Лисавета Челищева Кадота: Контроллеры реальности

— Это они проводят предварительную фильтрацию, — вспомнила я строчки из городских сводок. — Они ведут допросы и единолично решают, кого из гражданских можно оставить в городе, а кого следует безвозвратно изолировать от общества?

— Верно. Это те люди, которые прекрасно понимают, что далеко не каждое ментальное отклонение можно исправить банальным изгнанием из города, — назидательным тоном поправил дед. — СОФ ломает человеческие кости, Даряна. Богоборцы же работают намного тоньше. И эти структуры действуют в неразрывной связке, всегда. Богоборец осуществляет ментальный анализ и выносит вердикт, СОФ — приводит его в исполнение на физическом уровне.

— Ты считаешь, я подхожу для этой роли?

— Я считаю, что в этой роли тебя будет практически невозможно идентифицировать. Богоборцы не носят канонической униформы, они лишены внешних знаков отличия. Они обучены сливаться с толпой, наблюдать из тени и действовать в составе малых мобильных групп, которые практически всегда прикреплены к конкретным штурмовым отрядам Службы Очищения Фонда. — Дедушка сделал многозначительную паузу, внимательно отслеживая мою реакцию. — Ты ведь так хочешь находиться поблизости от своего молодого человека? Так вот, аналитик-богоборец, прикрепленный к его штурмовой группе, будет видеть его лицом к лицу ежедневно, на каждом выезде.

Мое сердце пропустило удар и забилось с утроенной силой, но я приложила все усилия, чтобы сохранить лицо бесстрастным.

— В чем конкретно будут заключаться мои обязанности?

— Учиться. Наблюдать. Информировать. Первые несколько месяцев ты проведешь под контролем опытного наставника. Будешь осваивать методики ведения допросов, учиться мгновенно распознавать малейшую ложь, вычислять поведенческие триггеры и гасить панику среди населения без применения открытого насилия. После прохождения этого курса тебя официально прикрепят к боевому звену СОФ в качестве штатного специалиста по кризисному поведению. — Он смерил меня анализирующим взглядом и смягчил тон: — Не волнуйся, тебя всему там научат. Ты и не такое можешь. Там на острове Ты своими глазами видела, что первобытный ужас делает с толпой, как именно он ломает одних и закаляет других. — в его голосе впервые проскользнула мрачная гордость. — Могу поспорить, ты уже на интуитивном уровне умеешь читать человеческий взгляд, понимаешь, когда субъект готов броситься наутек, когда он собирается драться до последнего, а когда — окончательно рассыпается изнутри. Этот практический опыт стоит гораздо больше, чем вся та сухая теория, которую среднестатистический богоборец зубрит на протяжении первого месяца обучения.

Я погрузилась в тяжелое раздумье. СОФ олицетворял собой чистую, грубую силу. Они ловили, обезоруживали и карали виновных. Богоборцы были сделаны из совершенно иной материи — внешне почти незаметные, но несущие в себе куда более острую суть. Они анализировали, делали выводы и доносили их вердикт до СОФ. И если этот путь действительно давал мне легальный шанс быть рядом с Виком и удерживать его от падения в бездну этой жестокой системы

Я встретила выжидающий взгляд дедушки и кивнула.

— Если эта служба позволит мне оставаться в непосредственной близости от моих друзей из СОФ, тогда я согласна.

Он медленно, удовлетворенно кивнул и снова потянулся к своей серебряной чашке. Сделал короткий глоток горького настоя и плавно опустил ее на стол.

— Хорошо. Я подготовлю все необходимые распоряжения. Направление будет у тебя в течение суток.

— Так быстро? — я недоверчиво прищурилась. — Один твой звонок — и всё?

— Вот так быстро. Не забывай, ты моя внучка, Даряна. И как бы сильно мне ни хотелось запереть тебя в комфортных условиях на высших этажах ради твоей же безопасности, я прекрасно понимаю, что ты все равно найдешь способ сбежать. Поэтому я выбираю меньшее из зол: я пытаюсь сохранить тебе жизнь. У богоборца в разы меньше шансов получить пулю в затылок в темном переулке или подхватить психический вирус, чем у рядового штурмовика СОФ.

От услышанного мне легче не стало. Наоборот, представив опасности, с которыми будет сталкиваться Вик на работе, мне захотелось самой запереть его на высших этажах и не выпускать никуда больше.

— Ты станешь богоборцем, Даряна. И через месяц уже сможешь выйти на свою первую смену в город. Я проконтролирую, чтобы тебя всегда прикрепляли к одному и тому же боевому звену. К нужному тебе.

В глубине души у меня шевельнулось безумное, давно забытое желание — засмеяться или, поддавшись детскому порыву, броситься этому суровому старику на шею. Но лагерь ИСА и остров слишком прочно выжгли из меня эту глупость. Я давно усвоила одно незыблемое правило: демонстрировать свои истинные эмоции перед теми, кто удерживает в руках власть, — это непозволительная, смертельно опасная слабость. Поэтому я лишь сдержанно наклонила голову.

— Спасибо.

Дедушка кивнул, возвращаясь к своим мониторам:

— Пей свой чай, пока он окончательно не остыл.

Я посмотрела на дымящуюся чашку, затем снова перевела взгляд на дедушку. Чай выглядел безупречно — темный, насыщенный, с легким маслянистым отливом на поверхности. Но запах, который от него исходил, был резким, терпким, с горьковатыми травяными нотами, которые щипали ноздри.

— Я, пожалуй, воздержусь, — осторожно произнесла я, отодвигая чашку на пару сантиметров. — Чай слишком горчит.

Дедушка чуть приподнял бровь, разглядывая меня поверх очков с легким интересом. Затем уголки его губ дрогнули в слабой улыбке. Он поднял свою чашку, сделал короткий глоток, поморщился и без лишних церемоний вылил остатки темной жидкости в большое кашпо с раскидистым фикусом, стоявшее у окна.

— Наконец-то, — произнес он с облегчением, ставя пустую чашку обратно на блюдце. — Я ждал, когда ты это скажешь. Этот чай же невозможно пить.

Я моргнула, не веря своим ушам.

— Но ты же сам его хвалил

— Хвалю, потому что так надо, — он поправил очки. — Подавать гостям обычный чай в этом кабинете считается дурным тоном. Все ждут чего-то особенного, экзотического. Вот я и держу для них это пойло с горькими травами. Но ты не гость. Ты — моя внучка.

— А я думала, тебе нравится этот чай

Дедушка тихо рассмеялся.

— Боже упаси. Я терпеть не могу эту горечь. Но привычка, знаешь ли Она сильнее.

Он нажал кнопку вызова на столе, и через несколько секунд в дверях кабинета возникла экономка. Дедушка взглянул на нее с заговорщицким выражением.

— Клара, будьте так добры, принесите нам абсент. И два бокала. Будем отмечать новое назначение моей внучки.

Экономка молча кивнула и исчезла за дверью. Я проводила ее взглядом, затем перевела глаза на дедушку.

— Абсент? Разве ты не пьешь его только раз в неделю, по вечерам?

— Исключения, Даряна, бывают даже в моем возрасте. Особенно когда есть что праздновать. Ты сделала выбор, который достоин уважения. Богоборец — это не просто должность. Это призвание.

Клара вернулась почти мгновенно, неся на серебряном подносе две высокие прозрачные рюмки, кувшинчик с зеленоватой жидкостью и небольшую вазочку с ледяной водой. Она бесшумно расставила все на столе и так же бесшумно удалилась.

Дедушка разлил абсент по рюмкам, затем, действуя с аккуратностью, плеснул в каждую по несколько капель ледяной воды. Жидкость в рюмках помутнела, приобретя молочный оттенок.

— За твое будущее, — сказал он, поднимая свою рюмку.

— За светлое будущее, — добавила я, неуверенно делая глоток.

Вкус был странным — резким, горьковатым, с легким анисовым послевкусием, но приятно обжигал, разливаясь по горлу.

Мы сидели в тишине, каждый занятый своими мыслями. Я вертела в пальцах тяжелый хрустальный бокал, разглядывая игру света в зеленоватой жидкости. Дедушка молчал, постукивая пальцами по подлокотнику кресла.

— Дедушка, — наконец решилась заговорить я. — Я хочу спросить тебя кое-что. Давно хотела.

Он слегка приподнял голову, и я поняла — он знал, о чем я собираюсь спросить.

— Почему никто из родителей никогда не рассказывал мне о тебе? Почему я узнала о твоем существовании только здесь, в Ведасграде? Все эти годы я думала, что у меня нет дедушки.

Он долго молчал, глядя в окно, туда, где за шторой угадывались смутные очертания ночного города.

— Потому что выбор моей дочери, твоей матери Елены, никогда не нравился мне. Она познакомилась с твоим отцом, когда тот работал под моим крылом. Рахим был талантливым молодым ученым, одним из лучших биологов в моем отделе. Я ценил его ум, его одержимость наукой, его преданность делу. Но он не подходил для моей дочери. Его происхождение, его связи, его опасные идеи Я был против их брака.

Я опустила взгляд на свою рюмку. Абсент уже потерял прозрачность, став мутно-зеленым, как вода в заводях, что я видела когда-то в тропиках. Зеленоватая жидкость медленно вращалась в хрустале, оставляя на стенках тонкие маслянистые разводы.

Дедушка проследил за моим взглядом. Его пальцы сомкнулись на ножке рюмки, и он поднял её, но не сделал глотка — просто подержал, словно взвешивая что-то.

— Ты хочешь знать, почему я так упорно сопротивлялся их браку?

— Хочу.

— Моя дочь была слишком молода, чтобы понять, что он за человек, — продолжил дедушка, переводя взгляд на старую фотографию в серебряной рамке, стоявшую на краю стола. Снимок выцвел, почти стерся, но силуэты двух женщин — одна в длинном платье, другая с младенцем на руках — еще можно было различить. — Он был гениальным ученым и вел свою игру втайне от всех. Даже от меня.

Он замолчал, и его взгляд стал рассеянным, устремленным куда-то в прошлое.

— И что ты сделал? — спросила я, чувствуя, как внутри поднимается чувство несправедливости.

— Я попытался их разлучить. Предложил Елене выбор: остаться в Ведасграде, под моей защитой, или уйти с этим человеком в изгнание. Елена выбрала его. Она отказалась от всего — от своего дома, своего статуса, своей семьи — ради него. И когда его сослали в пустынные земли за пределами столицы, она пошла за ним. — дедушка прищурился, его взгляд стал острее. — Я пробовал вернуть ее. Много раз. Отправлял людей, посылал письма, предлагал любую помощь, любое прощение. Она не отвечала. Она не хотела иметь со мной ничего общего. И, видимо, решила, что и ты не должна знать о существовании дедушки, который пытался разрушить ее семью.

Я молчала, обдумывая услышанное. В груди теснились противоречивые чувства — гнев, обида, непонимание.

— Но время, — продолжил дедушка, — всегда расставляет все по своим местам. Твоя мать вернулась в Ведасград. Она живет здесь, в своем родном городе, рядом со мной. Она все-таки вернулась домой, в ту жизнь, от которой когда-то сбежала. Как и было задумано изначально.

— Она вернулась, потому что..

— Да, апокалипсис вернул её, — тихо сказал он. — Но важно лишь то, что вернулась она сама. Сама попросилась домой. Сама пришла ко мне.

Я хотела возразить, сказать что-то в защиту отца, в защиту той жизни, которую они выбрали.

— А где сейчас Рахим? — задумчиво произнес дедушка. — Его нет. Как я и сказал: время все расставляет на свои места.

Я смотрела на дедушку — на его аккуратно зачесанные седые волосы, на очки в строгой оправе, — и чувствовала, что не доверяю ему. Ни единому его слову. Ни той усталой улыбке, которую он показывал мне, когда говорил о моей матери. Ни тому сожалению, которое он пытался изобразить.

Он явно держал маму под присмотром. Теперь, когда она вернулась в Ведасград, он контролировал каждый ее шаг, каждый вздох. Он дал ей жилье, безопасность, защиту — но за это он требовал ее подчинения. Требовал того, чтобы она была здесь, под контролем, в его мире, где он мог следить за ней. Как когда-то следил за ней и моим отцом. Как теперь будет следить за мной..

Он был опасным человеком. Я понимала это. Он был из тех, кто любой ценой добивается своей цели, даже если для этого нужно разрушать судьбы собственных детей. Возможно, именно поэтому мама сбежала от него в пустыню, в Зету, к отцу. Она знала, что он не остановится.

А мой папа Тот человек, которого я видела в технополисе — с пустым взглядом и таблетками, стирающими его память, — уже не был им. Он был лишь наполовину жив, призрак человека, который когда-то учил меня ходить и читал мне книги при свете керосиновой лампы.

Но если таблетки смогли стереть его воспоминания, то, возможно, существовал и способ их вернуть? Какая-то технология, препарат, процедура — что-то, что могло бы восстановить то, что было украдено у него. Я слышала о таких вещах, читала отчеты, которые Иржи показывал мне. Наверное, есть ученые, которые изучают память, которые нашли способы возвращать людям утраченное? Надо разузнать об этом. И я уже знала кого спрошу об этом.

Мысль уже пустила корни в моей голове. Что, если папу еще можно вернуть? Что, если он не потерян навсегда? Что, если та его версия, которую я помнила, еще существует где-то глубоко внутри?

Поставив рюмку, я на секунду задержала пальцы на холодной грани, словно ища опору. А когда отпустила, то попала в оптический плен. Дедушка рассматривал меня в упор. Это был тот же самый взгляд — не изменившийся ни на микрон, — взгляд, которым он встретил меня на пороге этого кабинета шесть недель назад. Он препарировал меня глазами, как лаборант препарирует лягушку, с абсолютной верой в то, что живое существо — это всего лишь набор реакций на раздражители.

Маска из стекла

Мия отыскала меня примерно через час, после того как я покинула залитый багровым светом кабинет семьдесят пятого этажа и спустилась на лифте в наши жилые сектора на тридцатом. Она нашла меня прямо у дверей моих апартаментов — стояла, небрежно прислонившись плечом к холодной стене, и лениво листала какие-то внутренние отчеты на тонком экране планшета.

— А ты изменилась, Ди, — произнесла она, неторопливо поднимая голову и впиваясь в меня своими проницательными глазами.

— Интересно ты начинаешь разговор. И в какую же сторону я изменилась, интересно?

— В самую хорошую, дорогая. Такая уверенная, — Мия скользнула пальцем по экрану, гася терминал, и убрала его в глубокий карман своего черного пальто. — Значит ли это, что ваша семейная аудиенция завершилась успехом?

— Дедушка оформляет меня в ведомство Богоборцев.

Мия удивленно вскинула брови.

— К Богоборцам? Хм, Ди это ведь совсем не СОФ. Это другое крыло.

— Да, но это смежная структура, — пояснила я, чувствуя, как шаг за шагом привыкаю к этой мысли. — Меня официально прикрепят к одному из штурмовых отрядов Службы Очищения Фонда. Моей задачей будет ментальное сопровождение субъектов, оценка рисков и психологическая фильтрация гражданских лиц при зачистках.

— Что ж — Мия слегка склонила голову набок, внимательно сканируя мое лицо. — Если отбросить первую реакцию, это решение выглядит куда более дальновидным. У тебя будет в разы меньше шансов поймать шальную пулю от какого-нибудь обезумевшего сектанта в черных кварталах или, что гораздо хуже в тех стенах, подхватить местную заразу, которая плавит людям мозги.

— Дедушка высказался практически слово в слово.

На губах подруги промелькнула легкая, теплая усмешка — редкое, абсолютно искреннее проявление чувств, которое на мгновение сделало ее лицо более молодым, возвращая к образу той девчонки из лагеря, с которой мы делили крышу над головой еще до того, как весь наш мир окончательно разлетелся на куски.

— Да? В таком случае, этот тактический триумф определенно заслуживает того, чтобы быть отмеченным. Я знаю одно закрытое заведение здесь поблизости. Двадцать первый уровень. Бар под названием «Шарнир». Что скажешь, Ди?

— Честно говоря, у меня нет ни малейшего желания устраивать сейчас празднования.

— А я считаю, что ты просто обязана это сделать, — Мия решительно перехватила меня под руку, не оставляя пространства для маневра, и увлекла обратно к лифтовым холлам. — Брось упрямиться, Ди. Ты сегодня выбила у этой системы то, что хотела. Пойдем. Буквально по одному бокалу. Если атмосфера покажется тебе паршивой — сразу же уйдешь, я не стану тебя удерживать.

Я не нашла в себе сил сопротивляться и позволила ей увести себя в нутро транспортной капсулы.

***

Бар «Шарнир» искусно прятался в самом глухом аппендиксе двадцать первого этажа, скрываясь за безликой серой дверью, которая ничем не отличалась от сотен соседних технических выходов. На ней не было ни вывески, ни окон, лишь крошечная, потемневшая от времени медная пластина у косяка. Когда-то на ней была выгравирована надпись, но металл так сильно затерся от чужих прикосновений, что буквы давно превратились в сплошные нечитаемые царапины.

Внутри холла, ведущего в главный зал бара, нас встретил приглушенный полумрак — здесь царила ночная темнота. Создавалось ощущение, что заведение уже закрыто, но Мия продолжала идти вперед, увлекая меня за собой. Воздух здесь был пропитанным ароматами алкоголя, полированного дерева и сладковатым дымом трубочного табака.

Мы наконец-то вошли в главный зал. Первая барная стойка у панорамных окон представляла собой монументальную, бесконечную плиту из темного, отшлифованного до зеркального блеска камня, на полках за которой ровными рядами поблескивали сотни стеклянных бутылок, преломляя редкие лучи света в глубокие янтарные и золотистые блики.

В зале было немноголюдно — от силы человек десять, рассредоточенных по углам: кто-то тихо переговаривался за глубокими угловыми столиками, кто-то неподвижно замер у стен, сливаясь с тенями. Из скрытых динамиков струился тягучий джаз, в котором доминировали духовые инструменты и басовая партия, мягко обволакивая пространство.

Но стоило мне перевести взгляд на центральную барную стойку, как мои шаги непроизвольно замерли.

За камнем, уверенно управляя этим пространством, стоял Рэд.

Он выглядел совершенно иначе. Слово «изменился» было слишком блеклым, чтобы описать ту разительную, пугающую трансформацию, которая с ним произошла за эти полтора месяца. Тот хмурый, вечно настороженный и задавленный грузом прошлого файтер, которого я знала, исчез без следа. На его месте находился другой человек. На нем были широкие черные подтяжки, натянутые поверх ослепительно белой рубашки, рукава которой были небрежно закатаны до самых локтей, обнажая рельефные, перевитые жилами предплечья. Волосы соломенного оттенка стали заметно длиннее и были небрежно зачесаны назад, а в самой его осанке появилась несвойственная ему прежде, театральная легкость — расслабленный разворот плеч и дерзкая, блуждающая полуулыбка в уголках губ.

Рэда будто подменили.

В этот момент он плавным, отработанным до автоматизма движением разливал какой-то прозрачный ликер из высокой бутылки в хрустальный бокал. Прямо перед ним на высоком табурете сидела спиной к залу какая-то девушка, закинув голову назад так, что ее волосы светлой волной рассыпались по спине. Рэд уверенно придерживал ее за плечо одной рукой, а затем, приподняв бутылку повыше, пустил тонкую струю алкоголя прямо в ее приоткрытый рот.

Девушка довольно сглотнула жидкость, заходясь тихим смехом. Рэд опустил бутылку на камень, плавно наклонился вперед через стойку, перехватил ее пальцами за затылок и притянул к себе, впиваясь в ее губы глубоким, откровенным поцелуем.

Меня будто холодной волной оттолкнуло назад. Это был долгий, хищный и демонстративный поцелуй на публику, от которого мне следовало немедленно отвернуться, но я продолжала стоять на месте, не в силах отвести взгляд.

Внутри живота что-то болезненно заныло. Возможно, отголоски давно забытого прошлого. Давно забытых чувств, которых я уже не испытывала к этому человеку. Но сейчас почему-то мне было больно. И боль эта была странной. Абсурдной. Но явственной.

Этот же мужчина не имел ничего общего с тем Рэдом, которого помнила моя память. Тот, прежний, всегда оставался закрытым на все замки, стискивал свои чувства в кулак так крепко, что им не оставалось места для проявления. Даже когда мы были очень близки с ним. Рэд никогда не открывался мне полностью. И я уважала это. А этот мужчина, чьи руки сейчас блуждали по телу красивой блондинки, казался мне безрассудным, пугающе открытым и нарочито фальшивым — словно он разыгрывал тщательно отрепетированный спектакль для невидимой, но требовательной аудитории.

Блондинка наконец отстранилась от него, продолжая хихикать, и в эту самую секунду блуждающий взгляд Рэда скользнул по полумраку зала и намертво зафиксировал меня у входа.

На его лице не проступило ни малейшего удивления, ни капли смущения, ни той вины, которую я подсознательно рассчитывала там увидеть. Он лишь слегка прищурился, сделал одно медленное, нарочитое движение веком, подмигнув мне, и едва заметно кивнул в сторону пустующего барного стула, стоявшего по правую руку от той самой блондинки.

Мои ноги сразу налились тяжестью, отказываясь делать даже шаг вперед.

— Господи, как это теперь развидеть? — Мия дернула меня за руку, и ее шепот прозвучал на удивление зло. — Ди, давай развернемся и найдем другое заведение. Пошли отсюда, немедленно.

Я не отрывала глаз от его силуэта. Рэд уже успел отвернуться, потянувшись к верхним полкам за очередной бутылкой, и его широкая, обтянутая подтяжками спина полностью скрыла от нас его лицо. Светловолосая девушка рядом лениво поправляла растрепавшиеся пряди, улыбаясь какому-то сообщению в своем телефоне.

— Нет, — твердо ответила я, сама не зная зачем. — Мы остаемся здесь.

— Ди, ты чего..

— Мы останемся здесь, Мия. Мне надоело бегать по этажам.

Она издала тяжелый, обреченный вздох — из тех, какими обычно сопровождают фатальные ошибки близких людей, но спорить больше не стала. Я решительно направилась к каменной плите стойки, удерживая ровный, размеренный шаг, и опустилась на прохладное кожаное сиденье прямо рядом с блондинкой. Мия с недовольным видом заняла соседний табурет с противоположной стороны, демонстративно скрестив руки на груди.

Рэд развернулся к нам, удерживая в каждой руке по тяжелой бутыли тёмного стекла. Его взгляд скользнул по мне, не зацепившись; лишь едва заметно приподнялись брови, отмечая наше присутствие.

— Вот это сюрприз. А я думал, уйдёте, — произнёс он, и я отметила, что даже его голос стал другим: легче, податливей, в нём появились игривые интонации. — Резиденты высших этажей почтили нас своим визитом. Что прикажете налить, дамы?

Мия скривилась, дернув губой. Преображенный Рэд ей явно не нравился.

— Джин. Двойную порцию. И я надеюсь, мы обойдёмся обычной подачей? Или ты со всеми посетителями бара сосёшься здесь за чаевые?

Рэд и бровью не повёл. Легко, точно фокусник, он выставил перед ней стакан, плеснул джин, и прозрачная жидкость качнулась у самого края — ровно вдвое щедрее, чем полагалось. Завершающим жестом он развернул стакан к Мие, словно пододвигал пешку на доске.

— Только по обоюдному желанию, — прокомментировал он. В его тоне, бархатном и ровном, пряталась колкая усмешка, адресованная не столько её словам, сколько её попытке казаться язвительной.