр, прошу прощения за задержку! Констебли сегодня особенно несговорчивые! Хотя… смотрю, мы почти вовремя.

Она перевела дух и, немного понизив голос, игриво добавила:

— Надеюсь, вы не будете возражать, если я сделаю несколько заметок для статьи в нашей газете? Народ имеет право знать правду, и я уверена, что ваше выступление будет очень важным для всех жителей Комена.

Она одарила толпу внимательным взглядом, и люди, словно загипнотизированные, согласно закивали головами, поддерживая её просьбу. Даже Элфорд Край, казалось, был очарован её обаянием.

Леон же не разделил всеобщего воодушевления. Тем не менее присутствие Лиры на похоронах было ожидаемым. Для неё это была возможность получить хороший материал статьи. Для него – удобный способ успокоить народ, донеся свои слова до всех уголков королевства, и показать заботу короля о своих подданных. Поэтому, он натянул дежурную улыбку, скрывающую неприязнь и раздражение, и коротко кивнул, соглашаясь на её присутствие.

Министр откашлялся, собираясь с мыслями, чувствуя на себе пристальный взгляд Лиры Сильвервуд и выжидающие взгляды скорбящих. Он понимал, что каждое его слово будет взвешено и оценено, поэтому ему нужно было говорить убедительно, красиво и в то же время не раскрывать слишком много.

— Скорбящие жители Комена! От имени Его Величества Короля, я разделяю вашу глубокую печаль. Сегодня мы собрались здесь, чтобы почтить память тех, кого безжалостно отняла у нас тьма. Смерть всех невинных душ, павших жертвой тварей из Бездны, – это невосполнимая утрата для каждого из нас.

Министр сделал небольшую паузу, оглядывая толпу. Его агатовые глаза, таящие в себе не то искреннюю скорбь, не то виртуозное актёрское мастерство, скользнули по лицам скорбящих. Затем его взгляд задержался на Дарии и Ладе, чьи детские, измученные и полные горя глаза, казалось, выискивали в нём что-то особенное, нечто, что могло бы принести облегчение.

— Я вижу горе в ваших глазах, тяжесть утраты в каждом вздохе. И это естественно. Эти существа, что пришли из Разлома, несут лишь хаос и разрушение. Они пытаются сломить нас, посеять страх и отчаяние. Они хотят, чтобы мы почувствовали себя одинокими, слабыми, забытыми. Но этого не будет.

Его голос стал твёрже, но всё ещё оставался предельно спокойным. Именно таким голосом обещают надёжность и защиту, подкрепляя веру в лучшее. Добиваются доверия и веры.

— Сегодня я вижу не только горе. Я вижу силу. Силу духа, которая не сломлена. Силу единства, которая проявляется в том, что мы стоим здесь вместе, плечом к плечу, несмотря на наши различия. Пусть наши вероисповедания разные, но наша скорбь общая. И это – наша главная сила.