Лина Николаева Черными нитями

Глава 2. В самую грязь

Рейн замер у двери Черного дома, затем сделал шаг. Он заходил внутрь изо дня в день, по разу, два и больше, но страх перед зданием не отпускал до сих пор, он въелся под кожу и снова и снова заставлял чувствовать себя отправленным на перевоспитание мальчишкой.

Рейн поднялся на третий этаж, пронесся по пустым коридорам, рывком открыл дверь и, не здороваясь, сел на углу стола. В нос ударил тяжелый запах дешевых сигарет и пота.

Профессия велела быть готовым ко всему, и Рейн привычно-цепким взглядом скользнул по дверям и окнам, затем прошелся по сидящим рядом. Как и у него, лица других инквизиторов скрывала полумаска. Некоторых он никогда не видел без нее: они узнавали друг друга по глазам и голосу.

Если с дверями, окнами и лицами все было по-прежнему, то сама приемная изменилась. Еще несколько дней назад она сверкала позолотой, от обилия красного болели глаза, а от безвкусицы и вычурности — сердце. Новый глава третьего отделения Инквизиции еще не успел представиться, а уже взялся за перемены. Они внушали надежду, что он человек знающий дело, более сдержанный и не променявший гордость на достаток, в отличие от предыдущего.

Обои имитировали дубовую обшивку. Напротив окон тянулся ряд картин: битва с демонами, победа Яра, побег на Кирийские острова — основная история, достаточно для демонстрации приверженности доктрине, но не слишком много, чтобы показаться фанатиком. Посреди приемной стоял большой прямоугольный стол с резным краем, за ним — обтянутые черной тканью кресла, такие же сдержанные и мрачные, как инквизиторы.

— Эй, ноториэс!

Рейн узнал Ирта по сиплому голосу и блеклому взгляду, сияния которому не добавляло ничего, кроме полученного жалования.

— Опять выдумали черт знает что. Только привыкли к одному, а тут другой, здравствуйте. — Ирт наклонился к Рейну. Глаза выдали, что под маской прячется улыбка. — Ну, поглядим. Не будет ничего хорошего, скажу я. Хотя тебе-то что терять, да, ноториэс?

Так выглядел предел дружелюбия Ирта, но Рейн милости не оценил и, держа руки под столом, сжал правую в кулак и выставил средний палец. В этот жест вкладывали многое: и пренебрежение, и злость, и равнодушие — его Рейн заучил с детства.

Между остальными дружбы сложилось не больше. Они не переставая кусали друг друга, потому что стоящие выше кусали их. Собравшиеся здесь были практиками Инквизиции, они выполняли грязную работу, и уважения к ним не удалось бы наскрести ни на городском дне, ни среди верхов.

Славой не пользовалась вся Инквизиция, однако это не мешало другим звать ее: Церкви — чтобы покарать инакомыслящих, Гвардии — сделать то, где «благородству» не оставалось места, Совету — убрать врагов государства. Инквизиторов терпели, боялись и нуждались в них.

Рейн представил лицо отца, если бы тот увидел, с кем работает сын, и не сдержал ухмылки. В пыточных делах Ирту не было равных. За ним сидел Ансом, который каждый день начинал с литра вина, но с этим топливом ему удавалось мастерски плести заговоры. Затем Дирайн: из бывшего бродяги получился превосходный убийца, он умел убивать так, что даже лучшие врачи терялись в догадках по поводу причин смерти. И ноториэс, как вишенка на торте этой замечательной команды.

— А знаешь... — продолжил Ирт, похрустывая пальцами, но тут дверь распахнулась, и он замолчал.

В приемную влетел Энтон Д-Арвиль, распространяя вокруг себя аромат табака, и с видом короля сел во главе стола. Рейн потер подбородок и попытался оценить нового человека.

Ему было лет тридцать-тридцать пять — удивительно мало для третьего по значимости поста Инквизиции. Среднего роста, но крепкий, хотя фигура уже начала грузнеть. Поговаривали, Д-Арвиль сам когда-то служил практиком, и если так, в его теле наверняка остаться немало силы. Пепельные, аккуратно зачесанные волосы, отсутствие щетины или бороды и хорошо сидящий костюм придавали облику благородства и сдержанности. Интересно, это тщательно продуманный образ, или новый глава действительно отличался от прочих?

— Я рад приветствовать вас, — он начал громким, хорошо поставленным голосом. Рейн сцепил руки и подался вперед. — Мое имя — Энтон Д-Арвиль.

Рейн обменялся с Иртом полными сомнения взглядами. Оба работали в Инквизиции уже четыре года и повидали пятерых глав отделения. Третье отвечало за политические преступления, и малейшая ошибка стоила места. Несмотря на благородный вид, Энтон вовсе не внушал надежды, что сумеет продержаться дольше других.

— Я новый глава Третьего отделения. Те, кто был до меня, не справлялись со своей работой, и их выкидывали за дверь спустя пару месяцев. Я не согласен на такую судьбу. Скажу честно: я хочу продвигаться, и вы мой инструмент в этом. Но я привык использовать только лучшее.

Рейн поставил локти на стол и подпер голову руками. А все же Энтон отличался от других. Если он решил сделать ставку на практиков, это могло оказаться как умнейшим ходом, так и величайшей глупостью. Главы отделений редко обращали на них внимание, и посмотреть, что из этого выйдет, было даже интересно.

— Вы знаете, что в Кирии сейчас неспокойно, и у Инквизиции много работы. Первое отделение не успевает бороться с врагами Церкви. У второго столько дел, что его уже можно назвать гвардейским полком. Ну а мы стережем покой короля и Совета, и для нас работа не кончается никогда. — Энтон сделал паузу и оценивающе посмотрел на собравшихся. — У нас много дел сейчас и еще больше впереди. Доверять случайному распределению я больше не собираюсь, я узнаю, на что вы способны, и найду верное применение. У каждого инструмента ведь свое назначение, верно? — Д-Арвиль улыбнулся. Без заигрывания или лести, подтверждая, что у него только скупые факты да голый расчет.

Рейн так широко улыбнулся в ответ, что порадовался, что улыбку не видно под маской. Да, у каждого инструмента свое назначение. Ноториэсов брали в Инквизицию, потому что знали: им нечего терять. Там, где другой может послушать совесть, дать слабину, не может ноториэс. Так все думали и ждали.

Рейн переглянулся с Астом. Был ли вообще выбор, куда идти? Его выгнали из школы, и даже отцовское влияние не помогло. Да что там, отец тоже потерял место: у главы Восточной церкви не могло быть сына-ноториэса.

Сначала Рейн раздавал газеты — за мелочь! В шестнадцать его взяли работать на скотобойню. Он до сих пор помнил, как там до одури пахло кровью. Но за убийство людей платили больше, а семья отчаянно нуждалась в деньгах — и Рейн вступил в Инквизицию. О да, он стал специалистом в том, что другие не могли.

— Я разделю вас на группы, — продолжал Энтон. — Каждая получит несколько заданий, и я увижу вас в деле.

Какие же темные делишки замыслил Д-Арвиль, что решил подружиться с практиками? Метил в кресло главы Инквизиции и не гнушался ради этого ничем?

— И что это за задания будут? — Ансом хмурился и буравил нового главу отделения взглядом.

Энтон вальяжно откинулся на спинку кресла:

— Все по-прежнему, — он улыбался. — Кого-то припугнуть, у кого-то вытащить правду, кого-то защитить. В конце концов, все мы служим королю и выполняем его волю.

Рейн едва сдержался, чтобы не хмыкнуть. Королю, ему самому. Все знали, что он — собачонка на поводке, который держит Совет.

— Вас здесь десять человек, и завтра вы понадобитесь мне все. Получено донесение об ученых, которые проводят запретные эксперименты.

Рейн снова переглянулся с Иртом. Все как последнее время.

Традиция передавать корону от отца к сыну прервалась со смертью последнего прямого потомка Яра. С тех пор короля избирал народ. Только на словах, разумеется. На деле же советники сражались за право возвести на трон своего ставленника, а все, что оставалось народу — беречься, пока головы летят. С недавних пор Церковь и Инквизиция заключили негласное соглашение и начали совместную борьбу. Членов ученой гильдии обвиняли в запретных экспериментах с демонами, а торговой — в грабеже казны, взяточничестве, шпионаже.

— Детали я сообщу вечером. В течение месяца все практики пройдут несколько заданий под моим контролем, и я сделаю выводы. Кто-то шагнет наверх, а кому-то придется уйти. Хотя вы знаете, что из Инквизиции не уходят так просто, — в голосе Д-Арвиля послышался нажим. — Пока вы свободны. Возвращайтесь к работе. — Глава мотнул головой в сторону выхода.

Рейн уходил последним. Прежде чем дверь закрылась, он услышал бормотание Энтона:

— И кто же?

У выхода поджидал Анрейк Т-Энсом. Единственный, кто не вписывался в компанию славных практиков. Вся его семья служила в Инквизиции, но отец не стал хлопотать за теплое местечко для сына, а велел подняться со дна самому. Рейн жалел его: ни клыков, ни когтей мальчишка так и не отрастил, совесть не выбросил, и каждое дело превращалось для него в схватку на жизнь. Ему точно не было здесь места, от него даже пахло иначе: апельсином и пихтой, как от благородных.

— Потренируемся, пожалуйста? — Анрейк, как всегда, оставался серьезен. Он не позволял себе ни минуты на отдых или шутку, стремление учиться шло с ним бок о бок — в работе бы еще научился применять полученные навыки.

Рейн бросил взгляд на окно. Солнце стояло в зените, и жара проникла даже за холодные стены Черного дома. С улицы доносились гудение моторов и веселые голоса прохожих. Выходной не коснулся инквизиторов, но практик не спорил: в воскресный день город всегда становился врагом ему. Если он прятал лицо, замечая маску, прохожие переходили на другую сторону улицы. Если оставлял открытым, тыкали пальцами в клеймо ноториэса на щеке и перешептывались. Лучше позаниматься, и правда.

— Да, — коротко ответил Рейн.

Они прошли прямыми и узкими коридорами Черного дома. Три этажа сплошь занимали кабинеты, приемные, комнаты для собраний, но настоящая работа Инквизиции велась в подвалах. Под улицами города тянулись подземные лабиринты, все дальше и дальше, вглубь и вглубь. Комнаты для допросов, каменные мешки для одиночного заключения, большие общие камеры, каморки для детей на перевоспитании — в этом доме каждому приготовили место.

— Как думаешь, чего нам ждать от кира Д-Арвиля? — спросил Анрейк.

Парень явно сторонился других и старался держаться поближе к Рейну: то ли из-за близкого возраста, то ли из-за благородного происхождения. Хотя подобно другим он тоже пялился на клеймо.

— Время покажет, — уклончиво ответил Рейн, не спеша делиться мнением с посторонним: Инквизиция приучила не доверять никому. — А ты что думаешь?

Он задержался взглядом на лице парня. Светлые волосы. Тот же упрямый изгиб бровей. Те же высокие скулы. Один возраст. Будь брат жив, они с Анрейком, наверное, были бы похожи внешне. Но не характером. Кай уж точно не дал бы ему спуску. Рейн отвел глаза, чтобы не ворошить воспоминания.

— Кир Д-Арвиль — тот, кто нужен Третьему отделению. Под его руководством практики займут достойное место в Инквизиции.

Рейн фыркнул. Кир Д-Арвиль! К представителям знатных родов обращались «кир» или «кира», но немногие практики следовали этикету. Между собой они привыкли называть всех по фамилиям. Все-таки, этот мальчишка чужой в стенах Черного дома.

— Анрейк, давно ты в Инквизиции?

Рейн уже не помнил, когда последний раз вот так просто, первым, задавал вопросы сыну знатного рода. На словах перевоспитание исправило его и сняло вину, негласно же семью исключили из высшего общества.

— Уже полгода.

— Зачем ты здесь? — Рейн спрашивал осторожно, прощупывая почву, насколько парень готов довериться ноториэсу.

Анрейк нахмурился и не поменял выражения, пока они не вышли на площадку для занятий. Целый арсенал и полный набор пыточных орудий — а больше для тренировок ничего и не требовалось. Обычно во дворе было шумно, но не сегодня: даже инквизиторы не устояли перед первым настоящим теплом и обменяли мрачные стены на солнечные улицы Лица.

Рейн направился в центр площадки, но почувствовал, что Анрейк остановился, и обернулся. Парень откинул упавшую на глаза челку, развязал маску и спрятал в карман. Без нее он выглядел еще моложе, щеки и подбородок покрывал светлый пушок.

— А разве я не должен быть здесь? — практик улыбнулся. — Мой род идет от Эсайда — основателя Инквизиции, соратника Яра. Каждый мой предок защищал Кирию от демонов, убийц и предателей, продолжить их дело — честь для меня.

Заученные слова без капли искренности. Это Рейн чувствовал также отчетливо, как силу припекающего солнца или дуновение ветра. А ведь он сам мог оказаться на месте Т-Энсома. Служил бы Церкви, как отец, и, подобно Анрейку, стоял бы сейчас перед другим церковником, говоря ему, как верит в легенду о братьях, как предан государству. Как бы все было проще тогда!

— Ну, — протянул Аст. — Видящему всегда сложнее в мире слепцов.

Рейн рассеянно посмотрел на демона. С каждым годом он делался все более похожим на него, пока не превратился в копию: те же волнистые черные волосы, те же серо-голубые глаза, тот же рост и худоба. Рейн спрашивал себя: не стань он ноториэсом, было бы у них столько же общих черт?

— Честь, — передразнил Рейн. — Она хороша: пугать стариков-ученых да шантажировать толстяков-торговцев.

Анрейк покраснел:

— И начинался мир с одного камня!

— Из Книги Арейна? Наизусть учил?

Анрейк покраснел еще сильнее и отвернулся, пытаясь скрыть смущение. Знал Рейн таких: их не били розгами, не заставляли переписывать строки. Они тянулись к вере, хотели стать хорошими людьми. Но вырастали, падали в самую грязь и узнавали, что демона слушает каждый. Просто одни лучше это скрывают, а другие — хуже.

Рейн скрестил руки на груди:

— Книга Братьев — та еще ересь. Церковь хочет подчинить не демонов, а людей, а Инквизиция старательно помогает в этом, чтобы держать всех в своих руках.

— Замолчи! — возмущенно воскликнул Анрейк, выпучив глаза и со страхом осмотревшись, проверяя, нет ли кого рядом.

Рейн едва не рассмеялся. Он плевал и на Церковь, и на Инквизицию, и на учение, и на то, кто и что пытался сделать. Он нуждался в деньгах, а работа требовала поддерживать образ ноториэса, вот и все.

— Это слова твоего демона!

Развязав маску, Рейн кинул ее в траву и напоказ ухмыльнулся.

— Ноториэс, — закончил Анрейк, но от него это звучало не приговором, а сочувствием.

— Да, и что?

Парень уставился в землю. Никто никогда не отвечал на вопрос. Люди ждали от ноториэсов обмана, предательства, удара из-за спины, пусть и редко говорили подобное вслух. Вторых шансов они не давали и уж точно не верили, что достаточно заплатить за него собственной шкурой.

Рейн посмотрел на Анрейка так, словно в нем собрались образы всех, кто презирал и ненавидел его, и парень отшатнулся от этого взгляда.

— Что, легче стало? — ядовито спросил Аст.

Рейн вздохнул, признавая, насколько все это лишнее. Он усилием заставил себя улыбнуться, хотя улыбка вышла кривой, будто свело одну сторону лица, и спросил:

— Ты хотел потренироваться. С чего начнем? — Он повернулся правой щекой. На левой от скулы до подбородка тянулся узор из черных линий, похожий на изгибающихся змей — клеймо ноториэса, символ Аша, и Рейн уже привык прятать его.

— Я хорошо стреляю, — Анрейк помедлил с ответом, — но в драках пропускаю удары. Мне не хватает скорости, а ты самый быстрый из нас.

Знал бы этот мальчишка, что пришлось стать быстрым, чтобы убегать от своих преследователей.

— Хорошо. — Рейн бросил плащ на землю, затем снял с пояса пару кинжалов, револьвер и аккуратно положил их поверх.

Анрейк вытянулся и поднял сжатые в кулаки руки к лицу.

— Тебе никогда не хватит скорости, если будешь стоять, как дуб. Ноги немного согни в коленях. Спину расслабь. Почувствуй легкость в теле. Ты учишься уворотам, а не защите, тебе надо быть не деревом на ветру, а самим ветром.

Рейн неожиданно сорвался с места, подлетел к Анрейку и кулаком врезался в плечо парня. Тот отступил, но во взгляде появился задор. Рейн поднял руки для нового удара.

Глава 3. Из кнутов и громких слов

Рейн сел на крыльцо дома, достал из кармана сигареты и закурил. Мать не переставая твердила, что достойные мужчины курят сигары или трубки, но для таких слов она явно выбрала не того адресата.

— Рейн! — окно распахнулось, послышался укоризненный голос Агны. Старуха с трудом двигалась и многое путала, платить ей было нечем, но она единственная осталась с семьей, когда мальчика отдали на перевоспитание, и ее близость стала сродни присутствию бабушки. А родных из дома не гонят.

— Ладно, ладно, — проворчал Рейн и, в последний раз вдохнув горький дым, затушил сигарету. Расстраивать старушку не хотелось — этим он привык заниматься на работе.

Практик достал из кармана серебряные часы — последний след прежней жизни, хотя уже и стекло на циферблате треснуло, и цепочку из-за постоянного ношения пришлось сократить на несколько звеньев. Стрелки подбиралась к восьми — до начала задания оставалось меньше часа. Рейн помял в кармане маску и так и не достал ее, отправившись с открытым лицом.

Столица ширилась, ее окраины обрастали улицами, у которых названия заменяли цифры, а дома — лачуги для бедняков. Только на Первой и Второй жизнь худо-бедно походила на жизнь, а не на борьбу и не на выживание. На ней селились те, кто разорился или попал под удар Церкви — самое то для семьи ноториэса.