Письма к Н. А. Чукмалдиной

Леонид Андреев
Письма к Н. А. Чукмалдиной

Через несколько дней я выхожу из клиники[2] и тогда с готовностью выполню Вашу просьбу – в уверенности, что она не имеет ни малейшего отношения к Вашему желанию «подурить».

Леонид Андреев
2

[3]

14 сент<ября> <1>910

Я не скажу тебе, к<а>к жадно с тобою встречи я ищу[4] – ты все равно не поверишь, Надеждочка! А это приблизительно верно, почти факт. Не знаю почему, но последнее время я упорно галлюцинирую твоими глазами – ты очень хорошо смеешься, Надеждочка! Будь это по телефону – я попросил бы тебя засмеяться, а будь ближе, напр<имер>, в Орле…

То сегодня мы поехали бы в Нарышкино[5]. По-е-хали!

Может же быть такая потребность: время от времени видеть тебя, хорошенькая моя прелесть, – это ужасно верно, хотя я и шучу. Вот говорю «моя», а ведь это же чепуха! Должно быть притяжательное, а только оно притязательное, и больше ничего. Но к<а>к бы это устроить: при посредстве только бумаги и только чернил поцеловать тебя?

Обещания свои я исполняю скверно, это правда, но не все и не всегда. Не писал тебе потому, что все лето был болен и, кроме того, была тоска. Ты знаешь, что это за штука? Скверная штука. Сейчас она прошла к<а>к и нездоровье (относительно, конечно), я работаю и живу. А живу – значит хочу поцеловать тебя, к<а>к не верти, а все к тому же приходишь. Может быть, ты хочешь, чтобы я писал о деле – но ей Богу, не могу. Это не легкомыслие, а самый сердечный, самый широкий тебе привет.

Скучное и тяжелое было у меня лето, Надеждочка. Один еврейчик описывал в сочинении, к<а>к проводил лето: «Лето провел скучно, а если раз ездил на лодке, – так что?»

Ну и я так же. Целых три лета пошли у меня к дьяволу, провалились в преисподнюю. И вот приходится переводить жизнь на зиму – это грустно. Влюбляться в комнатах, грустить в шубе, клясться перед люстрою – нет, когда приеду в Москву, мы отправимся кататься на Воробьевы. Или не хочешь ли в Петровско-Разумовское? Возьмем бутерброТов[6].

Газеты врут обо мне во всех направлениях: киевско-харьковском, московском, психиатрическом[7]. Но в Москву я приеду – это факт[8]. Когда? Должно быть в октябре. Тогда буду делать все полезное, ты удивишься. И не потому, что потому – а потому что с детства верю в твой талант. Это не шутка. И мне так нравится, что ты работаешь, действуешь. Постараемся, Надеждочка!

В деревне я сейчас один – ежели не считать семьи в 15 душ. Один в том смысле, что жена[9] за границей, будет лечиться месяца полтора – два. Конечно, навещают добрые женские души, но ты поверишь – я ни в кого не влюблен! Разве только в тебя немножко, но ты этому не верь. Пожалуйста, не верь мне ни на грош!

Ах, Надеждочка! Если бы взор мой был магнитен (от слова магнит), я навел бы его на тебя, и ты по проволоке прилетела бы сюда, и я взял бы тебя и немедленно, даже не распечатав, отослал бы назад! – Вру, голубчик.

Напиши мне получше что-нибудь. Скажи, что тоже влюблена немножко, а я тоже не поверю – и будет так весело!

 
«Твой» Л.

О Якове[10] не хочу говорить, очень печально. Много думал о нем, и хорошо, что ты мне написала о нем.

2С 25 января по 22 марта 1901 г. Л. Андреев находился на лечении от неврастении в клинике профессора Московского университета М. П. Черинова на Девичьем поле. В клинике Андреев продолжал писать фельетоны для газеты «Курьер», в которой в 1897 г. он начал работу как судебный репортер, закончил имеющий биографическую подоплеку рассказ «Ложь» (последняя редакция) и один из лучших своих рассказов «Жили-были».
3Настоящему письму предшествовало другое, нам неизвестное, посланное из Ваммельсу в июле 1910 г. У Т. А. Фохт хранился конверт от этого письма, на котором рукой Андреева написан адрес: «Заказное. Рига. Бильдерингсгоф. Большой проспект, пансион Фрэй. Надежде Александровне Чукмалдиной».
4Неточная цитата из цыганского романса Оскара М. Де-Бове на слова Н. Н. Белова (1901).
5Нарышкино – станция на Рижско-Орловской железной дороге, где Антоновы снимали дачу. В Нарышкино Андреев-гимназист со знакомыми ездил на прогулки. 15 сентября 1895 г. в письме к двоюродной сестре С. Д. Пановой он спрашивал: «Помнишь Нарышкино? <…> К<а>к все это мило, к<а>к далеко и какая грустная вещь – жизнь эта треклятая» (Фатов Н. Н. Молодые годы Леонида Андреева. М. 1924. С. 96).
6Так в тексте (прим. публ.)
7Речь идет о больно задевшем Андреева конфликте между двумя киевскими театрами – «Соловцов» и Бергонье – за право первой постановки в Киеве его пьесы из студенческой жизни – «Гаудеамус». Сначала Андреев намеревался передать новую пьесу театру «Соловцов» и вел переговоры с режиссером театра Дуваном-Торцовым, но сам не считал их законченными. Весной 1910 г., находясь на отдыхе в Крыму, поддавшись уговорам, передал право первой постановки «Гаудеамуса» театру Бергонье, что крайне обострило отношения автора с театром «Соловцов». 9 августа 1910 г. к Андрееву в Ваммельсу приехал И. Э. Дуван-Торцов, а на следующий день Андреев отослал труппе театра «Соловцов» телеграмму: «Очень рад известить, что вместе с Онушей и остальными студентами возвращаюсь к вам, чтобы вместе спеть „Gaudeamus“. Прошу передать горячий привет товарищам» (Киевские вести. 1910. 11 августа. № 215. С. 3). 16 августа 1910 г. Андреев, изменив свое решение, в письме режиссеру театра Бергонье А. Н. Кручинину предложил ставить «Гаудеамус» сразу двум киевским театрам (Киевская мысль. 1910. 17 августа. № 226. С. 4). Киевские театральные рецензенты в этой истории заняли по отношению к Андрееву враждебную позицию, называя его «коммерции художником» и «сутенером своего таланта» (Андреев Л. Мое объяснение: Письмо в редакцию. 5 сентября 1910 // Театр и искусство. 1910. № 37. С. 679). Премьера «Гаудеамуса» в театре «Соловцов» (постановка Я. Л. Лейн) состоялась 31 августа 1910 г., а первое представление в театре Бергонье (режиссер Н. Е. Савинов) – 1 сентября 1910 г. В Харькове первое представление состоялось 9 октября 1910 г. в Городском драматическом театре Н. Синельникова. Москвичи увидели «Гаудеамус» 21 сентября 1910 г. на сцене театра К. Н. Незлобина. Отзывы рецензентов на премьеры были отрицательными! главным виновником неудачи критики считали автора. Очевидный неуспех «Гаудеамуса» на сцене и некоторые другие неблагоприятные обстоятельства причинили писателю много огорчений. В печати распространился слух, что Андреев заболел острым нервным расстройством. Этот слух опровергла жена Андреева в разговоре по телефону 29 августа 1910 г. с редактором «Обозрения театров» И. О. Абельсоном («Обозрение театров». 1910. 30 августа. № 1159. С. 17). Сам Андреев в письме редактору газеты «Утро России» А. П. Алексеевскому с грустной иронией просил поддержать «этот слух, будто я сошел с ума: как сумасшедшего, они будут бояться меня и дадут мне, наконец, спокойно работать». Под крупным заголовком «Сумасшествие Андреева» письмо появилось в «Утре России» 5 сентября 1910 г. (№ 242). В редакционном примечании прозрачно намекалось, что инсинуатором ложного слуха является газета «Новое время».
8Андреев предполагал приехать в Москву на генеральную репетицию и премьеру «Гаудеамуса» в театре К. Н. Незлобина («Театр». 1910. 21 сентября. № 697. С. 10). Поездка не состоялась.
9Андреева (урожд. Денисевич, в первом браке Карницкая) Анна Ильинична (1885–1948), вторая жена Андреева. Они венчались в Ялте 20 апреля 1908 г. (Крымский вестник. 1908. 30 апреля. № 97). Гостивший у Андреева в Ваммельсу А. С. Серафимович сообщал И. А. Белоусову 30 сентября 1910 г.: «Анна Ильин<ична> уже месяц за границей в Швейцарии в санатории – у нее ожирение сердца» (Серафимович А. С. Собр. соч. Т. 7. М. 1960. С. 452).
10Антонов Яков Александрович – гимназический товарищ Андреева, брат Надежды Александровны. После окончания Военной академии в Петербурге – военный инженер. Строил форт на Амуре и Маньчжурскую железную дорогу. Убит хунхузами во время купания в Амуре. Похоронен на военном кладбище в Хабаровске.
Рейтинг@Mail.ru