Лика Мерк Новая эра

Глава 1

Поездки за рулём меня всегда успокаивали. Звук трения покрышек об асфальт ласкал слух. Я специально выбирал сильно изрезанные шины с блоками равной величины, расположенными на одной линии. Благодаря такому рисунку протектора звуковые колебания приобретают одинаковую частоту, их амплитуды складываются, и шумовые волны усиливаются. Большинство людей испытывают акустический дискомфорт от гула дороги, для меня же этот звук — лучшая музыка.

Давно уже миновал федеральные трассы с плотным потоком и теперь наслаждался ездой на практически пустых дорогах периферии. Мысли неспешно текли и систематизировались. Нервозность отступила, а душа отдыхала. Даже не заметил, как проехал последние четыреста километров, и потому, увидев указатель о въезде в населённый пункт, даже слегка удивился.

Немного попетлял по известным улочкам, припарковал машину у знакомого деревянного забора, выкрашенного зеленной краской, и зашёл во двор. В это время батя, в одних трусах, сидел на крылечке и не спеша смолил папиросу.

— Мишка! — воскликнул он, не сумев скрыть удивление.

Намеренно не предупредил родителей о своём приезде, и моё появление застало их врасплох. Отец вскочил на ноги, обернулся в сторону открытой двери и заголосил:

— Мать! Гляди, кого к нам занесло!

Бросив клич, он спустился с крыльца, стиснул меня в объятиях с такой силой, что затрещали кости.

— Здорово, батя! — отозвался я и обернулся, услышав знакомый голос.

Мать, спускаясь с крыльца, всплеснула руками:

— Сынок, ну что же ты не предупредил? Я бы пирогов напекла! — и тут же, бросив строгий взгляд на отца, шикнула: — Иди хоть портки надень, позорище!

Пристыдив супруга, мама прижалась к моей груди.

— Хотел сюрприз сделать. — сказал я. — Успеешь ещё пироги испечь, я на неделю к вам.

Она отстранилась и, взволнованно заглянула мне в глаза.

— Случилось чего?

— Всё отлично, — ответил я. — Просто решил отдохнуть от работы и от города.

Мать заметно успокоилась, но тут же засуетилась:

— Ну что же мы на улице стоим! Пойдём скорее в дом!

Только переступив порог, я окончательно осознал: эта поездка была необходима, как глоток свежего воздуха. Меня тут же отправили в мою комнату — отдохнуть с дороги, — а родители захлопотали: мать собирала на стол, отец затопил баню. Любые попытки помочь пресекались на корню.

Через два часа я уже сидел в парилке, обливаясь потом и наслаждаясь блаженной лёгкостью в мышцах. После — вышел на улицу с батей, вдыхая прохладный вечерний воздух, чистый и прозрачный, как родниковая вода. Я словно заново родился, и настроение было таким светлым, что хотелось смеяться без причины.

За столом отец разлил самогон и поднял рюмку:

— Вот, натурпродукт! В вашей этой Москве такого в жизни не найдёшь!

— Это точно! — согласился я и залпом выпил мутноватую жидкость.

— Ты давай, закусывай! — со смехом сказал батя, глядя на моё мгновенно покрасневшее лицо.

Мать суетилась, подкладывая еду в тарелку и без умолку расспрашивая. После бани, самогона и домашней еды я чувствовал себя умиротворённым и лёгким, как воздушный шар.

Трапезу прервал телефонный звонок.

— Слушаю, — сказал я в трубку.

— Ну что, Михаил Николаевич, поздравляю! — раздался в ответ голос товарища.

Я не поверил своим ушам:

— Откуда информация? Результат огласят только через неделю!

— Ну это вам через неделю, а мне уже сорока на хвосте принесла. Ведущего инженера выбрали. И это ты! — ответил сослуживец и, видимо, для убедительности, добавил: — Инфа, сотка.

Оцепенение накатило волной, а следом — взрыв эйфории. Эндорфины ударили в голову, как шампанское, и я выпалил:

— Спасибо, дорогой, за весть! Чёрт побери, был бы ты сейчас рядом — расцеловал бы!

— Ну, давай, Миха, отдыхай! — попрощался коллега и отключился.

С блаженной улыбкой я обернулся и наткнулся на настороженный взгляд родителей.

— Кто звонил? — бестактно спросил батя.

До официального назначения я не хотел рассказывать о повышении, поэтому ответил уклончиво:

— Приятель с работы.

Отец внимательно на меня посмотрел, достал из-под стола бутылку и предложил:

— Давай ещё, что ли, по одной?

Из открытых окон веяло вечерней июньской прохладой.

— А давай, — ответил я, а выпив, спросил: — Чего про Славку слышно?

Славка — мой одноклассник, с которым мы крепко дружили. Каждый раз, приезжая сюда, я обязательно навещал его: он осел в деревне, но остался всё таким же душевным и родным.

— Отец у него помер, — сообщил батя и обернулся к матери: — Когда Генка загнулся?

Та, не раздумывая, ответила:

— Сегодня как раз сорок дней.

Геннадий Васильевич был хорошим мужиком. Преподавал черчение и вёл кружок по моделированию, на котором я пропадал сутками. Наверное, именно он и предопределил моё будущее.

— Давай помянем, — предложил я.

Батя кивнул:

— Земля ему пухом.

Мы выпили, не чокаясь.

— Пойду что ли прогуляюсь, — сказал я, поднялся со стула и, увидев одобрительный кивок отца, направился в комнату.

Сумка с вещами лежала на кровати. Стянул домашнюю одежду, достал и надел джинсы. Рубашки и футболки находились на дне. Вдруг рука нащупала непривычно мягкий материал: я вытащил вещичку, которой оказалась кофточка Айши, непонятно каким образом попавшая в сумку.

Непроизвольно перед глазами возникло лицо красавицы, в жилах которой течёт адская смесь восточных кровей. Мы расстались полгода назад, но её образ до сих пор будоражит мой разум. Поддавшись порыву, зарылся лицом в кусочек мягкой ткани, вдыхая едва уловимый аромат духов, а потом прижал блузку к обнажённому торсу. Именно в этот момент в комнату зашла мать и нерешительно замерла на пороге. Почувствовал себя неловко из-за того, что меня застукали в сей интимный момент, и поспешно выпалил:

— К Славке хочу сходить.

— В этом? — поинтересовалась матушка, глядя на сиреневую кофточку, распластанную на моей груди.

— Думаю, местные не оценят высокую моду. — смеясь ответил я и отшвырнул вещичку на кровать, а потом спросил. — Ты что-то хотела?

— Да просто решила узнать, куда ты собрался. — ответила мама и, ещё немного постояв в дверях, вышла из комнаты.

А я надел простую хлопчатобумажную футболку и направился к другу.

На стук мне открыл заросший и помятый Славка. Так как находился он под хмельком, то не сразу меня признал, а разобравшись кто перед ним, полез обниматься.

— Мишаня, ты какими судьбами? — ошалело воскликнул товарищ и, что‑то бормоча, потащил меня в дом.

— Батя у меня того… Пошли помянем.

— Оксана не будет против? — уточнил я, вспоминая суровый нрав Славкиной супруги.

— А она сегодня в ночную. Проходи.

На столе, где вперемешку лежали раскрытые фотоальбомы и стояла нехитрая закуска, одиноко возвышался портрет Геннадия Васильевича с чёрной лентой; рядом грустно отсвечивала стеклом ополовиненная бутылка водки.

По поведению товарища было понятно, что его до глубины души потрясла смерть отца и он до сих пор не смирился с утратой.

Славка постоянно наполнял стопки и гнусавым голосом рассказывал обстоятельства гибели родственника. В момент, когда я пожалел, что пришёл, друг открыл фотоальбом на странице с портретом.

Было очевидно: фотоснимок старый, снятый ещё на советский плёночный фотоаппарат, но складывалось впечатление, что на карточке был запечатлён друг. Отличалась причёска, некоторые детали, но в целом сходство было поразительное.

— Когда сделана эта фотография? — спросил я, тыкая пальцем в изображение.

— Это батя в восемьдесят шестом. — не задумываясь ответил Славка.

Я переводил взгляд с фотографии на друга и обратно. На снимке Геннадию Васильевичу было примерно столько лет, сколько сейчас нам, и сын был его практически точной копией.

— У тебя есть фотографии Веры Петровны в молодости?

— А тебе зачем? — поднял на меня мутные глаза товарищ.

— Просто интересно. — ответил я, не вдаваясь в подробности и не озвучивая, посетившую меня мысль.

— Вот здесь посмотри. — ответил друг и протянул мне альбом со снимками своей матери.

Я быстро нашёл подходящую фотографию, отложил в сторону и спросил:

— Натаха часто приезжает?

— Не-а, сегодня вообще не появилась. — пьяным голосом ответил Славка.

— А я уже и забыл, как она выглядит. — задумчиво сказал я, пытаясь подтолкнуть товарища на нужную мысль.

Друг отреагировал согласно ожиданиям и, протягивая фотографию сестры, произнёс:

— Да всё такая же. И до сих пор без царя в голове.

Я внимательно разглядывал изображения и сравнивал. При тщательном рассмотрении становилось ясно: прямого сходства нет. У Натальи были более мягкие, округлые черты лица, другой изгиб бровей и совсем иной взгляд.

Появилось непреодолимое желание перебрать фотоальбомы родителей, и я поспешно распрощался с товарищем.

Скоро мне стукнет тридцать шесть, но, как и в детстве, мама ждала моего возвращения и не ложилась спать. Как только я переступил порог кухни, она сразу спросила:

— Ну как там Слава?

— Переживает, конечно, но в целом нормально, — ответил я и, дабы пресечь дальнейшие расспросы, уселся на стул и перешёл к интересующей меня теме. — А где у вас фотоальбомы хранятся?

Обычно просмотр семейных фотографий вызывал у меня приступы зевоты, а настойчивые предложения коллег и знакомых взглянуть на снимки, сделанные в поездках или на торжествах, дико раздражали. Естественно, мать об этом знала, потому удивлённо на меня уставилась и настороженно спросила:

— А тебе зачем?

— Хочу посмотреть, какими ты и отец были в молодости, — правдиво ответил я.

Лицо матушки посветлело, и она поспешно скрылась в недрах дома, но вскоре вернулась и положила передо мной увесистый альбом с потрёпанной временем обложкой.

Предвидел, что начни я перелистывать страницы прямо сейчас, то однозначно старые снимки навеют воспоминания, мне придётся выслушать различные истории, и просмотр фотографий растянется на всю ночь. Именно поэтому я встал, засунул тяжёлую папку подмышку и, под огорчённый взгляд матери, отправился в свою комнату, на ходу пожелав ей спокойной ночи.

Едва оказавшись у себя, тут же нетерпеливо начал листать пожелтевшие страницы и довольно быстро нашёл снимки родителей, где они были запечатлены примерно в моём возрасте. Меня ждало разочарование — даже отдалённого сходства между нами не наблюдалось.

С чувством досады захлопнул альбом, но тут же снова открыл, взглянул на единственное сохранившееся фото бабушки и дедушки и окончательно понял, что мои ожидания не оправдались.

Время уже давно перевалило за полночь, и глаза слипались. Отложил тяжёлую папку с фотографиями, разобрал постель, разделся и блаженно растянулся на мягкой перине.

Только провалился в сон, как меня разбудил скрип половиц, звучащий особо громко в ночной тишине. Наверное, кто-то из родителей разгуливает по дому ночью. Перевернулся на другой бок, но сон безнадёжно ускользнул. Какое-то время ворочался, а как только уснул, то меня вновь разбудил мерзкий звук.

Всю ночь я практически не спал. Отец несколько раз вставал, и каждый раз я просыпался от гадского скрипа старых половиц.

Как только родители засуетились, я тоже поднялся с постели. Помятый и измученный бессонницей, вышел на кухню. Мать уже разводила какую-то стряпню, а отец сидел за столом и дул на чай, налитый в кружку огромного размера.

— Доброе утро. — буркнул я, налил стакан воды и залпом выпил.

— Сынок, что же ты в такую рань? Поспал бы ещё! — запричитала матушка.

— Ага, поспишь здесь! — с раздражением сказал я, а потом продолжил: — Я вот подумал, хочу пол поменять.

Мать ойкнула и осела на стул. Батя напротив взвился, в один прыжок оказавшись возле неё, начал кричать:

— Вот! Вот! А я тебе говорил нечего в этой Москве делать! Выучился бы на тракториста, да на бабе деревенской женился! А ты говорила, может, в люди выбьется! Выбился?

У матушки из глаз потекли слёзы. А я решительно не понимал, что случилось, и осторожно спросил:

— А что происходит?

Отец повернулся в мою сторону и гневно посмотрел.

— А ты вообще молчи! — зло сказал он, и, не дав мне вставить и слово, продолжил на повышенных тонах: — Даже родителей не постеснялся, расцеловал бы он мужика какого-то! Тьфу! — а потом повернулся к матери. — Внуков ждёшь? Дождалась?

— Ты чего? — спросил я, так и не въехав в ситуацию.

Отец продолжал бушевать.

— Да ты посмотри на кого ты похож: прилизанный, надушенный, аж противно! Вот такие руки должны быть у мужика! — орал батя, тыча мне в лицо пятерню с чёрными, от въевшейся мазутной грязи, ногтями. — Мать рассказала, как ты шмотки бабские примерял! Но и этого ему мало! Пол вздумал поменять!

Вдруг до меня дошла вся абсурдность ситуации. Сначала я чуть было не оскорбился, но потом меня пробило на смех. Я смотрел на красное лицо отца и хохотал.

— Не, ну ладно мать! Но ты‑то! — сквозь смех сказал я. — Спать не мог из‑за скрипа, вот и подумал, пока отпуск, пол перестелить надо!

Отец вмиг стушевался. Я понял, что он испытывает чувство стыда за неуместное поведение и сказанные на эмоциях слова. Немного потоптавшись, батя развернулся и вышел, бросив на ходу:

— Да ну вас!

Я посмотрел на матушку, которая поспешно отвела глаза.

— Ну вы даёте!

Чтобы немного разрядить обстановку, я решил избавить родителей от своего присутствия и съездить в районный центр — посмотреть материал и узнать, где в посёлке можно найти рабочих. Вернулся только к обеду, и мы сразу сели за стол. И мать, и батя старательно избегали встречаться со мной взглядом, а я лишь усмехался, глядя на их детское поведение. Чтобы переключить внимание с инцидента, я завёл сторонние разговоры.

— Вчера у Славки разбирали старые фото. Наткнулся на снимок Геннадия Васильевича в молодости и обалдел: он там вылитый Славка, прямо одно лицо.

— Ты для этого альбом попросил? — тихо уточнила матушка, не поднимая на меня глаз.

— Ага, только я на вас совсем не похож, — сказал я и решил пошутить. — Может, мы и не родные?

Мама вздрогнула, а отец побледнел. По их реакции получалось, что я попал в точку. Пауза затягивалась, и я не выдержал.

— Чего молчите? Рассказывайте!

Батя нервно сглотнул и заговорил:

— Нашему сыну месяц был, когда у него температура к вечеру поднялась, и он буквально за ночь сгорел. А утром я тебя на крыльце нашёл.

Отец замолчал, а мама тихо плакала. У меня в горле пересохло, и казалось, что родители меня разыгрывают.

— И что, вы меня усыновили? — наконец спросил я срывающимся голосом.

— Нет. Пару дней я незаметно выяснял по ближайшим посёлкам, не пропал ли у кого ребёнок, а потом мы Мишу похоронили, а тебя за него выдали.

Я не верил своим ушам. Мысли в голове лихорадочно прыгали, не позволяя осознать услышанное. Кое‑как собрав их в кучу, я спросил:

— Ну и где вы его…? — я даже не знал, как спросить.

— Так, в прихожей снял доски, яму вырыл и похоронили.

— Поэтому вы пол никогда и не перестилали, — догадался я.

Родители молчали. Я стремительно встал из‑за стола, вышел из дома, нащупал ключ в кармане и направился к машине. Мне нужно было подумать.

Дорога, как всегда, успокоила и привела мысли в порядок. В целом ничего страшного не произошло. Давно уже миновал нежный возраст, в котором подобное известие могло нехило тряхнуть и травмировать. Мне не на что было жаловаться. Никогда не чувствовал себя чужим; напротив, казалось, что родители душат меня своей любовью, и в подростковом возрасте чрезмерная опека даже раздражала.

Оставался ряд вопросов, и я уверенно повернул в сторону дома.

Прошло больше часа с того момента, как я покинул семейный очаг, но родители всё ещё сидели за столом. В помещении царила гробовая тишина, а в воздухе витала тревога. Твёрдым шагом я вошёл, сел на стул и накрыл своей ладонью мамину руку. Она подняла на меня заплаканные глаза.

— Сынок?!

Её голос выражал смесь вины и надежды.

— Всё в порядке. Вы мои родители. Я вам очень благодарен. Но я хочу прояснить для себя ряд моментов.

Близкие помолчали, а потом отец решительно сказал:

— Спрашивай.

Глубоко вдохнул и задал первый вопрос:

— Правильно ли я понял, что вы не знаете моих биологических родителей?

— Не знаем. Я во всей округе разнюхивал — нигде ребёнок не пропадал.

— А почему нельзя было официально похоронить младенца и усыновить меня?

Родители переглянулись.

— У нас ведь с Тамарой долго детей не получалось, а здесь Мишка наконец-то, — пояснил отец. — Мы с матерью испугались, что твои родители объявятся.

— Всю жизнь в страхе провели, думая, что за тобой придут и всё вскроется, — тихо произнесла мама. — Ты знаешь, по прошествии времени мы часто обсуждали, как смогли решиться на такой поступок. Это было как наваждение. Когда ты к нам попал, у тебя задний родничок ещё не затянулся, так мы и поняли, что ты с нашим Мишенькой почти в одно время родился. Я бы с ума сошла, если бы тебя отобрали. А так, в случае чего, свидетельство о рождении у нас на руках.

Мотивы родителей стали мне понятны, и я задал следующий вопрос:

— А зачем дома ребёнка похоронили? Как‑то не по‑человечески это.

Наверное, моё самообладание успокоило родственников. Морщины на лице разгладились, а голос у бати стал увереннее.

— Мы в восьмидесятом году в деревню приехали. Меня на трактор сразу определили, а Тамару в магазин бухгалтером, ну и дом дали. Но только жилплощадь‑то государственная была, в любой момент отобрать могли. Боялись, что загонит новый хозяин трактор на пахоту огорода, тут костяшки Мишутки и повылазят, а дом-то он и век простоит.

Я задумался. Да уж. Иной раз, докопавшись до правды, хочется закопать её обратно. Как‑то вмиг стало неуютно по соседству с прахом младенца.

— Может, продадите дом и ко мне переберётесь? — наконец спросил я.

Мать замахала руками и взволнованно сказала:

— Нет, что ты! С Мишенькой останемся. Да и старые мы уже, чтобы к городу привыкать. Всю жизнь в деревне.

Отец посмотрел на меня в упор.

— Ты сам знаешь, что всегда был для нас родным сыном, — заверил меня батя. Замолчал, подбирая слова, и добавил: — Уж ты уважь нас, когда умрём, косточки Мишутки вместе с нами похорони.

Я дал торжественное обещание. Но находиться в доме больше не мог. Сославшись на выдуманную причину срочного отъезда, я попрощался с родителями, которые всё поняли и не стали меня отговаривать, вышел на улицу и направился к машине. В голове крутились мысли: как теперь жить с этим откровением? Но одно я знал точно: эти люди по‑прежнему мои родители, и ничто этого не изменит.

Дорога предстояла длинная — девятьсот километров наедине с собой. Первые сто километров меня занимал вопрос: кто мои биологические родители и что побудило их подбросить меня чужим людям. Но в какой‑то момент неожиданная мысль так шандарахнула по мозгам, что пришлось остановиться.

Я думал о том, какова вероятность подобного стечения обстоятельств. Два грудничка, примерно одинакового возраста: один внезапно умирает, а второй из ниоткуда появляется на пороге...

Около часа я сидел, обдумывая этот вопрос. А потом решил выкинуть всю эту историю из головы, так как не испытывал потребности в выяснении своих родственных связей, и на моё отношение к родителям вряд ли что‑то могло кардинально повлиять.

Спустя десять часов, глубоко за полночь, я открыл дверь своей квартиры‑студии, вошёл и улыбнулся. На диване, вытянув стройные ноги, с бокалом шампанского сидела Айша. Несмотря на расставание, я так и не решился забрать у неё ключи от своей квартиры.

Приглушённый свет подчёркивал соблазнительные изгибы тела под шёлком платья, и от падающих теней лицо казалось совсем юным. В груди разлилось тепло. Девушка чувствовала свою власть надо мной и пыталась держать на коротком поводке. Но я не принимал правила её игры, диктовал свои, не в силах полностью прекратить эту связь.

Айша томно улыбалась, а я небрежно бросил, снимая обувь:

— А, Гюльчатай! Каким ветром?

Я постоянно делал вид, что забываю её имя. Девушка вскочила с дивана и нахмурилась.

— Ещё раз так меня назовёшь — заболеешь!

— Вот как. И чем же? — усмехаясь, спросил я.

— Переломом челюсти и сотрясением мозга! — весело ответила Айша.

Её смех заполнил пространство.

— Что ты здесь делаешь? — спросил я, подходя к девушке.

Та, глядя в глаза, ответила:

— Хотела тебя первой поздравить с повышением!

Я опять усмехнулся.

— Уже все в курсе?

— А то! Но, надо сказать, решение инвесторов не стало ни для кого сюрпризом. Это твой проект, ты его и должен вести! — произнесла Айша, поудобнее устраиваясь на диване и слегка откинувшись назад. — Я всё хотела спросить: почему ты его назвал «Палладиум», а не «Колыбель цивилизации»? Ну или, на худой конец, не «Ковчег»?

— Боже, какая пошлость! — рассмеялся я, плюхаясь в кресло напротив девушки.

— Ну, название ведь в честь священной статуи‑оберега, которая делала Трою неприступной крепостью? — Айша поднялась с дивана, плавно подошла и устроилась на подлокотнике моего кресла. Наклонившись ближе, она заглянула мне в глаза. — Всё ведь логично: космический город как форпост человечества в агрессивной среде космоса. Символ последней надежды, защиты и спасения.

Я не сдержал смешка:

— Нет, название — в честь итальянского архитектора Палладио. Его стиль основан на строгой симметрии, пропорциях и гармонии. «Палладиум» будет первой космической колонией на орбите Земли — международным проектом, шагом в будущее. А не вот эта вся апокалиптическая туфта про спасение цивилизации.

Айша фыркнула и закатила глаза:

— Боже, как скучно. Ни капли романтики!

— Зато без пафоса, — подмигнул я. — Представь заголовки: «Палладиум — шаг в будущее» звучит куда солиднее, чем «Ковчег: последняя надежда человечества».

— Ну и зануда же ты, — улыбнулась она, легонько толкнув меня в плечо.

Я подхватил её и усадил себе на колени.

— Как ты узнала, что я вернусь сегодня? Следишь за мной?

— Да, — не стала выкручиваться девушка. — А ты против?

Ухмыльнулся и провёл подушечками пальцев по бархатной коже бедра. Дыхание Айши сделалось прерывистым, губы растянулись в блаженной улыбке, а глаза заблестели. Она бессовестно меня дразнила, проверяя свои чары. Я это знал. Близость желанной женщины дурманила.

Поднялся с кресла, держа гибкое тело на руках. Прошёл несколько шагов, поставил девушку на ноги и открыл входную дверь. Она смотрела на меня непонимающим взглядом.

— Был рад повидаться, — сказал я, красноречиво давая понять, что пора на выход.

Айша фыркнула, запрыгнула в туфли и устремилась вниз по лестнице, стуча каблуками, а я крикнул ей вдогонку:

— Гуля, будешь проходить мимо, так проходи! Ой, в смысле, заходи!

— Да пошёл ты, козёл! — донёсся до меня раздражённый голос девушки откуда‑то с нижних этажей.

До исступления желал эту чертовку, но не упускал возможности щёлкнуть её по носу. Закрыл дверь и победоносно улыбнулся, а потом принял холодный душ и лёг спать.

Глава 2

Третий день я не мог прийти в себя после известия о выходе крупнейшей страны из международного проекта «Палладиум». Целый год был потрачен на разработку этапов строительства, а затем документы согласовывались и утверждались странами‑учредителями. Казалось, что все нюансы учтены и можно переходить на следующий этап — изготовление запчастей и оборудования.